ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Виленский) Михаил Николаевич.


МУРАВЬЁВ (Виленский) Михаил Николаевич.

Сообщений 31 страница 39 из 39

31

https://img-fotki.yandex.ru/get/98971/199368979.28/0_1dfaba_6a50bb99_XXXL.jpg

32

https://img-fotki.yandex.ru/get/120031/199368979.28/0_1dfabc_ebad4ebe_XXL.jpg

М.Н. Муравьёв-Виленский.

33

Памятник "усмирителю" польского мятежа 1863 года.

https://img-fotki.yandex.ru/get/97201/199368979.28/0_1dfacb_ecb048c8_XXXL.jpg

8-го ноября состоялось в Вильне торжественное освящение и открытие памятника графу М. Н. Муравьеву, знаменитому усмирителю польского мятежа 1863 года. На торжество это, происходившее по особому Высочайше утвержденному церемониалу, собрались не только представители северо-западного края, но и очень много высокопоставленных лиц из Петербурга и Москвы; в числе присутствовавших были родственники покойного — министр иностранных дел М.Н. Муравьев и министр юстиции А. В. Муравьев, министр внутренних дел И. Л. Горемыкин, государственный контролер Т. И. Филиппов и др.

В 8 часов утра раздался во всех церквах Вильны звон к  ранней божественной литургии. В кафедральном Свято-Николаевском соборе за литургиею присутствовали депутации от крестьянских обществ всего северо-западного края, в лице волостных старшин, старост и сотских при своих мировых посредниках; некоторые из этих представителей состоят на службе со времени управления краем гр. М. Н. Муравьевым.

Вся местность от Дворцовой площади по направлению к  площади Кафедральной, Замковая и Большая улицы до самого Николаевского кафедрального собора были заняты выстроившимися войсками со знаменами и музыкой. В 10 часов раздались три пушечных выстрела, возвестившие начало церемоний. От всех церквей города в собор направились отдельные крестные ходы. Прибывшие запрестольные кресты и хоругви расстилались длинною лентою по пути крестного хода по сторонам воспитанников средне-учебных заведений Вильны, депутаций от крестьян, представителей от судебного ведомства, межевого департамента, учебного округа и акцизного и др. ведомств. После объезда войск  командующим войсками виленского военного округа и виленским, ковенским и гродненским генерал-губернатором генерал-адъютантом В. Н. Троцким, ровно в 11 часов раздался торжественный звон с колокольни кафедрального собора, подхваченный всеми виленскими храмами, и из собора двинулась процессия в таком порядке: хор семинарских певчих, хор архиерейских певчих, три диакона со св. иконами, за которыми следовали священники по два в ряд, протоиереи, три архимандрита и во главе духовенства, облаченного в ризы из золотой парчи, шествовали с посохами рядом два викарных епископа литовской епархии, преосвященные:
Иоаким, епископ брестский, и Михаил, епископ ковенский.

За духовенством следовали офицеры, не участвовавшие в строю, и заслуженные чиновники. Пение певчих, звон колоколов, звуки гимна «Коль славен», исполнявшегося хорами полковых музык  разных военных частей, все это сливалось в нечто великое, грандиозное до самой Дворцовой площади, где этот величественный крестный ход был встречен у памятника гр. М.Н. Муравьева, причем из дворцовой церкви вышел встречный крестный ход старшего городского и военного духовенства, во главе с высокопреосвященнейшим Ювеналием, архиепископом литовским и виленским, при хоре дворцовых певчих. Духовенство вошло для совершения водосвятия в сень, по правой стороне которой устроены были навесы для высоких гостей из Петербурга. Вокруг памятника расположились разные депутации, а на площади рота 101-го пех.пермского полка, шефом которого был гр. Муравьев, и виленское юнкерское пехотное училище. По окончании водосвятия, архиепископ Ювеналий, при пении певчими «Спаси, Господи, люди Твоя», обошел вокруг памятника, окропляя его со всех четырех сторон св. водою, затем произнес речь о деятельности гр. Муравьева, начавшейся с Бородинского поля и закончившейся в 1865 году в Вильне.

Затем провозглашено было многолетие Государю Императору Николаю Александровичу, Государыням Императрицам, Наследнику Цесаревичу и всему Царствующему Дому, Св. Синоду, синклиту, сотрудникам гр. Муравьева, создателям памятника ему и жертвователям, воинству и всем православным христианам. При пении певчими «вечной памяти» войска взяли на караул, и музыка заиграла «Коль славен», а с Замковой горы последовали три пушечных выстрела. Затем крестный ход направился обратно в собор. В крестном ходу участвовало до 100 священников, прибывших из всех четырех епархий: литовской, минской, могилевской и полоцкой; Вся церемония.закончилась в 12/2 часов дня. Памятник  М.Н. Муравьеву, сооруженный по проекту художника Грязнова, находится на Дворцовой площади, против генерал-губернаторского дома. Основанием памятнику служат две широкие шлифованные гранитные ступени. Высокий четырехугольный гранитный пьедестал суживается кверху и, обвитый лавровыми гирляндами, составляет подножие бронзовой статуи графа М. Н. Муравьева. На всех четырех сторонах пьедестала желто-бронзовые надписи и изображения. На лицевой стороне, обращённой к  зданию мужской гимназии, — сверху огромный герб рода Муравьевых с Высочайше пожалованным ему девизом: «Не посрамим земли родной». Под гербом надпись: «Граф М. Н. Муравьев. 1863-1865» (годы управления им северо-западным краем); на правой стороне — «Родился в 1796 г.»; на левой — «Скончался в 1866 г.»; на задней стороне-карта северозападного края.

Статуя, высящаяся на пьедестале, изображает графа М. Н. Муравьева во весь рост, в общегенеральском сюртуке, с непокрытою головой и несколько согнутою спиной; он стоит, опираясь правою рукой на палку, с которою никогда на расставался (вследствие преклонного возраста и полученной под Бородином раны в ногу), а левая лежит на эфесе сабли.

Текст из журнала "Нива" №47 за 1898г. стр.940а, 940б.

34

https://img-fotki.yandex.ru/get/119695/199368979.28/0_1dfac9_ce646dca_XL.jpg

Л.А. Тихомиров
Варшава и Вильна в 1863 г.

1

В истории русско-польских отношений 1863 год занимает одно из самых видных мест.

Это был год кульминационного развития польского мятежа и год, когда мятеж сразу рухнул, как только выступил на историческую арену действия М.Н. Муравьев-Виленский.

Однако же центральная эпоха русско-польского столкновения для многих доселе покажется столь загадочной, как и сама фигура Виленского "диктатора". Эта внушительная фигура, как на камне, врезалась в воображение современников и в память потомства. Но граф разделяет поныне судьбу многих крупных исторических деятелей, сила действия которых, чаруя одних, возбуждая проклятия других, как бы заслоняет у всех спокойное понимание самого ее содержания. А между тем понятно, что лишь содержание силы способно придать ей историческое значение...

Загадочность 1863 года доходит до многих до того, что они спрашивают даже: действительно ли М.Н. Муравьев был усмирителем мятежа? Нужен ли был бы М.Н. Муравьев, если бы у нас в Вильне был второй граф Ф.Ф. Берг? Этот вопрос может показаться странным и, однако, его делали...

Между тем для современников решающее значение графа Муравьева было совершенно ясно. Он, и никто другой, считался усмирителем мятежа. Варшавский Ржонд понял далекого Виленского врага после первых же ударов и, не довольствуясь посылкой целого отряда собственных убийц (в том числе известного Беньковского), прибег к такой совершенно экстраординарной мере, как назначение 25000 р. вознаграждения кому бы то ни было, кто убьет графа...

"Дадут больше", - только и промолвил граф Муравьев, услыхав объявление ржонда. И, действительно, наверное бы дали больше, если бы не наступило так быстро время, когда уже заговорщикам ни о каких наступательных действиях невозможно стало и помышлять.

Столь же ясно было решающее значение М.Н. Муравьева во впечатлении русских людей. Его все признали главой. Он вдохнул во всех силу и веру. Масса народа также отнеслась к нему очень быстро, как к народному начальнику. Даже крестьяне-поляки Августовской губернии, не входившей в его область, прислали к нему депутацию с просьбой присоединить их губернию ко вверенному ему краю. И граф Муравьев занял своими войсками чужую губернию раньше, чем получил на то разрешение. Несколько позднее он точно так же занял два соседних уезда Плоцкой губернии. Общепризнанный авторитет Муравьева, как главы усмирения, пропитывал собой воздух мятежного края, побуждая к действию и Варшаву, и Киев. Виленский генерал-губернатор вмешивался и в петербургские дела. Его настояниями была разрушена польская организация в столице. Против него ворчали, строили козни, и все-таки - он заставлял идти за собою. А между тем известно, что в Петербурге власть графа с начала до конца висела на волоске. Он был призван скорее как нечто неизбежное, нежели желательное, наподобие того, как было в 1812 году с Кутузовым.

На первый взгляд, во всем этом есть какая-то странность. Начать с того, что мятеж был польским. Его настоящий очаг, его источник силы и центр составляла Варшава. Почему же Виленский генерал-губернатор явился столь страшным для мятежа, почему он, а не кто другой, усмирял мятеж... Почему, наконец, это было сделано не из Варшавы, а из Вильны?

Как объяснить себе поразительно быстрое изменение всего положения дел с появлением Муравьева?

Не следует забывать, что в 1863 году Россия переживала скорее русский, чем польский кризис. Ряд ошибок с 1856 года привел нас к такому положению, что русское дело казалось проигранным. Таково было впечатление бунтующих поляков, таково было мнение вяло защищающихся русских; так, наконец, начали смотреть даже державы Западной Европы.

Но вот явился на сцену действия М.Н. Муравьев, и через 2 месяца - столь же единодушно - поляки, русские и Западная Европа начинают убеждаться, что перед ними разыгрывается не русский, а польский кризис.

Как случилось это превращение? Политика Варшавы, господствовавшая до 1863 года, и политика Вильны, ее затем сменившая, дают ключ к уяснению этого ряда вопросов.

2

Противоположение тогдашней политики варшавской и виленской, в общем, - это противоположение политики узко "административной", специфически "петербургской", безыдейного "управления", "ведения дел", и политики национальной, знающей свои исходные пункты в исторической реальности и свои цели, совпадающие с целями национальной будущности России.

Эта безыдейная "петербургская" политика появилась в Варшаве вовсе не с 1856 года. Грозная рука графа Паскевича сдерживала Царство Польское в редком спокойствии. Но далее этого наместник точно так же не шел. Его упрекали даже впоследствии, что он "ополячил Польшу".

Во всяком случае, к 1856 году Польша оставалась той же Польшей, со всеми историческими фантазиями, со всем своим легкомыслием, с обычным преобладанием элементов беспорядка над элементами устойчивого развития.

Новое царствование сразу и без малейших оснований возбудило в Царстве самые преувеличенные ожидания. Когда Государь посетил Варшаву в мае 1856 года, Его приняли восторженно, потому лишь что ожидали от Него каких-то особых льгот, введения Органического статута или чего-либо подобного...

Нельзя по этому случаю не отметить факта, резко отделяющего "петербургскую" политику от исторического гения русских Государей. Подобно тому, как император Николай I явился "первоначальником" русского дела в Западном крае, император Александр II первый выставил истинно русскую программу в Варшаве.

Как ни был тронут Государь выражавшимся ему чувством преданности, однако именно в это время он заявил Царству программу политики, в высшей степени благосклонной, но в то же время глубоко проникнутой исторической идеей русско-польских отношений. Речь 11 мая 1856 года останется навсегда документом, показывающим, как высоко стоял лично Император Александр II над своими помощниками. Ничего столь ясного не формировал до него никто из русских людей, не говоря уже о поляках. В самом деле, программа, начертанная Государем, давала полякам забвение прошлого, обеспечивала им заботу Государя о благе их наравне с русскими, но в то же время требовала отказа поляков от мечтаний ("point des reveries" (Не нужно мечтаний (фр.))) и указывала им не только государственное единение, но полное слияние с остальными народами Империи.

К сожалению, голос русского Государя прозвучал в 1856 году как глас вопиющего в пустыне Российской Империи. Ни поляки, ни русские исполнители предначертаний Государя не оказались способны их понять.

Поляки только и жили мечтами о прошлом, о Польше от моря до моря, о своей обособленности и автономии. Русские же государственные люди не имели просто никакой идеи в отношении польской политики.

При Паскевиче такой идеей было внешнее спокойствие и беспрекословное повиновение. Но забвение прошлого, объявленное Государем, и общий либеральный дух, охвативший Петербург, естественно упраздняли политику Паскевича. Что же новый наместник, и вечно колеблющийся князь М.Д. Горчаков, привносил вместо упраздняемых "ежовых рукавиц" прошлого? В идейном смысле совершенно ничего. "Царство Польское" в Российской империи было сплошным "вопросом". Князь же Горчаков начал просто "править", "вести дела", как будто вокруг него не было ровно никаких "вопросов". Эти "дела" велись благодушно, снисходительно, с теми неистощимыми поблажками, которыми "петербургская политика" проникается каждый раз, когда снимает ежовые рукавицы. Поляки получили амнистию. Им разрешено было печатать в Варшаве Мицкевича, до тех пор находившегося под строгим запретом. Им разрешили говорить о их нуждах, им разрешили кажущиеся невинными организации, как знаменитое Земледельческое Общество. Администрация благодушно и равнодушно смотрела на появляющиеся выходки оппозиционного и "польско-патриотического" характера. Полиция стала приходить постепенно в полный упадок и никому ни в чем не мешала.

Какую идею все это несло в себе?

Никакой. Это было "примирение", не разбирающее с чем оно мирится, одинаково благодушное к друзьям и врагам...

Поставленная Государем программа не только "слияния", но даже "единения" была немедленно забыта. Не вспоминали о ней ни поляки, ни русские. Поляки начали понемножку предъявлять свои желания, русские - понемножку исполнять их.

Но все это сразу отклонилось от идеи единения и слияния к совершенно противоположным требованиям обособленности в языке, управлении, учреждениях в смысле национально-польской автономии.

3

Если бы варшавская (она же и петербургская) политика с 1856 по 1863 годы имела хотя какую-нибудь идею, то есть знала, куда она хочет идти, - она без труда заметила бы, что из данного положения без осмысленного противодействия ему нет другого исхода, кроме революции. Но политика наша "своих" идей не имела, а потому просто плыла по течению, создаваемому тем, кто имел свою идею, то есть полякам. Вся наша политика сводилась к тому лишь, чтобы как-нибудь оттянуть удовлетворение желаний поляков. Удовлетворить их в возможно вредной для России степени и, наконец, - кротостью, мягкостью, уступками предотвращать недовольство и раздражение поляков. Все это, как легко было бы и предвидеть, давало прямо противоположные результаты.

Поляки ни на одну минуту не задумались над указанной Государем программой единения и слияния. Нельзя их за это и обвинить. Программа эта была русская, а не польская. Русские, стало быть, должны были встать во главе ее практической разработки, но ничего подобного не сделали. В то же время мы открыли полякам фактическую свободу действия. Естественно, что они пошли в своем действии туда, куда влекли их собственный исторический инстинкт и собственная историческая природа.

В Польше немедленно началась группировка общественных элементов по внутреннему сродству. Мы никому не мешали. Явились "белые", со своим Земледельческим Обществом. Явились либерально-буржуазная "Рессурса" (выросшая из купеческого клуба). Явились многочисленные кружки "красных". Эти, положим, принуждены были действовать тайно, но в сущности ничего от того не теряли, потому что начальство их почти не трогало. Если в Варшаве были аресты, то почти исключительно вследствие демонстраций; собственно же организация имела возможность производиться совершенно спокойно. В 1861 году, когда белые собрали свой "вальный съезд" в Варшаве и выбрали "делегацию", которая должна была руководить их партией, красные, недавно собиравшиеся на съезде Мирославского в Гомбурге (Гессенском), решили составить свой "вальный съезд" также в Варшаве и сделали это совершенно беспрепятственно, тоже выбрав "делегацию". Оба эти партийные "правительства" действовали в Царстве едва ли не с большей легкостью и удобствами, нежели правительство русское.

То же самое происходило в "Литве".

Поляки делились на партии, сходились, расходились, заключали союзы и ссорились между собой. Но в одном они совершенно сходились. Они хотели не "единения", не "слияния" с остальными народами империи, а стремились к реставрации исторической польской идеи, хотели собственной самостоятельности и владычества над русскими во всех пределах Речи Посполитой. Никогда они, в то время, нас в этом отношении не обманывали. И белые и красные всех оттенков совершенно ясно говорили, чего они хотят. В этом отношении заслуживает, между прочим, высокого внимания записка известного Сераковского. Это настоящее историческое credo поляка. В нем он, между прочим, заявляет:

"Если бы к Российской Империи принадлежало только так называемое Царство Польское, вопрос польский не представлял бы особенных затруднений... Между тем, если вникнуть в дело, оказывается, что польский вопрос едва ли не самый важный изо всех вопросов, решение которого предстоит Европе"...

Почему это?

"Причина этого, - отвечает Сераковский, - так называемые западные губернии... Нынешнее Царство Польское составляет только часть великого целого - бывшей Речи Посполитой".

Затем, всячески унижая русскую идею и возвеличивая польскую, Сераковский указывает совершенно верный исторический факт, что "в западных губерниях встречаются две цивилизации, две народности". "Подобные встречи причиняют обыкновенную борьбу". Сераковский указывает, что борьбы можно избегнуть только "федерацией"... Вот и все "единение", какое допускали поляки.

Но и такое "единение" они допускали, в сущности, только как военный маневр. Они прекрасно понимали, что оно невозможно, и все рассчитывали так или иначе вырвать у России ее области. Одни, белые, шли к этому постоянно, стараясь избегнуть открытого восстания. Другие, красные, всячески вызывали восстание, ободряемые видимыми признаками русского бессилия. Но Польша, как самостоятельное целое, владеющее Литвой, Белоруссией, Украиной, - одинаково оставалась их общей целью.

Громадная манифестация в честь Люблинской Унии против Ковно, где на глазах наших властей братались "представители" Литвы и Польши; такая же манифестация у Городли для заявления соединения Польши и Руси, - все это уже в 1861 году ясно показывало стремления поляков. Требование присоединения к Царству Польскому осмеливались, наконец, прямо выразить Государю в своих адресах дворянства Подольской и Минской губерний.

Вот к чему шли поляки. К чему же шла наша Варшавская политика? Соглашалась ли она на требование? Нет. Мешала ли она ему? Тоже нет. Она только старалась всех "успокоить", "примирить", ничего не дать и всех этим удовлетворить.

35

https://img-fotki.yandex.ru/get/194541/199368979.28/0_1dfabb_7dc0531f_XXXL.jpg

4

Ничего не может быть прискорбнее для русского самолюбия, как воспоминание об этих годах, с 1856 до 1863. Здесь трудно даже обвинять отдельные личности. Тут сменился длинный ряд управителей края: Горчаков, Сухозанет, граф Ламберт со злополучным Герштенцвейгом, Лидере... Не говорю о последнем периоде, когда владычествовал Велепольский. Не было в Варшаве недостатка в людях и очень энергичных, хотя, к сожалению, на второстепенных местах. Но никакая смена лиц, умов и энергий не могла принести изменения в общем ходе событий, потому что здесь с польской стороны неудержимо развивалась действительно историческая идея, глубокая, тысячелетняя... С нашей же стороны была лишь идея административная.

Поляки организовывались, делали манифестации, сначала робко, потом все смелее. Мы то давали им отпор, то пускались в поблажки. Эти поблажки были иногда возмутительны, как, например, допущение "делегации" Рессурсы, на 40 дней затмившей официальную полицию, или - допущение Земляческого Общества превратиться чуть не в национальное представительство. Эти поблажки были так непостижимы, что сами повстанцы, как Авейде, впоследствии заявляли, что мы несем нравственную ответственность за мятеж. Но ведь мы не всегда были кротки и уступчивы. Иногда, приведенные, наконец, в отчаяние все растущей дерзостью поляков, их оскорблениями, их готовностью чуть не забрать нас живыми в плен, - варшавские политики очень огрызались. 8 апреля 1861 года Хрулев, давно кипевший стыдом за русское имя, открыл на улицах Варшавы такую пальбу, что перестрелял 200 человек. Два раза в Варшаве было объявлено военное положение. Но все это не имело ровно никакого значения. Конечно, при первом проявлении серьезной энергии с нашей стороны, поляки смирились. Водворялась тишина. А потом - мы все-таки не знали, что делать, и потому понемножку снова начинали уступать, то есть давать в ничтожных дозах то самое, что хотели поляки, то, что их от нас обособляло и давало им общественную организацию, способную вести это обособление дальше. Все это было неизбежно, пока у нас не было идеи, ибо положение безыдейное есть положение бессмысленное. Высокознаменательный факт, что мы, именно мы, а не поляки обрадовались маркизу Велепольскому, который возвел в систему постепенное укрепление польской силы. Поляки, напротив, с характерным легкомыслием отвертывались от этой системы и ненавидели Велепольского более, чем русских. На его жизнь было даже два покушения...

Итак, никакой своей идеи мы не умели дать Варшаве. Мы старались только ослабить притязания польской идеи, но раз давши полякам нравственный перевес над собой, не могли, конечно, избежать последствий этого перевеса. Сила поляков росла, росла их самоуверенность, а с ней и дерзость. Мы же, раз отрешившись от своей идеи в политике, естественно, могли лишь понижаться все более и, в конце концов, возложив все упования на маркиза Велепольского, собственное внимание устремили на чисто внешнее поддержание порядка, потеряв даже силу следить за подкладкой манифестаций. Безыдейность власти и ее колебания так деморализировали всех, что громаднейший, когда-либо бывший на свете, заговор оставался для властей невидимым и не возбуждал их внимания.

Опубликованная переписка 1861 - <18>62 годов Государя с наместниками и властями Варшавы наполнена сведениями о демонстрациях.

Государю тщательно докладывают о всяком ничтожном сборище; не забывают отметить с радостью, если в городе было все спокойно... Но о заговоре - ни слова.

Между тем многочисленные организации возникли в крае уже в конце 50-х годов. С мая 1861 года началось сплочение их в одну крупную силу. В августе 1861 года была выбрана "делегация" красных. Затем началась вербовка повстанцев. К 1862 году в списках Ржонда Народовего состояло 25000 человек, готовых идти в бой, распределенных в различных воеводствах, на которые Ржонд разделил Польшу, имея всюду своих начальников. Уже закупалось оружие, а мы - почти не знали о самом существовании заговора, сажали в цитадель мальчишек, демонстрирующих по костелам, и не замечали 25000 армии, со всем штабом и складами оружия! Ирония судьбы решила, чтобы последнюю искру мятежа бросил никто другой, как Велепольский.

Маркиз Велепольский, преследуя свою систему постепенного мирного восстановления Польши, более всего боялся внешних проявлений мятежа, способного вызвать правительство из апатии. Под его-то влиянием решен был знаменательный "набор", объявленный в октябре 1862 года. Сам по себе этот набор, 10000 человек, конечно, был неотяготителен для края, но он должен был быть произведен исключительно среди городского населения.

Велепольский рассчитывал таким путем ослабить толпу городской вольницы, чересчур разбушевавшейся и каждую минуту способной компрометировать его тонкие комбинации. Но мера привела к совершенно обратным результатам. Ржонд Народовый решился выступить открыто и объявил, что он не допустит до набора.

Перчатка была брошена. Не могло отступить правительство, не мог отступить и Ржонд. Впрочем, по существу это не имело значения. Мятеж был решен, и вопрос о наборе лишь немного ускорил восстание, побудивши Ржонд начать его с силами менее организованными, нежели он желал.

5

Любопытно, что и мы, даже при этом выступлении Ржонда в качестве польского правительства, все-таки ничего не предвидели. Изменническое пособие мятежу со стороны нашей собственной администрации польского происхождения, в руках которой мы оставляли край, - было так ловко, что в этот решительный момент, когда уже началось бегство "до лясу" и банды Ржонда по всем "воеводствам" поспешно вооружались, - мы все-таки ничего не знали и не видели. Наши разбросанные войска не получали никаких инструкций, ничего не ждали и потому были захвачены врасплох.

Когда с 3 на 4 января 1863 года нами был произведен упомянутый набор, Ржонд немедленно же назначил на 10 января восстание, и в ночь с 10 на 11 января совершенно неожиданно на наши войска произведены были нападения банд в 10 пунктах (Полоцк, Плонск, Едльня, Бедзентнын, Шидловец, Любартов, Кодень, Родин, Сточек). Мы, следовательно, до самого начала военных действий не замечали такой организации, которая способна была в 5 дней мобилизировать свои банды для внезапного одновременного действия почти на всем протяжении Царства!

Начались военные действия. В исходе их, казалось, трудно было сомневаться. Повстанцы бились храбро и действовали, по признанию военных писателей, с большой сообразительностью. Но мы при всем хаосе в наших действиях, имели 90000 регулярного войска против 25 - 30 тысяч плохо вооруженных волонтеров. Ржонд совершенно разумно приказывал уклоняться от открытого боя. Тем не менее, наши войска успели принудить повстанцев в течение января, февраля и марта к 40 боям, в которых банды были, казалось, совершенно рассеяны.

И что же? На деле оказалось совершенно не то. Рассеянные банды возрождаются, усиливаются, появляются в новых местах. Ржонд народовый получил характер какого-то действительного правительства, воюющей стороны, он почти признается Европой, и, в довершение всего, восстание, опять же совершенно неожиданно для нас, переносится, кроме Царства, в Литву и Белоруссию. В Литве мы уже также ничего не видели, как и в Петербурге. А в белорусских и литовских губерниях давно образовались тоже два Ржонда - "белых" и "красных". Они уже вступили в союз с Ржондом Варшавским. В Петербурге организация Огрызко и Сера-ковского насчитывала более 1000 членов, имея свои отделения по всей России. Она находилась в тесной связи с Вильной... А мы нигде ничего не видели, и все повсюду оказывалось "совершенно неожиданным". Край, при благодушном управлении В.И. Назимова, был в довершение беды почти без войска. Здесь совершенно ничего не ожидали, и хотя войска разгоняли банды, но в общей сложности мы с изумительной быстротой оказались владеющими лишь городами. Литовский отдел Ржонда, имеющий резиденцию в Вильне, - оказался господином громадного края.

И мудрено ли видеть такой исход? Наши администраторы теперь возились с бандитами, как прежде возились с манифестациями. Они видели только результаты. Но ту силу организации, которая формировала банды, они не умели заметить, не говоря уже о их бессилии воздействовать на дух, порождавший организацию.

Положение стало прямо критическим.

Поляки сознавали себя победителями. Победителями их считала и Европа.

Наше бессилие казалось столь явным, что 5 апреля Франция, Англия и Австрия осмелились прямо вмешиваться в наши дела с официальным посредничеством между нами и Польшей. Они требовали полной амнистии, введения представительного правления в Польше, признания польского языка официальным.

Князь A.M. Горчаков старался оттянуть категорические требования, способные превратиться в ультиматум. Но к чему вели оттяжки?

Амнистия действительно была дана полякам 31 марта, в первую же минуту, где можно было иметь хоть призрак победы над бандитами. Но Ржонд отвечал, что поляки взялись за оружие не для амнистии, а для освобождения отечества... За русский язык мы тоже не особенно стояли. Уже в октябре 1862 года речь наместника государственному совету Царства была произнесена по-польски. Да и вообще мы были близки к тому, чтобы махнуть рукой на "Царство"...

Но "Царство" тянуло за собой Литву!..

В предвидении возможной высадки Французских войск в Курляндии, Сераковский предпринял отчаянную экспедицию на Север, которая при удаче могла иметь роковое значение для России. Дерзость поляков и наше бессилие были так велики, что повстанцы, под покровительством местного жандармского начальника (поляка), замышляли овладеть Динабургом и, по свидетельству М.Н. Муравьева, легко могли бы это сделать, если бы безрассудное нападение графа Плятера на русский военный транспорт не разоблачило преждевременно этих планов...

Положение казалось безвыходным. Не умея справиться с поляками один на один, что стали бы мы делать при вооруженном вмешательстве держав?

6

Но в это критическое время, когда варшавско-петербургская политика довела дело до кризиса, выступает на сцену действия Россия, русский дух. В' апреле месяце оскорбленное и встревоженное патриотическое чувство вызывает ряд русских демонстраций. Из Петербурга, из Москвы, изо всех мест, начинают являться верноподданнические адресы в ответ на дерзость Польши и Европы. Раздался громкий голос М.Н. Каткова, ставшего трибуном России. Этот порыв русского чувства, столь понятный сердцу Государя, произнесшего упомянутую речь 11 мая 1856 года, выдвинул вперед и М.Н. Муравьева.

"Ввиду европейского напора и могущих быть военных действий, - рассказывает М.Н. Муравьев, - в апреле 1863 г. был вызван в Петербург знаменитый брат его, Карский герой". Речь шла о защите Балтийского берега. В беседе с Н.Н. Муравьевым Государем было принято и другое важное решение: послать в Вильну М.Н. Муравьева, вместо Назимова.

Почему именно в Вильну, а не в Варшаву? Быть может тут имели влияние кое-какие личные соображения, а более всего, вероятно, именно потому, что о Царстве Польском, по свидетельству М.Н. Муравьева, "уже и речи не было". Думали о спасении "Литвы". Государь, предлагая М.Н. Муравьеву Виленское генерал-губернаторство, "рассказывал обо всех Своих опасениях относительно возможности удержать за нами Литву, особенно при европейской войне, которую должно ожидать после сделанных нам угроз Францией и Англией". Согласившись на желание Государя, М.Н. Муравьев, однако, высказал ему заранее, что петербургские деятели будут ему не помогать, а мешать, и, выяснив свою систему, требовал, чтобы Государь настоял на принятии этой системы и в Царстве. "Необходимо, - говорил он, - чтобы как в западных губерниях, так и в Царстве, была одна система, т.е. строгое преследование крамолы, возвышения достоинства русской национальности и самого духа в войске". Относительно западных держав М.Н. Муравьев также требовал "решительного отпора".

Государь вполне согласился с мнением М.Н. Муравьева, хотя последнего буквально в тот же день уже начали стараться подорвать у Государя.

Вообще, как и предвидел М.Н. Муравьев, его борьба с либеральствующими и бюрократствующими петербургскими деятелями была и осталась наиболее трудной частью выпавшей на его долю задачи.

Как бы то ни было, система, так быстро умиротворившая мятеж, принадлежит никому иному, как М.Н. Муравьеву. Ее распространение на Царство Польское - было вытребовано им же. Наконец, его инициатива решила - хотя не сразу, а лишь после быстрых его успехов - энергический отпор наш европейским притязаниям.

7

Здесь было излишне входить в описание действий М.Н. Муравьева. В общих чертах они всем известны, в подробностях же для изложения своего потребовали бы особого тома. Но теперь время поставить себе вопрос: в чем же состояла сама сущность совершенного Муравьевым дела и секрет его успеха, который поставил Вильну во главе усмирения мятежа?

Как мы видели, некоторые частности событий, как многое в истории, зависели от простой случайности обстоятельств. При несколько иных условиях (если бы, например, нам угрожала Германия, а не морские державы) М.Н. Муравьев, вероятно, мог быть назначен не в Вильну, а в Варшаву. Существо дела, определившее исход русско-польского столкновения 60-х годов, нимало не изменилось бы от того, где бы начал Муравьев действовать. Конечно, из Петербурга он мог бы еще более развить свою систему, если бы Петербург 60-х годов был совместим с присутствием таких людей во главе управления.

Случайность личных отношений и временных условий определила назначение М.Н. Муравьева именно в Вильну. Но он принес с собой, в своей личности, ту систему действия, которая подсказана была ему его глубоким русским инстинктом, его редким пониманием сущности русско-польских отношений, его умом, математическая ясность которого сочеталась с столь же редкой энергией характера.

Эта ясность и продиктовала усмирителю мятежа его крутые меры. Смешны толки о какой-то жестокости М.Н. Муравьева. Его система была, прежде всего, обдуманна. Люди его калибра и его закалки делают то, что нужно. Лично, по всем свидетельствам, человек очень добродушный, - он, если нужно, не останавливался перед строгостью, и, если нужно, был краток, хотя бы это в данном случае противоречило его личному чувству. В начале деятельности нужны были меры крутые, терроризирующие, но М.Н. Муравьев немедленно их прекратил, как только его рассуждение показало возможность и даже пользу этого прекращения. Сама энергия действия была им развернута в такой усиленной степени потому, что это, как показал его трезвый математический ум, было при данных условиях необходимо.

Не следует, впрочем, преувеличивать размеров репрессии, примененной М.Н. Муравьевым. Он лишь умел применять ее так, чтобы подействовать на воображение врагов, поражать их, устрашать, но по этому самому уменьшить число необходимых жертв. За все время генерал-губернаторства его казнено 128 человек. Должно вспомнить, что повстанческие "жандармы-вешатели" и "кинжальщики" со своей стороны "казнили" по малой мере в десять раз больше.

Кроме казненных, Муравьев сослал 972 чел. на каторгу и 1427 чел. на поселение (всего в Сибирь 2399 чел.). Остальные наказания его - высылка в Россию (1529), поселение на казенные земли (4026), сдача в солдаты (345) и в арестантские роты (864) - имеют характер дисциплинарный или даже с трудом могут быть причислены к наказаниям. В сущности, крики, против Муравьева, без сомнения, значительно определяются тем обстоятельством, что он карал по преимуществу и совершенно основательно интеллигенцию. Понятно, что она и подняла крики. Действительно, из 2304 человек, сосланных Муравьевым в Сибирь, на интеллигенцию приходится 1340 человек, а на простые сословия - 964. У графа Берга отношение совершенно обратное: из 1824 человек, сосланных им в Сибирь, 1634 человека приходится на злополучные "простые сословия", а на подстрекающую "интеллигенцию" всего 189 человек!

Но не нужно забывать, что заговор в Литве и Белоруссии был главным образом магнатско-шляхетский. Белые играли здесь самую энергическую роль и вместе с тем самую изменническую. Они успели добиться даже официального подчинения себе красных. На белых держался весь мятеж.

Как бы то ни было, возвращаясь к вопросу, сущность системы Муравьева состоит вовсе не в крутых мерах и даже не в энергии. Она состояла только в том, что к данному частному проявлению польско-русского спора М.Н. Муравьев отнесся совершенно так же, как относится к нему сама история русская. М.Н. Муравьев был и умен, и энергичен, и неутомимый работник, но его поразительный успех зависел, прежде всего, от того, что он имел русский гений, а потому и русское историческое чутье. Он понимал, что против нас идет польская историческая идея; он отнесся к ней с точки зрения русской исторической идеи, и без малейшего страха, потому что понимал, что русская идея, пока она остается сама собой, - сильнее польской. Как поляк Сераковский, русский Муравьев всем существом своим сознавал, что в Западных губерниях сталкиваются две народности и две цивилизации. Русский человек выразил бы идею Сераковского более точными словами - "это есть столкновение двух типов". Для победы - нужно, стало быть, развивать свойства своего типа. Этого не понимали либеральные и бюрократические деятели петербургских министерств, но это чувствовал самый последний мелкий виленский чиновник, каждый солдат Бакланова, каждый мужик белорусской деревни.

Они все сразу поняли Муравьева, как только услыхали его, и сплотились вокруг него, как тело около души.

М.Н. Муравьев, в смысле собственно борьбы с мятежом, не применил ничего, кроме самого обыкновенного здравого смысла, но он мог это сделать только потому, что, стоя за русское историческое дело, сознавал себя правым. Он мог бить врага без нервничанья, со спокойной душой, чего не было ни в Варшаве, ни в Петербурге, где, потеряв русскую душу, считали себя виноватыми перед поляками, а потому не могли действовать ни спокойно, ни твердо. Но, сознавая себя правым, сознавая, что стоит за святое дело, Муравьев не имел нужды в больших рассуждениях, чтобы понять всю систему борьбы. Понятно, что нужно было бить врага в центре, разбить его там, где источник его силы, рубить корень, а не концы ветвей. Назимов писал в Петербург, что всю силу составляют ксендзы, а потому с ними необходимо поладить. Муравьев внимательно прочитал бумагу Назимова, задумался и сказал: "Да, это очень важно... Непременно повешу ксендза, как только приеду в Вильну...".

Не забудем, однако, что польское духовенство не только стояло во главе мятежа, не только поджигало народ и устраивало в монастырях склады оружия (иногда отравленного), но ксендзы, как Мацкевич, были начальниками банд и даже лично состояли "жандармами-вешателями", и лично совершали убийства (ксендзы Плешинский, Тарейво, Пахельский и т.д.).

Точно также Муравьев понял, что необходимо обуздать польских помещиков. Польша вся в "помещиках", в шляхте, в шляхетском духе. Такова она в Западном крае. Отнять от мятежа шляхту - это значило сковать всю его силу. Точно также Муравьев понял, что недостаточно разгонять банды или ловить кинжальщиков, а нужно истребить саму организацию. Он таким Путем и пошел и в 4 недели исправил у себя, в "Литве", то, что 6 лет портила Варшавская система. В ноябре же 1863 года мятеж был уже вполне уничтожен. Успехи были столь быстрыми, что уже в июле мы могли дать западным державам отпор, достойный России, и державы смирились, потому что сами увидели, что сила на стороне России, а не Польши.

Но, искореняя собственно мятеж, М.Н. Муравьев тем же русским чувством и сознанием понял, что здесь идет спор более глубокий: о русском или польском начале в самой жизни края. И он сделал все, чтобы поднять и укрепить русскую народность. Церковь, язык, школа, освобождение крестьян, их независимость от ополяченной шляхты, посильное оживление умственной русской жизни края - ничего не было забыто. М.Н. Муравьев, как сам русский человек, не имел никакого труда помнить, что нужно русскому человеку. Трудиться приходилось только на работе административной. Но система не выдумывалась: она была у него в сердце, в его чувстве...

Труднее, казалось, перенести систему М.Н. Муравьева в пределы Царства, где русское дело, в "борьбе двух цивилизаций", не имело за собой опоры этнографической и исторической.

Система, однако, с соответственными изменениями, была перенесена и в "Царство".

Выше мы отметили мнение, будто бы граф Ф.Ф. Берг действовал не менее успешно, нежели Муравьев. Но, во-первых, граф Берг получил фактическую власть лишь в сентябре 1863 года, а окончательное управление Царством только в октябре. Он лишь последовал за муравьевской системой, к этому времени блестяще доказавшей свою целесообразность и, сверх того, граф Берг был понуждаем к тому нравственным давлением М.Н. Муравьева, подкрепленным волей Государя.

Система Муравьева, раз демонстрированная, - понятно - была усваиваема везде. Она перешла и в Киев, при генерал-губернаторе А.П. Безаке. Но, собственно, граф Берг, принявший особенно энергические меры после покушения 7 сентября 1863 года на его жизнь, во всяком случае, не умел выдержать характера и затянул усмирение мятежа почти на два года. Все современники (Карцев, Н. Милютин и др.) жалуются на очень скоро наступившие у него подачки полякам. Вообще граф Ф.Ф. Берг, конечно, администратор умный и энергичный, был именно типичным представителем петербургского чиновничьего "оппортунизма" с добавлением прибалтийского феодализма. Главная часть муравьевской системы была для него даже совершенно непонятна, и он ей только по мере сил мешал.

Русская идея Муравьева, в применении к Царству Польскому, требовала отыскания и усиления в Царстве элементов, сколько-нибудь нам родственных, если не по крови, то духовно. Такой элемент составляло польское крестьянство, и, насколько это возможно, идеи Муравьева были применены в Царстве, но только не графом Бергом, а Н.А. Милютиным, кн. В.А. Черкасским, Я.А. Соловьевым и их сподвижниками.

Излишне говорить о том, в каких плохих отношениях с гр. Бергом они находились при проведении крестьянской реформы 19 февраля 1864 года. А между тем окончательный удар мятежу нанесен был только с этой реформой, избавившей польское крестьянство от порабощения мятежной шляхтой и привязавшей его сердечно к Царю-Освободителю.

8

М.Н. Муравьев есть центральная историческая личность, воплощение русского духа, выступившего на борьбу против польского, в споре 1863 года. Все, что действительно было страшно мятежу, - так или иначе, группировалось вокруг Муравьева, или прямо им вдохновленное и наученное, или примыкая к нему сочувственно и союзнически, как к главной силе.

Но не велико еще доселе было господство русского исторического духа в русской политике. К русскому началу обращались в минуту опасности, когда не было другой опоры. Но проходила опасность - и в правящих сферах снова брали верх либерально-бюрократические силы, представители суетливого безделья, легкого плаванья по течению событий, неголоволомного "ведения дел" без идеи, без принципа и цели. Прошла опасность. Мятеж раздавлен... И Муравьев, как сам предвидел с первой же минуты, - удаляется от дел, уступая место людям "попроще".

Конечно, с его удалением, не могла сразу рухнуть его система. Он оставил учеников, друзей, последователей. Вильну он оставил даже спокойно, в руках генерала Кауфмана. Да и помимо людей, система не могла погибнуть, потому что она вся состояла в освобождении действия самого исторического процесса. Он и сам за себя борется даже там, где за него нет никаких официальных деятелей.

Но сила безнационального бюрократического начала немедленно сказалась по уходе, а тем более по смерти этого выразителя русского духа. Везде, на всем пространстве спорного края, начинаются колебания, перерывы русского развития, появляются даже эпохи прямой измены русскому делу, когда русские в Вильне, на Волыни, в Варшаве снова чувствуют себя под польским игом. Короче - с тех пор прошли все перипетии 1865 - 1897 годов, долгие 30 лет, и если бы теперь тень М.Н. Муравьева поднялась из гроба, - то, окинув взглядом обширные пространства, на которых он "забрасывал якори" русского дела, - кто знает, не отвернулся ли бы он с огорчением и укором от развертывающейся перед ним картины?

Немногое осуществилось из того, мечта, о чем воодушевляла дружину муравьевских сподвижников. И, однако же, - не проходят бесплодно ни такие люди, ни такие эпохи, не исчезают вызываемые ими силы. В самой Варшаве, дотоле, видевшей в самом лучшем случае Паскевичей, ныне еще все полно воспоминаниями о временах фельдмаршала Гурко, столько лет державшего знамя не одной русской власти, но русского дела, русской исторической идеи. Но не все "якори", забрасываемые русскими деятелями, вырывает непогода, не все они засасываются бездонной тиной. Кое-что остается крепко, до следующего раза, до нового свежего и свободного порыва русской силы, и облегчает ей каждый раз новое поступательное движение.

Немного имен Россия может с благодарностью вспомнить за XIX век в деле устроения польско-русских отношений на русских началах, но тем более сильна эта благодарность, и можно смело сказать, что какие бы блестящие имена не выдвинуло на этом поприще наше будущее, - имя М.Н. Муравьева никогда не померкнет между ними. Никто не похвалится, что сумел быть более русским по духу, по силе, по сознательности, нежели этот могучий боец критического 1863 года.

Опубликовано: Тихомиров Л. Варшава и Вильна в 1863 г. // Северный вестник. 1897. №12.

Тихомиров Лев Александрович (1852 - 1923) - политический деятель, публицист, религиозный философ.

36

https://img-fotki.yandex.ru/get/195786/199368979.28/0_1dfabd_dacdbe38_XXL.jpg

М.Н. Муравьёв-Виленский.

Спаситель Северо-Запада

Леонид Афонский

Политико-социальные взгляды М.Н. Муравьева в контексте противостояния  православной русской  и западно-европейской католической цивилизаций

Середина XIX столетия стала для славяно-византийской цивилизации и её основного оплота Российской империи  критической эпохой. Только что отгремели громы неудачной для России Крымской войны. Лишь благодаря выдающимся способностям - и высочайшей преданности Отечеству и Государю - Николая Николаевича Муравьева, старшего брата Михаила Николаевича Муравьева, о котором идет речь в нашей статье, командовавшего русскими войсками на закавказском театре военных действий, Крымская война была проиграна с минимально возможными территориальными потерями для России. Взятие турецкой крепости Карс, прекрасно укрепленной французскими инженерами, войсками под командованием Николая Николаевича Муравьева, получившего после этого от Императора право прибавить к своей родовой фамилии почетного наименование Карского, стало первым великим подвигом той плеяды выдающейся семьи Муравьевых, которая, без преувеличения, может быть причислена к когорте спасителей Отечества подобных Минину и Пожарскому.

Крымская война была, по мнению некоторых исследователей, подлинной первой мировой войной или во всяком случае общеевропейской войной не только против России как геополитического противника, но, прежде всего, войной католическо-протестантской цивилизации за изгнание из Европы всякого влияния, по определению В. И. Ламанского, православной греко-славянской цивилизации, или, как указывал Н. Я. Данилевский, православного по своей сути славянского культурно-исторического типа,  высшим выражением которого – как он считал – являлась Россия.

Поражение России стало восприниматься в Европе как признак окончательного ослабления нашей империи и превращения её по примеру Османской Империи в ещё одного «больного человека» Европы. Настроенная проевропейски элита бывшего польско-литовского государства, мечтавшая о его воссоздании, увидела в этой ситуации редкий шанс для реализации своих планов. Такой взгляд стал доминирующим в Европе, где после лицемерных восторгов по поводу «освобождения 100 миллионов рабов», «передовое», как и впрочем, консервативное общественное мнение, согласились на том, что «Россию необходимо в целях общеевропейской безопасности изгнать из Европы», а инструментом этого изгнания и основным буфером, отделяющим Россию от Европы, должна была стать Польша, восстановленная в границах 1772 года – шляхетская Речь Посполитая.

Эти планы были не только достоянием дипломатической переписки. Они широко и открыто, а не втайне, как прежде, когда Россия внушала неподдельный страх европейцам, обсуждались на страницах европейской прессы всех направлений.

Отражение этих настроений можно, в частности, встретить в переписке «основоположников научного социализма» К. Маркса и Ф. Энгельса, где оба старых коммунистических русофоба испытывают огромный восторг по поводу первоначальных успехов польских повстанцев и надежду на скорый крах «тюрьмы народов» - Российской Империи. Подобные настроения были свойственны не одним лишь деятелям I Интернационала, а были распространены в широчайших кругах европейского образованного общества, причем как в левом – демократическом, так и в правом – консервативном. Эта необычная общность мнений людей, представлявших абсолютно полярные идеологии – от католиков, веривших в догмат о «непогрешимости Римского Папы» до безбожников масонов-гарибальдийцев – свидетельствовала о том, что в противостоянии Запада и России речь шла не о политическом, идейном или идеологическом внутриевропейском конфликте, а о борьбе двух цивилизаций.

Наиболее русофобская часть западноевропейских политиков ставила цель не просто уничтожение русского влияния в Центральной и Восточной Европе, прежде всего влияния на западных и южных славян, но и окончательного уничтожения России как великой европейской державы. Для этого британским премьер-министром лордом Пальмерстоном ещё во время Крымской войны были разработаны подробные планы расчленения России. Составной частью этих планов было отделение от России помимо бывшей территории Речи Посполитой (Польско-литовского Королевства с Белоруссией и правобережной Малороссии как её составными частями), так и левобережной Малороссии, которая должна была составить особое, «независимое» государство под фактическим польским протекторатом.

Кавказ и Крым должны были вернуться под власть Турции, вновь став вассалами Османской империи с полным изгнанием оттуда русского населения. Крым вновь должен был стать Крымско-татарским ханством, зависимым от Турции, а Северный Кавказ отдан полностью под власть исламского Имамата Шамиля. Кубанское и Терское казачьи войска должны были быть ликвидированы, а их земли должны были быть переданы местным племенам и народностям, признававшим в отношении своих территорий суверенитет Турции. Земли Русской и Южной Прибалтики – Лифляндию и Эстляндию (нынешнюю Латвию и Эстонию) планировалось по расчетам Пальмерстона передать Пруссии, а автономное Великое Княжество Финляндское - Швеции. Эти планы были разработаны во время Крымской войны 1853-1856 гг. Видимо с целью устрашения России – в рамках проводившейся против неё психологической войны, сопровождавшей войну «горячую» - эти планы были напечатаны в газете The Times – рупоре правительства Пальмерстона. Передача этих территорий сопредельным России странам, ранее придерживавшимся в отношении неё политики благожелательного нейтралитета, должна была превратить их в передовые крепостные форпосты Запада на границах ослабленной и униженной, сведенной почти к границам Московского Царства, России.

Что же касается собственно России – т.е. Великороссии – то для неё у Пальмерстона  были соратники, подобные Герцену и Огареву, которые, окопавшись в Лондоне, и приобретя поддержку многих наивных русских либералов как западнического, так и славянофильского толка, создали так называемые неподцензурные «Колокол» и альманах «Полярная Звезда», печатавшие богатый материал о самодурстве и взяточничестве русского чиновничьего аппарата и делавшего на этом основании выводы о полном загнивании самодержавного государства и необходимости его революционного уничтожения. В начале Польского восстания в январе 1863 года герценовский «Колокол» окончательно сбросил маску революционного патриотизма и перешел к открытой поддержке польских повстанцев, начавших вооруженное выступление против русских войск и русской администрации. В этой ситуации значительная часть русских либералов, прежде относившаяся к Герцену с уважением, отшатнулась от его откровенно предательской позиции. Разрыв с Герценом вызвал у значительной части либералов-государственников чувство глубокой политической растерянности. Государственническая часть либерального образованного общества вышла из этого затруднения путем формирования национально-либеральной идеологии. Эта идеология, сохраняя приверженность идеям либерального реформирования сверху, т.е. реформаторским планам Александра II, не побоялась бросить вызов западническим планам разрушения России. Оплотом идейного сопротивления европейским агрессивным планам, направленным на уничтожение России как великой державы и её расчленение на как можно большее количество «кусков» неожиданно стал известный прежде своими либеральными взглядами бывший сотрудник Белинского литератор и публицист Михаил Никифорович Катков.

Западник и либерал по своим идейным истокам он, тем не менее, став с 1 января 1863 года – что совпало с началом польского восстания – главным редактором принадлежавшей Московскому университету старейшей русской газеты «Московские ведомости», превратил её в рупор борьбы за единство и целостность России. Позднее в начале 80-гг XIX  столетия, видимо, под влиянием К. Н. Леонтьева, с которым в то время он тесно сотрудничал в «Московских ведомостях», он пришел к идеям православного византизма и защите православного Самодержавия.

В 1863 году Катков был ещё весьма далек от этих идей, будучи умеренным либералом-конституционалистом патриотического направления, хотя и западником по своим истокам. Однако государственнические и национальные его настроения в тот период оказались сильнее его прежней либерально-западнической идеологии. Это проявилось в его практической редакционной политике: в борьбе Михаила Никифоровича с попытками Запада, а конкретно англо-французской дипломатии, руководимой неизменным врагом России Пальмерстоном, использовать польское восстание для окончательного расчленения России и  отбрасывания её от Чёрного и Балтийского морей.

Понимая это, и будучи весьма информированным журналистом в отношении западной и, прежде всего, британской, политики на русском направлении, Михаил Никифорович и его издания - выше упомянутая газета «Московские ведомости» и ежемесячный литературно-публицистический журнал «Русский вестник», который он также редактировал - стали непримиримой стеной на пути разрушителей русского государства.

В этом контексте М. Н. Катков активно поддержал назначение на пост губернатора Северо-западного края (Белоруссии и Литвы) генерала Михаила Николаевича Муравьёва – представителя известнейшей русской дворянской фамилии Муравьёвых, из которой вышло немало военных, государственных деятелей и теоретиков государственного строительства.

Эта семья породила как автора декабристской конституции, разработанной «Северным обществом», Никиту Михайловича Муравьёва, так и героя русско-турецкой войны  1853-1856 гг. Николая Николаевича Муравьёва – родного брата Михаила Николаевича Муравьёва.

Родившийся в 1796 году М. Н. Муравьёв был участником Отечественной войны 1812 года. Был тяжело ранен в сражении при Бородино,  участвовал в заграничном походе 1813-1814 гг. и в полном разгроме Наполеона. После окончания войны молодой М. Н. Муравьёв был активным участником тайных преддекабристских обществ, действовавших в Южной армии генерала Виггинштейна. Однако он никогда не переходил той черты, которая отделяла оппозиционную фронду молодых патриотических дворян-офицеров в отношении консервативно-реакционного курса, взятого Александром I после основания «Священного союза» европейских монархов от непосредственной подготовки военного переворота.

В «Союзе благоденствия» основной преддекабристской организации, созданной офицерами-участниками войны 1812 года и заграничных походов русской армии, М. Н. Муравьёв возглавлял умеренное крыло, не желавшее участвовать в подготовке немедленного революционного выступления и ставившее своей целью постепенное духовное моральное и общественное совершенствование русской жизни и русской государственности. Эта эволюционная программа М. Н. Муравьёва и его друзей натолкнулась на сопротивление революционной, в прямом смысле декабристской группировки Пестеля. Последняя инициировала в 1820 году роспуск «Союза благоденствия» и отсечение умеренной его части во главе с М. Н. Муравьёвым.

Как один из видных руководителей  «Союза благоденствия» М. Н. Муравьёв попал под следствие. Расследование его деятельности в этой организации завершилось его полным оправданием. В царствование Николая I он сделал серьёзную военную и чиновную карьеру, став в 1842 году сенатором, а в 1856 году при коронации Императора Александра II получил звание генерала от инфантерии и титул графа.

Прослужив большую часть своей карьеры в Министерстве внутренних дел, а позже с 1842 года в Сенате, он был теснейшим образом связан условиями своей службы с  системой административного управления Российской Империи. Служа в Сенате, который был главным контрольным органом в бюрократической системе управления,  М. Н. Муравьёв лично ознакомился со всеми изъянами и гримасами фактически безответственного чиновничьего всевластия, которое сложилось в России со времен  Петра I. 

Известное выражение Императора Николая I «В России правят сто тысяч столоначальников» было для Михаила Николаевича не риторическим оборотом речи, а печальной реальностью, с которой, в конечном счете, ответственные государственные люди должны были что-то делать.

В своих письмах к брату Н. Н. Муравьеву-Карскому, написанных уже после Крымской войны, когда М. Н. Муравьёв был назначен Министром государственных имуществ, он неоднократно возвращается к теме укрепления и оздоровления русского дворянства как ведущего правящего сословия.

Понимание необходимости преобразования дворянского сословия из полу-паразитического привилегированного неслужилого класса, генерировавшего «лишних людей», в динамичное служилое сословие, действенно руководящее всеми сторонами жизни русского общества, пронизывало деятельность М. Н. Муравьёва ещё с молодых лет, со времени его участия в Отечественной войне 1812 года.

Именно поэтому польская шляхта, с представителями которой М. Н. Муравьев впервые столкнулся во время войны 1812 года и позже во время польского восстания 1830 года была для него носительницей антислужилого идеала – «Золотой шляхетской вольности», заключавшей в себе взрывоопасное сочетание славянской анархичности и западной корпоративной привилегированности.

Михаил Николаевич Муравьёв прекрасно понимал тот «польский соблазн», который представляла своим привилегированным правовым положением и своим разгульным образом жизни польская шляхта для русского дворянства. Этот взгляд, полностью противоположный византийско-московским, заложенным изначально у дворянства Московской Руси представлениям о дворянской государственной службе,  постепенно привел к разрушению «московского служилого стереотипа», - стереотипа осознанного свободного служения – не  себе, не своим желаниям и похотям, а Православному Царству, воплощением которого являлось Московское государство.     

Несчастная судьба русских дворянских революционеров-декабристов, погубивших себя и свои немалые дарования в противостоянии не абсолютизму и произволу, как им казалось, а самим нравственным служилым державным основам русской жизни, стала для М. Н. Муравьёва, как и для других, к сожалению, весьма немногих, прозорливых представителей русского образованного дворянского общества, например, Ф.И.Тютчева,   весьма горьким, но целительным уроком.

По своим взглядам и общественным позициям М. Н. Муравьёв, как и его братья Н. Н. Муравьёв-Карский, известный богослов и церковный историк А. Н. Муравьёв, а также его двоюродный брат граф Н. Н. Муравьёв-Амурский - известный губернатор Восточной Сибири - были близки к славянофилам.

Однако весьма важным отличием взглядов М. Н. Муравьёва от славянофильских идей было признание необходимости социального конструирования процессов, происходивших в русском обществе. В отличие от принятой славянофилами антигосударственной по сути теории необходимости разделения функции «государства и земли» т.е. русского общества во всей его сословной совокупности, М. Н. Муравьёв считал - и это отразилось позднее на его практической административной деятельности, - что патриотический государственный деятель, ставящий перед собой задачи национального возрождения и преобразования бюрократической системы со времен Петра I отчуждавшей общество от власти, а власть от общества, должен бороться не за полное разделение функции «земли и государства», а за их сотрудничество в едином общенациональном организме, каковым и должно было стать, по его мысли, дворянское служилое сословие, которое вело бы за собой другие сословия по пути возрождения старомосковского по сути служилосословного идеала.

Именно эти идеи М. Н. Муравьёв попытался реализовать в тот ответственный исторический момент, когда в самый разгар польского восстания весной 1863 года он был назначен генерал-губернатором Северо-Западного края Российской Империи, включавшего в себя земли современной Литвы и Белоруссии. Эта область представляла собой настоящий рассадник польских шляхетских анархических традиций.

Дело в том, что в Речи Посполитой Литва обладала особым статусом, являвшимся пережитком тех времен, когда она была ядром независимого и сильного Ягеллоновского Великого княжества Литовского. После Люблинской Унии 1569 года, объединившей два государства – Королевство Польское и Великое княжество Литовское в единую Речь Посполитую и, особенно, после Брестской Унии, подчинившей Православную Церковь в Польском государстве папскому престолу, литовско-белорусские земли были превращены Орденом Иезуитов в оплот антиправославного униатства и антимосковской, антирусской политики.

Эта традиция латино-католической и униатской нетерпимости к восточному православию, носители которого рассматривались не просто как представители чуждой римскому католицизму религиозной традиции, а как прямые агенты Московского Царства, а позже Петербургской Империи – «скрытые симпатизанты москалей».

Вообще защита шляхетских анархических вольностей – фанатический католицизм, ярая ненависть к идеям московского самодержавия византийского типа, которая совершенно правильно воспринималась ими как логическое государственное завершение восточно-православной традиции, пронизывало всю социально-политическую реальность и весь идейный строй жизни польской шляхты в Белоруссии и Литве. Именно в этой среде польско-литовской шляхты и подобных ей кругах польской шляхты в Малороссии родились идеи польского, русофобского националистического мессианства, получившие наиболее законченное выражение в мессианских идеях А. Мицкевича, являвшегося, кстати, по рождению и  воспитанию типичным представителем польско-литовской шляхты Северо-западного края. Сущность этих мессианских идей заключалась в том, что Польша должна была спасти Западную Европу от мифической экспансии Русской Империи, основанной на православно-византийском, «восточно-деспотическом идеале», и духовно обновить погрязший в безверии и рационализме Запад на истинно католических основах.

Развитием этой концепции стала работа польского историка-эмигранта Франтишика Духинского, в которой он безосновательно пытался доказать азиатские, а именно, ордынско-татарские корни Московского государства и Московской Руси в целом. Эта концепция распространилась не только на Западе, где она пришлась по вкусу русофобским кругам как леволибирального, так и правоконсервативного направления, но, и, к сожалению, захватила круги русских радикально-либеральных западников от Белинского и Грановского до Кавелина и Герцена. Но в наибольшей степени эта концепция повлияла на малороссийскую интеллектуальную элиту, что проявилось в исторических и публицистических работах такого известного русского историка малороссийского происхождения как Н. И. Костомаров. Его теория двух русских народов, западнорусского, продолжавшего «свободолюбивые традиции» удельновечевой Киевской Руси и восточно-русского московского, основанного якобы на синтезе «деспотических традициях Византии» и золотоордынского наследия повлияла впоследствии на формирование антимосковской составляющей идеологии позднейшего украинского национализма.

В начале польского восстания 1863 года А. И. Герцен, сбросивший маску демократического патриотизма, и выступивший с откровенно антироссийских позиций солидарности с польскими мятежниками под лозунгом «За вашу и нашу свободу» превратился - в условиях жесточайшего террора, развязанного революционными жандармами-вешателями – особым террористическим подразделением польских мятежников, направленным формально против пособников правительства, а на самом деле против всех несогласных с мятежом и прежде всего против образованной части православного населения Северо-западного края (православных священников и немногочисленных представителей православной белорусской шляхты) - в фактического пособника западной политики отбрасывания России к границам Речи Посполитой 1772 года. Герцен и его союзники в России в лице Чернышевского, редакции «Современника» и подобных им, фактически ставили своей целью усугубить поражение России в Крымской войне, сделать это поражение окончательным - отодвинуть границы России к рубежам доекатерининской, а если и повезет, то и допетровской Руси, - и на обломках «тюрьмы народов» осуществить свою кровавую революционную утопию.

Такова была идеологическая обстановка вокруг польского восстания,  к моменту назначения М. Н. Муравьёва генерал-губернатором Литовско-белорусского Северо-западного края Российской Империи.

Назначенный генерал-губернатором в мае 1863 года М. Н.  Муравьёв имел накануне отъезда из Санкт-Петербурга встречу с Императрицей – супругой Александра II Марией Фёдоровной, благодаря влиянию которой, наряду с усилиями военного министра Д. А. Милютина он и был назначен на эту должность. Как писал в своих воспоминаниях  известный идеолог русского анархизма князь Кропоткин: «Во время беседы перед его отъездом в Вильно Императрица бросила фразу: «Спасите хоть Литву». Польша считалась в официальных кругах Санкт-Петербурга уже потерянной.

Активное подавление восстания, которым занялся М. Н. Муравьёв сразу по приезду в Вильно и вступления в должность генерал-губернатора Северо-Западного края, имело при дворе и в правительственных кругах достаточно ограниченную поддержку, опираясь лишь на позицию Императрицы Марии Федоровны и вышеупомянутого военного министра Д. А. Милютина. При всем реально большом политическом весе подобных фигур этого было явно недостаточно для того, чтобы быть уверенным в полной поддержке жесткой репрессивной политики в отношении вооруженных повстанцев и поддерживавших их шляхетских элементов польского населения. Фактически перед Муравьёвым петербургскими бюрократами из придворных и правительственных кругов ставилась задача лишь сдержать натиск восставших для того, чтобы правительство, действуя через умеренных представителей польской магнатской верхушки, могло бы заключить с руководством шляхетских повстанцев сколь-нибудь приемлемый для России компромисс.

Реально это было продолжение политики попустительства по отношению к мятежному польскому дворянству, которой прославился как «неформальный лидер петербургских либеральных реформаторов-западников» – младший брат Императора Александра II великий князь Константин Николаевич.  Можно сказать, что М. Н. Муравьёв в своей борьбе за единство русских земель и спасение Российской Империи от полного краха, к которому подвели её либерально-западнические реформаторы – типа великого князя Константина Николаевича и министра внутренних дел Валуева – был почти полностью одинок, и именно поэтому вынужден брать на себя всю ответственность как личную, так и политическую, и административно-дисциплинарную, как за жесткие действия по репрессивному подавлению шляхетско-польского мятежа, так и за те необходимые социальные преобразования, которые способствовали бы этому.

Современный российский историк М. Д. Долбилов пишет: «В роли виленского генерал-губернатора Муравьёв проявлял себя в высшей степени самостоятельным политиком, артикулировал наиболее последовательную, сравнительно с воззрениями других сановников, программу действий по проблеме западных губерний». Как доказал Долбилов в своей работе о деятельности М. Н. Муравьёва на посту генерал-губернатора Северо-западного края, она отнюдь не сводилась к повешению отдельных польско-шляхетских повстанцев, захваченных русскими войсками, как это представляла и представляет на протяжении нескольких поколений интеллигентская либеральная историческая  и публицистическая русофобская западническая традиция, как в России, так и прежде всего за границей.

Российский исследователь убедительно доказал, что Михаил Николаевич часто выступал как смелый социальный реформатор, постоянно бравший на себя полную личную ответственность за те или иные действия как административно-репрессивного характера, так социально-политического. Это в первую очередь касалось мер по ограничению влияния польских помещиков-землевладельцев как крупных, так и мелких, а также выполнявшаяся параллельно программа помощи предельно угнетенному и униженному ими православному белорусскому крестьянству. Дело в том, что М. Н. Муравьев прекрасно понимал, что польская шляхта являлась совершенно особым социальным образованием и специфической обособленной группой в составе российского дворянства.

Захватив с конца XVI столетия всю власть, как политическую, так и экономическую, на всей территории Речи Посполитой, она не сумела толково и сколько-нибудь хозяйственно разумно распорядиться этой монополией. Вместо этого она передала свои монопольные полномочия распоряжаться жизнью и трудом своих крепостных (а крепостное право в польско-литовском государстве утвердилось с начала XV века – на  200 лет раньше, чем в России) еврейским арендаторам - факторам, часто игравшим роль одновременно и управляющих польских панов, финансовых посредников между ними и одновременно их кредиторов, которые стали во многих случаях фактическими хозяевами их имений. Всё это, а также постоянная жизнь в кредит и не по средствам, делало польскую шляхту бесполезным и даже крайне вредным паразитическим наростом на народном теле. В этом смысле её крайний политический авантюризм был вполне объяснимой чертой характера этой абсолютно безответственной и анархической социальной группы польского населения.

В сложившейся ситуации сразу по прибытии в Вильно М. Н. Муравьёв взял курс на фактическое вытеснение представителей польской шляхты из административных органов местной власти Северо-Западного края Российской Империи. Следующим логическим шагом для него было максимальное ослабление позиций польских землевладельцев, прежде всего в православно-белорусских областях в подведомственной ему территории с дальнейшей перспективой полного их вытеснения  из этих областей. Он старался достичь этого двумя путями: первый из них заключался в использовании того факта, что большинство польских землевладельцев, живя на широкую ногу, являлось хроническими должниками государственной казны Российской Империи и их заложенные и перезаложенные в русском дворянском банке имения, вполне можно было конфисковать, даже не по политическим мотивам, а просто за долги, что использовалось администрацией как форма давления на верхушку польского дворянства; вторым путем была конфискация земель помещиков поляков – участников восстания, и передача конфискованной земельной собственности в руки заново формировавшегося в соответствии с замыслом М. Н. Муравьёва классом православных русских дворянских земельных собственников, которого в Белоруссии не было с конца XVI - начала XVII столетий, со времени Брестской унии и массового далеко не всегда добровольного окатоличивания и ополячивания православной белорусской шляхты с последующей интеграцией её в состав шляхты польской.

Однако главной социальной акцией М. Н. Муравьёва была его крестьянская политика. Основным её содержанием была поддержка крестьян-общинников. М. Н. Муравьёв понимал, что лишь община как сердцевина православно-русского крестьянского социального организма могла создать такую общественную организацию православного крестьянства в Северо-Западном крае и, прежде всего в Белоруссии, которая могла бы реально противостоять засилью польской шляхты в белорусских губерниях.

Его социальная политика заключалась в том, чтобы передать крестьянам максимально большую – насколько это вообще было возможно в рамках существовавшего тогда законодательства – часть польских помещичьих земель. Расчет Муравьёва на формирование в этих условиях – на месте прежде почти полностью обезземеленного и в значительной своей части превращенного в батраков – забитого и полностью бесправного и зависимого от польской шляхты белорусского крестьянства, - мощного православно-русского крестьянского сословия, объединенного в общины, владеющего значительной земельной собственностью и обладающего чувством собственного достоинства, в значительной мере оправдался.

Православное крестьянство Белоруссии, осознав благоприятную для себя сущность муравьёвских социальных преобразований, поддержало М. Н. Муравьёва в его непримиримой и бескомпромиссной борьбе с антиправославными, антирусскими шляхетскими и польскими мятежниками. В жестоких условиях этой борьбы не на жизнь, а на смерть стирались даже те различия между русскими людьми, которые в других частях России продолжали оставаться весьма существенными. Политика нового генерал-губернатора в отношении старообрядцев разных толков резко отличалась от правительственной линии на гражданскую дискриминацию и постоянные усиленные гонения с целью скорейшего их возвращения в лоно синодальной православной Церкви. Будучи, несомненно, сам верующим православным человеком – верным сыном Православной Русской Церкви, Михаил Николаевич Муравьёв понимал, в отличие от многих чиновников – западников,  являвшихся маловерующими или совсем неверующими людьми, что Православная Церковь – при всём своём официальном и государственном статусе – является, прежде всего, духовным организмом, в который нельзя загнать простым насильственным актом ту или иную группу несогласных с ней людей. Поэтому, особенно в экстремальных условиях польского шляхетского вооруженного восстания, М. Н. Муравьёв дал старообрядцам, жившим в Северо-Западном крае, и прежде всего в Витебской губернии, где они составляли значительную часть местного крестьянского населения,  возможность создать на основе своей внутренней общинной самоорганизации отряды самообороны против террористических польских группировок шляхетских повстанцев. 

Именно массовая поддержка решительной антиповстанческой политики М. Н. Муравьёва всеми носителями русской православной традиции в Северо-Западном крае и, прежде всего, в Белоруссии предопределила полный разгром вооруженных отрядов польских мятежников, чью жестокость ещё долго помнило православное белорусское крестьянство. Чтобы не быть голословными, сошлемся на воспоминания известного русского религиозного философа Н. О. Лосского, чьи корни происходили как раз из Витебской губернии Северо-Западного края, т. е. из Белоруссии. В 1863 году, в самый разгар польского восстания, дед Н. О. Лосского, многодетный православный священник, проживавший в Витебской губернии, был убит польскими повстанцами из-за того, что в своих проповедях призывал своих прихожан сохранять верность российскому Государю и не поддерживать мятежников.

Победа Михаила Николаевича Муравьёва над мятежной польской шляхтой полностью изменила соотношение сил и геополитическую ситуацию в Европе. Осмелевшие было русофобские правящие круги Великобритании и Франции, а также Австрии ещё в июне 1863 года выдвинули России ультиматум с требованием немедленно вступить в переговоры с польскими повстанцами. Однако уже к осени того же 1863 года они даже не вспоминали о своих прежних ультимативных требованиях.

Что же касается М. Н. Муравьёва, то, к сожалению, уже после разгрома польского восстания, он недолго оставался генерал-губернатором Северо-Западного края. Постоянные доносы якобы лояльных русскому правительству польских магнатов и неприкрытая враждебность к нему их покровителя – министра внутренних дел западника-либерала Валуева сделали невозможным дальнейшую службу М. Н. Муравьёва в этом качестве. Однако наследство, оставленное им в лице сильного православного белорусского крестьянства с фактическим православно-русским самосознанием, продолжает оказывать свое влияние, в том числе геополитически, и по сей день.     

Благодарные потомки должны склонить голову в память этого великого сына России и яркого защитника славяно-русского единства.

37

https://img-fotki.yandex.ru/get/196183/199368979.30/0_1e7fbc_23f04adb_XXXL.jpg

Портрет Пелагеи Васильевны Муравьёвой, ур. Шереметевой - жены М.Н. Муравьёва.

38

https://img-fotki.yandex.ru/get/198860/199368979.31/0_1e7fbd_d6102560_XXXL.jpg

Портрет Софьи Михайловны Шереметевой, ур. Муравьёвой - дочери М.Н. Муравьёва.

39

https://img-fotki.yandex.ru/get/196183/199368979.30/0_1e7fbb_ace672b4_XXXL.jpg

Михаил Николаевич Муравьёв (в центре).


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » МУРАВЬЁВ (Виленский) Михаил Николаевич.