ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Киселёв Павел Дмитриевич.


Киселёв Павел Дмитриевич.

Сообщений 1 страница 10 из 13

1

ПАВЕЛ ДМИТРИЕВИЧ КИСЕЛЁВ

https://img-fotki.yandex.ru/get/68668/19735401.fc/0_96166_3e212d5d_XXXL.jpg



Киселев Павел Дмитриевич - граф, русский государственный деятель (1788 - 1872). Начал службу в кавалергардском полку, с которым принимал участие в Бородинском сражении и в заграничных походах 1813 - 1815 годов. Александр I назначил его своим флигель-адъютантом и часто возлагал на него важные поручения. С 1819 г. - начальник штаба второй армии, находившегося в местечке Тульчине Подольской губернии. Под начальством Киселева здесь служили будущие декабристы Пестель, Бурцев, Басаргин, князь Трубецкой, князь Волконский. Они были в очень хороших отношениях с Киселевым, но о существовании тайного общества Киселев не знал. Служебное положение Киселева в Тульчине было очень тяжелым. Он имел много врагов, которые старались на каждом шагу вредить ему. Главной причиной этому были те нововведения, например, смягчение телесных наказаний, - которые Киселев предпринимал во второй армии, и которые не нравились многим, в том числе Аракчееву. В 1823 г., после смотра армии императором, Киселев был пожалован в генерал-адъютанты и оставлен во второй армии. С ней он принимал участие в Турецкой войне 1828 - 29 годов, после которой на него возложена была организация управления в Молдавии и Валахии. Киселев оставался в Яссах до 1834 г. В 1835 г. Киселев был назначен членом государственного совета и членом секретного комитета по крестьянскому делу.

Последнее назначение состоялось после продолжительного разговора с императором Николаем I , в котором Киселев доказывал необходимость освободить крестьян. Мысль эта встретила оппозицию в высшем обществе, вследствие чего решено было только создать для казенных крестьян особое управление, во главе которого был поставлен Киселев. Таким управлением было сначала V отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, затем министерство государственных имуществ. Цели, поставленные перед этой реформой, были широкими, а именно - показать на опыте реформы управления государственными крестьянами «пример для дворянства» в части «благоустройства крестьян» и тем самым «побудить их к согласию на изменение положения крепостных крестьян». Под этим лозунгом Киселев и осуществлял свои преобразования в управлении государственными крестьянами. Однако поставленной «цели» он не достиг и достигнуть не мог.

Государственными крестьянами до этого времени ведало министерство финансов. И это было не случайно, ибо феодально-крепостное государство стремилось выколотить из государственных крестьян как можно больше податей.
Государственных крестьян было в то время около 10 млн. мужских душ. Положение их отличалось от положения помещичьих крестьян тем, что они эксплуатировались не отдельным помещиком, а классом крепостников и крепостным государством в целом.
На государственных крестьянах лежали тяжелые повинности: устройство дорог, ямская повинность, корабельная - по рубке и заготовке леса и т. п. Государство брало с них большие подати, представлявшие один из основных источников доходов казны. Часть государственных крестьян, особенно на Украине, работала на арендаторов казенных имений, так называемых посессоров, отбывая своеобразную барщину. В связи с реформой, проведенной Киселевым, для управления государственными крестьянами в 1837 г. было создано специальное министерство государственных имуществ, во главе которого был поставлен он сам. На местах - в губерниях - были созданы губернские палаты, в округах и уездах были назначены окружные начальники. Округа делились на волости с шестью-восемью тысячами мужского крестьянского населения. В волости выбирался волостной старшина и два заседателя. При них находился писарь. Сельский сход, «мир», избирал в деревне старосту.
Волостной старшина обладал административными правами, мог приговорить крестьянина к штрафу до 1 рубля, наказать его ударами палок до 20 раз и даже посадить под арест на срок до шести дней. Старшина и староста находились под прямым контролем уездных царских чиновников.
Таким образом, суть реформы, которую провел граф Киселев в управлении государственными крестьянами, сводилась к усилению сверху донизу органов власти, управлявших государственными крестьянами.
Наряду с этим был уточнен порядок обложения крестьян податями и усовершенствована система взимания их. Были созданы приходские училища (т. н. «киселёвские школы»). Распространялись посевы картофеля, вводилась общественная запашка.
Положительным моментом в реформе Киселева было создание волостных и сельских самоуправлений и увеличение земельных наделов в тех селениях, где было чрезмерное малоземелье. Но это увеличение наделов было крайне недостаточным и мало меняло положение подавляющей массы государственных крестьян. В то же самое время над государственными крестьянами усиливалась власть и произвол царских чиновников, крестьянские сходы были полностью под их контролем, выросли повинности государственных крестьян по строительству дорог, мостов, рубке леса и т. д., и недаром среди крестьян пошел разговор, что их продали «в удел» Киселеву.
В результате перестройки аппарата по управлению государственными крестьянами Киселеву удалось добиться «снижения» недоимок, т. е. выжать из крестьян гораздо больше средств, чем до тех пор. Количество недоимок до реформы Киселева составляло 33 млн. рублей, а после его реформы оно снизилось до 17 млн. рублей.
Реформа Киселева вызвала обострение борьбы государственных крестьян против усиления их эксплуатации крепостническим государством. Но она не оказала серьезного влияния на положение государственных крестьян и не послужила никаким поводом или примером к изменению положения помещичьих крестьян, как это замышлялось в начале ее проведения.

Закон об обязанных крестьянах

Хотя Киселев и провел реформу управления государственными крестьянами в целях подать дворянству «пример» в разрешении крестьянского вопроса, однако дело по-прежнему не двигалось с места. Новый Секретный комитет по крестьянскому вопросу был созван в 1839 г. и проработал до 1842 г.
Деятельность этого комитета завершилась изданием в 1842 г. указа «Об обязанных крестьянах».
Закон «Об обязанных крестьянах» устанавливал, что помещик по своей воле может отпускать крестьян на свободу с предоставлением в их пользование части земли за определенные повинности, которые мало чем отличались от барщины. По этому указу «освободилось» от крепостной зависимости всего-навсего только 24 тыс. крепостных крестьян. Следовательно, этот указ имел меньшее значение, чем даже закон 1803 г. «О вольных хлебопашцах». Затем созывались другие комитеты, деятельность которых была почти безрезультатной. Вследствие их деятельности в 1847 г. принимается закон «Об инвентарях». Закон об инвентарях был принят по инициативе киевского генерал-губернатора Бибикова для украинских губерний.
Позднее инвентари были распространены на прибалтийские губернии.
Инвентарями называлось точное перечисление повинностей, которые должны были нести крестьяне в отношении помещиков. Они ставили задачей ограничение барщины определенным количеством дней в году, что, впрочем, на деле не было достигнуто. Вместе с тем инвентари фиксировали количество земли, которое должно было находиться в пользовании крестьян, но помещики с этим не считались и по-прежнему распоряжались землей по своему усмотрению.

Действия Киселёва вызывали неоднозначную реакцию общества. Помещики опасались расширения казённого владения на частные земли, крестьяне неадекватно воспринимали меры «административного давления» (в том числе при введении посевов картофеля — «картофельные бунты»), опасаясь «казённой барщины» и пр.

В 1839 г. Киселев был возведен в графское достоинство. Деятельность его в качестве министра продолжалась 18 лет и отличалась большой плодотворностью, вызывая против него интриги, создавая ему завистников и врагов. При Николае I они не могли подорвать доверия к Киселеву, но в самом начале нового царствования врагам Киселева удалось достигнуть цели. В 1856 г. он был назначен послом в Париж. Император Александр II просил его, однако, рекомендовать преемника; Киселев назвал Шереметева, который и был назначен. Послом Киселев сделался на склоне лет и в самое трудное время, когда отношения России к Франции были натянуты после Крымской войны; но ему удалось с достоинством поддерживать интересы своего отечества. В 1862 г. расстроенное здоровье заставило его просить об увольнении. Находясь в отставке, Киселев остался в Париже, так как ближайшие его родственники в России умерли. Когда ему предложили председательствование в государственном совете, он отказался, чувствуя себя не в силах заниматься государственными делами. Оставаясь до конца преданным делу крестьянской реформы, Киселев очень сокрушался о том, что проведение ее в жизнь не было предоставлено одному из главных ее участников - Н.А. Милютину, племяннику Киселева.

2

https://img-fotki.yandex.ru/get/68326/19735401.fc/0_9616c_caaa0b9e_XXXL.jpg

Киселев Павел Дмитриевич (8.01.1788-14.11.1872) - участник Отечественной войны, заграничных походов 1813-1815 годов. Александр I назначил его своим флигель-адъютантом и часто возлагал на него важные поручения. С 1819 года П. Д. Киселев - начальник штаба 2-й армии, впоследствии министр гос. Имуществ, русский посол во Францию, граф.

По окончании Лицея Пушкин встречался с П. Д. Киселевым в светском обществе, желал с его помощью поступить на военную службу. Дальнейшие их встречи происходили уже на юге в ссылке Пушкина. В стихотворении "Орлову" (1819) Пушкин скептически отозвался о личных качествах П. Д. Киселева, а в 1821-1822 годах, по свидетельству И. П. Липранди, говорил, что не переносит "оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного". Однако позднее, в дневниковой записи от 3-го июня 1834 года, Пушкин назвал его "самым замечательнымиз наших государственных деятелей".

Под началом П. Д. Киселева служили декабристы П. И. Пестель, Н. В. Басаргин, князь Трубецкой, князь Волконский и др. Все они были в очень хороших отношениях с П. Д. Киселевым. О Южном обществе П. Д. Киселев не знал.

Положение П. Д. Киселева в качестве начальника штаба 2-й армии было тяжелым. Многие его враги, в их числе был и влиятельнейший Аракчеев, старались на каждом шагу вредить ему, писали порочащие его рапорты с целью очернить в глазах императора. Главной причиной тому служили те нововведения во 2-й армии, в частности смягчение телесных наказаний, которые П. Д. Киселев предпринимал. В 1823 году, после смотра армии императором, П. Д. Киселев был пожалован в генерал-адъютанты и оставлен во 2-й армии. Позже он командовал ею в Турецкой войне 1828-1829 годов. После войны на П. Д. Киселева была возложена организация управления в Молдавии и Валахии вплоть до 1834 года.

В 1835 году П. Д. Киселев был назначен членом государственного совета и членом секретного комитета по крестьянскому делу. Последнее назначение состоялось после разговора с императором Николаем I, в котором П. Д. Киселев доказывал необходимость освободить крестьян. Идеи встретили решительное неприятие в высшем обществе. Все свелось лишь к созданию особого управления для казенных крестьян, во главе которого и был поставлен П. Д. Киселев. Таким управлением было сначала V отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, затем министерство государственных имуществ.
Деятельность П. Д. Киселева в качестве министра продолжалась 18 лет и отличалась большой плодотворностью, что продолжало увеличивать число врагов его и вызывая против него интриги. Эти интриги не смогли подорвать к нему доверия Николая I, но с приходом к власти Александра II, враги П. Д. Киселева добились своего - в 1856 году он был назначен послом в Париж, рекомендовав, по просьбе нового императора, преемника Шереметева (который и был назначен).

В качестве посла П. Д. Киселев столкнулся с большими трудностями (после Крымской войны отношения России и Франции были натянуты), но ему удалось с достоинством поддержать интересы Отечества.
В 1862 году П. Д. Киселев из-за расстроенного здоровья просил отставку. Отойдя от дел остался в Париже, так как его ближайшие родственники в России умерли. Позже ему предлагали председательство в государственном совете, но П. Д. Киселев отказался, мотивируя отказ тем, что уже не в силах заниматься государственными делами.

Из воспоминаний Н. В. Басаргина:
"Начальник главного штаба, генерал Киселев, был личностью весьма замечательною. Не имея ученого образования, он был чрезвычайно умен, ловок, деятелен, очень приятен в обществе и владел даром слова. У него была большая способностьпривязывать к себе людей и особенно подчиненных. По службе был взыскателен, ноочень вежлив в обращении, и вообще мыслил и действовал с каким-то рыцарским благородством. Со старшими вел себя скорее гордо, нежели униженно, а с младшими - ласково и снисходительно. Он решительно управлял армией, потому что главнокомандующий ни во что почти не мешался и во всем доверял ему. Сверх того, он пользовался особенным расположением покойного императора Александра. Не раз я сам отнего слышал, как трудно ему было сделаться из светского полотера (как он выражался) деловым человеком и сколько бессонных ночей он должен был проводить, будучи уже флигель-адъютантом, чтобы несколько образовать себя и приготовиться быть на что-нибудь годным".
" Как-то раз государь спросил его, почему он, будучи небогат, не попросит у него никогда аренды или денег? "Я знаю, что вы охотно даете, государь, - отвечал он, - но не уважаете тех, которые принимают от вас дары. Мне же уважение ваше дороже денег". Ответ прекрасный, но и придворный. Надобно сказать, впрочем, что Киселев чрезвычайно был ловок и знал хорошо характер покойного императора".

Отредактировано Катрин (23-09-2011 21:36:00)

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/69089/19735401.fc/0_96167_75f8afea_XXXL.jpg

4

И.В. НЕМИРОВСКИЙ

ПУШКИН И П.Д. КИСЕЛЕВ

Павел Дмитриевич Киселев (1788—1872) принадлежит к числу тех современников поэта, которые вызывают к себе неизменный исследовательский интерес.1

На протяжении двух столь различных между собой эпох русской истории, какими были александровское и николаевское царствования, он не просто сохранил свое положение на самом верху имперской иерархии, но и не утерял при этом репутации прогрессивного политического деятеля. Причем мнение это разделяли не только бюрократы, но и многие декабристы.

Став в 1819 г. начальником штаба 2-й армии, Киселев сумел собрать вокруг себя блестящий коллектив помощников, в той или иной степени связанных с тайными обществами, куда входили П. И. Пестель, А. П. Юшневский, И. Г. Бурцев, Н. В. Басаргин, В. П. Ивашев, И. Б. Аврамов, П. В. Аврамов, А. А. Крюков, Н. А. Крюков, А. П. Барятинский, М. А. Фонвизин, Н. И. Комаров, Е. Е. Лагинов. Всего же под началом Киселева во 2-й армии служило 36 офицеров, вошедших в «Алфавит декабристов», составленный А. Д. Боровковым.

Не случайно среди декабристов активно обсуждалась возможность привлечения генерала (вместе с М. М. Сперанским, Н. И. Мордвиновым и А. П. Ермоловым) к работе Временного правительства, чья деятельность планировалась на переходный после восстания период.2

Служивший под непосредственным началом Киселева декабрист Басаргин вспоминал о творческой и доверительной атмосфере в штаб-квартире 2-й армии в Тульчине,3 а И. Д. Якушкин, рассказывая о том, как Пестель читал своему начальнику штаба выдержки из «Русской правды», прямо утверждал, что Киселев знал о существовании тайного общества и смотрел на его деятельность «сквозь пальцы».4 На фоне этого устойчиво положительного отношения к генералу со стороны декабристов как необъяснимое или по крайней мере проблемное выглядит отношение к нему со стороны Пушкина. И. П. Липранди, один из самых достоверных летописцев кишиневской жизни поэта, вспоминал: «Дуэль Киселева с Мордвиновым особенно занимала его (Пушкина. — И. Н.); в продолжение нескольких дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнение других; что на чьей стороне более чести, кто оказал самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок Н. И. Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника главного штаба, фаворита государя ‹...› Пушкин не переносил, как он говорил, „оскорбительной вежливости временщика, для которого нет ничего священного”».5

Дуэли Киселева с бригадным генералом Н. И. Мордвиновым, имевшей место в июне 1823 г., предшествовали весьма драматические обстоятельства: офицеры Одесского полка, недовольные своим командиром, подполковником Ярошевицким, решились на коллективную отставку. Чтобы спасти полк (ибо коллективная отставка была бы расценена как бунт), штабс-капитан Рубановский нанес Ярошевицкому оскорбление действием во время полкового смотра. Этот поступок стоил Рубановскому офицерского чина и свободы: он был сослан в Сибирь, на каторгу. Мордвинова же, как командира бригады, Киселев заставил уйти со службы, поскольку подозревал в том, что тот знал о «заговоре» офицеров, но не сообщил об этом начальству.

Пушкин (или Липранди) был не совсем прав, утверждая, что Киселев являлся начальником Мордвинова: к моменту дуэли последний был уже отставлен и вызывал начальника штаба 2-й армии как частное лицо.

Отношение поэта к Киселеву было сложным уже в петербургские годы. Их знакомство состоялось сразу после выпуска Пушкина из Лицея.6 Тогда генерал обещал ему свою протекцию при переводе в гвардию, но не сдержал своего обещания, по поводу чего Пушкин писал:

На генерала Киселева
  Не положу своих надежд,
  Он очень мил, о том ни слова,
  Он враг коварства и невежд;
  За шумным, медленным обедом
  Я рад сидеть его соседом,
  До ночи слушать рад его;
  Но он  придворный: обещанья
  Ему не стоят ничего.

(Орлову. 1819, II, 85)

Но, конечно, не это обстоятельство (или не только оно) формировало отношение Пушкина к Киселеву в последующие годы, хотя определение Киселева как «придворного», чьи обещания «не стоят ничего», близко к позднейшей оценке, данной Пушкиным генералу: «временщик, для которого нет ничего священного». Тем не менее современники донесли до нас сведения о спокойных и доброжелательных (по крайней мере внешне) беседах Пушкина с Киселевым в 1820—1821 гг., на основании чего Т. П. Ден совершенно необоснованно, с нашей точки зрения, сделал вывод о конфиденциальном характере этого общения.7 Во всяком случае, когда Киселев в своем известном исследователям письме М. Ф. Орлову писал о том, что его образ мыслей будет осужден некоторыми «пылкими учениками Лицея»,8 то, скорее всего, имел в виду именно Пушкина.

И все-таки при том, что холодность и известное недоверие между Киселевым и Пушкиным были, скорее всего, обоюдными, до июня 1823 г. поэт явно не выказывал своего отрицательного отношения к генералу.

Размышляя о том, чем была вызвана вспышка негодования Пушкина по отношению к начальнику штаба 2-й армии летом 1823 г., Л. П. Гроссман предположительно в качестве причины назвал увлечение (или даже серьезное чувство) женой Киселева, Софьей Станиславовной, урожденной Потоцкой.9

Софья Потоцкая — одна из нескольких кандидатур на «потаенную» (хотя и не настолько, чтобы об этом не догадывались пушкинисты) любовь Пушкина. Нам бы не хотелось углубляться в этот вопрос, заметим только, что знакомство Пушкина с Потоцкой-Киселевой С. С., начавшееся в Петербурге зимой 1818—1819 гг., благополучно продолжалось во время их встреч в Тульчине в 1821 г., между тем как резкое высказывание поэта о Киселеве имело место два года спустя.

Нам представляется, что ухудшение отношения Пушкина к Киселеву в тот момент (в середине 1823 г.) вызвано вполне определенными обстоятельствами, в первую очередь — следствием и процессом по делу близкого друга поэта, «первого декабриста» В. Ф. Раевского.

«Делу» Раевского посвящена значительная исследовательская литература,10 но роль Киселева прояснена в ней недостаточно. Так, главным обвинителем и человеком, инспирировавшим процесс, большинство современников и исследователей считали командира 6-го корпуса, входившего во 2-ю армию, генерала И. В. Сабанеева.11 В значительной степени это и было так, но за действиями Сабанеева во всех стадиях с начала тайного надзора, а затем следствия и суда над Раевским стоял Киселев.

Об этом свидетельствует прежде всего то, что именно начальник штаба 2-й армии стал первым, кто обратил внимание на деятельность Раевского. Так во всяком случае утверждал сам Киселев: «В истории Орлова я был первый, который устремил надзор Г. Сабанеева за майором Раевским, о коем слышал как о вольнодумце пылком и предприимчивом».12 В письме к дежурному генералу Главного штаба А. А. Закревскому Киселев относит начало надзора за Раевским к июлю 1821 г.13

Именно тогда во 2-й армии по инициативе Киселева была создана тайная полиция. В заметке «О предметах наблюдения для тайной полиции в армии» он так определил ее задачи: «Не существует ли между некоторыми из офицеров особой сходки, под названием клуба, ложи и проч.? — Вообще какой дух в полку и нет ли суждений о делах политических и правительства?.. Какие учебные заведения в полковых, ротных или эскадронных штабах; учреждены ли ланкастерские школы, какие в оных таблицы: печатныя или писанные и если писанные, то не имеют ли правил непозволительных».14

Все перечисленные в этой инструкции пункты имели отношение к Раевскому: он выступил в полку организатором подписного листа и своего рода дружеского общества, он язвительно и неосторожно высказывался о правительственных мерах и позволил себе с похвалой отозваться о восстании Семеновского полка, наконец, он, став во главе дивизионной ланкастерской школы взаимного обучения, использовал здесь не официально рекомендованные (печатные) таблицы, а рукописные (писанные) собственного сочинения и острой политической направленности. Все эти поступки Раевского породили целую серию доносов и послужили для его обвинения в ходе следствия.15

В конце декабря 1821—начале января 1822 г. Киселев разослал командирам своих корпусов, 6-го и 7-го, тайные циркуляры, где просил генералов Сабанеева и Рудзевича соответственно расследовать, не принадлежал ли кто-либо из их офицеров к масонским ложам. В ответе Сабанеева упоминался Раевский, посещавший собрания недавно закрытой ложи «Овидий».16 Ответ генерала Рудзевича не имеет прямого отношения к «делу Раевского», но все-таки стоит того, чтобы привести из него выдержку, поскольку по ней можно судить об отношении командира 7-го корпуса к начальнику штаба 2-й армии: «Относительно тайного письма вашего, на которое я сим отвечаю вам, — вам известны, любезнейший Павел Дмитриевич, все генералы и полковые командиры корпуса моего. Кажется от них нельзя ожидать, чтобы кто-то из них был главою Масонских лож... Однако мое подозрение падает только на Дрентельна одного и, как кажется мне, он действительно принадлежит к ложе Масонской — ибо умеет деньги выманивать от людей любящих их».17 Все письмо написано в таком слегка глумливом тоне. Дело в том, что Рудзевич, будучи старше чином и годами, не скрывал своего отношения к Киселеву как к выскочке. Важно и то, что на служебный запрос, посланный специальной почтой, Рудзевич отвечает нарочито приватным письмом. Сложные взаимоотношения между командиром 7-го корпуса и начальником штаба 2-й армии сыграют свою роль, когда встанет вопрос о том, где именно проходить суду и следствию по «делу Раевского».

Итак, вопреки устоявшемуся мнению, инициатором слежки за Раевским выступил не Сабанеев, а Киселев. Видимо, он и отдал приказ об аресте «первого декабриста». Здесь мы можем опереться на воспоминания самого Раевского, который в мемуарном очерке «Мой арест» так рассказывал о разговоре, произошедшем между генералом И. Н. Инзовым, выполнявшим в это время обязанности Новороссийского наместника, и Сабанеевым 5 января 1822 г.: «Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго еще продолжался разговор, я многого не дослышал, но из последних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего нельзя открыть, пока ты не арестован».18

Раевский передает обстоятельства этого эпизода со слов Пушкина, невольно подслушавшего разговор двух генералов. Обратим внимание на то, что Сабанеев не просто настаивает на аресте Раевского, но и ссылается на чью-то волю («ему приказано»). Только один человек мог приказать Сабанееву, им был Киселев. До более высокого начальства, т. е. в Петербург, дело дошло несколько позднее, уже после ареста Раевского. Слова о том, что «ничего нельзя открыть», пока не арестован Раевский, свидетельствуют о том, что надзор за «первым декабристом» уже велся, что подтверждается как перепиской Киселева с командованием 6-го корпуса,19 так и признанием генерала неизменному конфиденту, А. А. Закревскому: «Давно я имел под надзором некоего Раевского, майора 32 егерского полка, который известен мне вольнодумцем совершенно необузданным; нынче по согласию с Сабанеевым производится явное и тайное исследование всех его поступков, и, кажется, суда и ссылки ему не миновать».20

Наконец, когда уже после ареста Раевский выражает желание, чтобы следствие по его делу производилось не в 6-м корпусе (неприязнь Сабанеева к «первому декабристу» была общеизвестна), а в 7-м, и на это согласились и Рудзевич, и командующий армией Витгенштейн,21 Киселев умело и осторожно игнорирует решение своего командующего. В результате Раевский остается в штаб-квартире 6-го корпуса, в Тирасполе. И все потому, что Сабанеев действовал совершенно в духе получаемых им от Киселева инструкций, тогда как Рудзевич в силу своего неприязненного отношения к начальнику штаба вел бы следствие более самостоятельно.

После ареста «первого декабриста» и перемещения его в Тираспольскую крепость перед Киселевым встала нелегкая задача сузить следствие, по возможности исключив из него деятельность непосредственного начальника Раевского, Михаила Орлова.

Вместе с тем и речи не может идти о том, что командование 2-й армии каким-то образом пыталось скрыть расследование от вышестоящего начальства. Достаточно сказать, что к допросам было привлечено 50 офицеров и более 600 солдат;22 отменены знаменитые «приказы» Орлова по дивизии, а солдаты Охотского полка, выступившие на защиту своего достоинства и поддержанные в этом Орловым, подвергнуты публичной военной казни. Зачинщики забиты досмерти. Как следует из архивных документов, руководил казнью Киселев.23

При этом Киселев и подчиненные ему следователи оставили без внимания существование в 16-й дивизии отделения Союза Благоденствия, несмотря на то что буквально накануне ареста Раевского майор И. М. Юмин обратился к Сабанееву с признанием в своей принадлежности к Союзу,24 а спустя еще месяц в руки следствия попал список членов Союза Благоденствия, найденный во время обыска на квартире Раевского. Однако в число официальных документов эта бумага не попала, более того — посланный Сабанеевым в штаб 2-й армии Киселеву, список намеренно или случайно был передан последним И. Г. Бурцеву, адъютанту генерала, чье имя в списке фигурировало. История эта всплыла во время следствия по делу декабристов и доставила Киселеву много неприятностей.25

Это и дало основание позднейшим исследователям утверждать, что «он (Сабанеев. — И. Н.) упорно вел следствие по одному и очень узкому пути, концентрируя все внимание и обвинения вокруг самого Раевского, тщательно индивидуализируя его дело, ограничивается его пределами исключительно дисциплинарных поступков, не переводя в плоскость политическую».26 Однако обстоятельства расследования указывают на то, что именно Сабанеев не был склонен «сужать» дело Раевского и недооценивать значение существования отделения Союза Благоденствия в дивизии Орлова. Так, получив подписку Юмина о членстве, командир 6-го корпуса писал в штаб 2-й армии Киселеву: «Непенин сейчас отдал мне подписку на Союз. Как хотите, а Союз этот есть новость, в которую замешано много народу. Словом, Союз воняет заговором государственным».27 Это письмо было написано 2 марта 1822 г., когда следствие только начиналось; спустя несколько недель вопросы о принадлежности к Союзу были заданы Непенину28 и Юмину. Однако в дальнейшем следствие перестало этим интересоваться. Естественно встает вопрос: почему?

Впоследствии Раевский вспоминал, что «когда... еще производилось надо мною следствие, ко мне приезжал начальник штаба 2-й армии генерал Киселев. Он объявил мне, что государь император приказал возвратить мне шпагу, если я открою, какое тайное общество существует в России под названием „Союза Благоденствия”. Натурально, я отвечал ему, что „ничего не знаю. Но, если бы и знал, то самое предложение вашего превосходительства так оскорбительно, что я не решился бы открыть. Вы предлагаете мне шпагу за предательство?” Киселев несколько смешался. — „Так вы ничего не знаете?” — „Ничего...”».29 Видимо, об этом же эпизоде и, скорее всего, со слов самого Раевского (встреча «первого декабриста» с Киселевым проходила без свидетелей, даже конвой был выслан генералом) вспоминает один из свидетелей подполковник Ф. П. Радченко: «По прошествии нескольких недель генерал Киселев прибыл в город Тирасполь и, почти не выходя из коляски, отправился в крепость к майору Раевскому, вошедши в камеру его, он выслал внутренний караул. Киселев начал разговор свой обвинением Орлова. Казалось, сама добродетель боролась с деспотизмом. Ответы Раевского были коротки, но ясны: „Я не знаю, сказал он, виноват ли г-н Орлов или нет, но, кажется, до сих пор Вы казались быть ему другом. Я ничего прибавить к этому не имею, кроме того, что ежели бы действительно был виноват г-н Орлов, и тогда бы я не перестал уважать его”. Разговор об Орлове прекратился, Киселев сделал запрос об союзе. Ответ Раевского был для него столь неясен, что генерал Киселев решился требовать письменного объяснения по сему предмету ‹...›. Через два дня получен следующий ответ: „Я ничего не могу сказать о вопросе, который Вы мне сделали, ибо ничего не знаю о союзе”».30

Конфиденциальные посещения Киселевым Раевского в тираспольской крепости имели место дважды, 16 и 23 февраля 1822 г., т. е. сразу после ареста «первого декабриста», когда и были опрошены те, чьи имена «всплыли» в связи с Союзом: Юмин и Непенин. Поскольку последний сознался, что был принят в общество Ф. А. Бистремом, запрос был сделан и тому. Однако это были люди, за исключением умершего к этому моменту Бистрема, действительно находившиеся на периферии Союза Благоденствия, они ничего не могли о нем рассказать. Таким образом, расследование зашло в тупик, а Раевский, единственный, кто мог бы прояснить ситуацию, отказался давать какие-либо пояснения. Конфиденциальные посещения Киселева свидетельствуют, казалось бы, о том, что в этот момент декабрист стал испытывать определенное давление следствия. Реально все обстояло как раз наоборот: никакой ответ не устраивал генерала больше, чем фактическое обещание Раевского хранить молчание относительно деятельности Союза вообще и Михаила Орлова в частности. Об этом, помимо всего прочего, свидетельствует и то, что после последнего посещения Киселевым Раевского режим заключения «первого декабриста» был значительно смягчен. Все это, казалось бы, полностью повторяет сложившуюся в мемуаристике и отчасти в исследовательской литературе точку зрения о том, что Киселев, пусть ценой трагической судьбы Раевского, спас от разгрома Южное общество (фактически речь шла уже не о Союзе Благоденствия, распавшемся к началу 1821 г., а о новой тайной организации).

Анализ реальной ситуации 1821—1823 гг., сделанный видным историком общественного движения С. Н. Черновым, показал, что в этот период правительство приняло весьма активные меры с тем, чтобы не допустить распространения в армии новых идей: были удалены в отставку или же лишены командных постов офицеры, известные своим свободомыслием и желанием завоевать солдатские симпатии.31

Именно таким образом действовал Киселев: практически все офицеры, замешанные в «деле» Раевского, были удалены им со службы.

Особую проблему составляет отношение Киселева к генералу Орлову. Несомненно, что самим назначением на пост командира 16-й дивизии последний был во многом обязан начальнику штаба 2-й армии, другу, однополчанину (они вместе начинали службу в Кавалергардском полку) и до известной степени единомышленнику. Однако за те полтора года, в течение которых Орлов находился во главе дивизии, между друзьями выявились существенные разногласия, особенно обострившиеся после восстания Семеновского полка.32

Наибольшую тревогу начальника штаба 2-й армии вызывала просветительская деятельность командира 16-й дивизии среди нижних чинов. Именно апелляция Орлова к широкой солдатской массе, по мнению Киселева, и стала косвенной причиной беспорядков, имевших место в конце 1821 г. в Камчатском и Охотском полках 16-й дивизии. С этого времени, а именно с декабря 1821 г., Киселев стал осторожно, но настойчиво внушать командующему 2-й армии генералу Витгенштейну, что Орлов командовать дивизией не должен. При этом, будучи практически инициатором отставки Орлова, Киселев сумел остаться в тени и даже сохранил с Орловым внешне приятельские отношения, использовав действительно имевшие место разногласия между Орловым и генералом Сабанеевым.33 Правда и то, что на определенном этапе следствия Киселев с успехом защитил своего приятеля, сумев убедить правительство в том, что «цель, которую преследовал себе Орлов, несомненно есть цель похвальная: уничтожить варварство в управлении людьми — было всегда желание благомыслящих начальников, но с желанием сим надлежит сохранить дисциплину, и потому жестокость могла быть искореняемой постепенно, через посредство начальников, без участия в том нижних чинов, т. е. вынуждением скромности первых, а не дерзости последних. Способ им (Орловым. — И. Н.) принятый был совершенно противный, пагубные последствия показали оное».34

Несомненно, в действиях Киселева можно усмотреть определенную сословную стыдливость (не случайно Раевский отметил «смущение», с которым генерал предложил ему предательство). Начальник штаба 2-й армии вовсе не жаждал крови и в свободных разговорах со своими подчиненными мог сам высказать весьма смелые мысли (отсюда его репутация, вполне заслуженная, просвещенного человека). В то же время он безжалостно отставлял тех, кто, по его мнению, нарушал корпоративные принципы. «Удалите от военной службы тех, кто не действует по смыслу правительства, — писал Киселев А. А. Закревскому, они в английском клубе безопасны, а в полках чрезмерно вредны».35

Оценивая устойчивую репутацию генерала Киселева среди членов Южного общества как «прогрессиста», несмотря на ряд служебных репрессий, обрушенных им на свободомыслящих офицеров, хотелось бы отметить, что бо́льшая часть последних достаточно случайно примкнула к Союзу Благоденствия и никто из них (за исключением, может быть, М. Орлова) не был причастен к деятельности последующих тайных обществ. Это не означает, что их деятельность имела менее радикальный характер, чем деятельность тех, кто принадлежал к тайным обществам впоследствии. Более того, как например в случае с Раевским, они выступали гораздо более решительно и открыто, чем декабристы. Не случайно в истории движения этот период получил название «просветительского», что подразумевало отличия не только в тактике, но и в идеологии: просветители не были склонны заводить «секретнейшие союзы» и планировать военные перевороты, а обращались к солдатской массе непосредственно.36 Идеалом для них был не дворцовый переворот, как например 11 марта 1801 г., а революция в Испании, когда корпус, предводимый молодым офицером Риэгой, прошел по стране средь бела дня, без единого выстрела, радостно встречаемый населением. Так, когда Пушкин поздравил участника цареубийства генерала Д. П. Бологовского с годовщиной 11 марта, это было воспринято как величайшая бестактность (и Пушкин был вынужден объясняться).37 Между тем Раевский в дивизионной школе рассказывал о горячей встрече, устроенной Квироге жителями Мадрида.38

В общем же политические процессы начала 20-х гг. и более всего «дело Раевского» значительно способствовали тому, что дворянское освободительное движение в целом ушло в подполье. Правительство хорошо понимало опасность такого латентного развития дворянской оппозиционности и запрещало масонские ложи, заставляло чиновников и офицеров давать расписку в непринадлежности к тайным обществам и т. д.; одновременно спешно создавались различные тайные полиции в армии, в гвардии, в военных поселениях. Характерной фигурой русского общества стал тайный агент.

В подобном же духе действовал Киселев, но он был осторожным и умным исполнителем высочайшей воли, постоянно учитывающим общественное мнение. Безусловно, он дорожил своей репутацией, и большой политический процесс во 2-й армии был ему не нужен, поэтому он и вывел из-под удара М. Орлова и других офицеров 16-й дивизии. Тем бо́льшая тяжесть политических обвинений легла на одного Раевского: итоговые документы следствия рисуют его дерзким одиночкой, подстрекавшим солдат к мятежу.39

Первоначальный приговор Раевскому был весьма суров: расстрел. Однако после конфирмации он был, казалось, немотивированно смягчен: вменить в наказание годы, проведенные в крепости, и сослать в Соловецкий монастырь, не лишая чинов и дворянства.40 Несомненно, что своим непреклонным поведением Раевский сам определил оба приговора. Так, утверждая, что он действовал совершенно самостоятельно, и отказываясь давать показания против Орлова и других членов Союза Благоденствия, Раевский на себя принимал всю тяжесть возводимых на него обвинений. С другой стороны, его скромность несомненно устраивала Киселева и способствовала смягчению итоговых документов следствия.

Двойственное поведение Киселева в «деле Раевского» не укрылось от современников. С. И. Тургенев записывает в своем дневнике от 28 мая 1822 (со слов И. П. Липранди): «Раевский, о котором говорил с ним (И. П. Липранди. — И. Н.), тот самый Владимир Федосеевич, которого я и знал в пансионе. ‹...› Об обществе он ничего не слыхал; но подозревает многих в том, что они агенты Орлова в Армии. Что за агенство! и чьё!!! ‹...› Киселев, по словам Липранди, как начальник штаба мог успокоить бурю, но он приязнь свою с Орловым употребил во зло».41 С тревогой и недоверием следили за происходящим в Тирасполе тульчинские заговорщики, члены Южного общества. С. Г. Волконский подделал печать, чтобы иметь возможность распечатывать письма, посылаемые Сабанеевым Киселеву.42 Особенно же резко оценивал роль осведомленный лучше других и уже упомянутый нами аудитор Ф. П. Радченко: «Генерал Киселев, начальник штаба 2-й армии, здесь (в «деле Раевского». — И. Н.) показал недальновидность свою, ибо возбуждать неосновательные подозрения государя — значило не быть ему преданным и открывать средства к неправосудию, но так он обязан своим возвышением более стройной наружностью тела, приятностью лица и природными способностями ума, нежели опытом и познаниями, то опрометчивость и ошибка его извинительны. Но генерал Сабанеев уже 35 лет в службе, сделать этот проступок было весьма непростительно. Оба они весьма скоро опомнились и рассмотрели дело, узнали, что г-н Орлов совершенно прав и вместо поправления своей ошибки они решились оболгать и погубить Раевского, дабы оправдать себя в глазах государя. Какая адская политика! Политика, достойная веков Тиберия и Калигулы».43

Цитированная выше статья Ф. П. Радченко датируется концом 1823 г. В основе ее лежит знаменитый «Протест» В. Раевского, написанный в сентябре 1823 г., после того как следствие по его делу было закончено и он наконец получил в руки обвинительные документы. Исследователь творчества Раевского А. Г. Колесников высказал предположение о том, что «Протест» был адресован не только судебным властям и командованию 2-й армии, но и представлял собой своеобразный публицистический очерк самой широкой направленности, имевший целью познакомить публику с беззаконными, с точки зрения Раевского, действиями его судий и следователей.44 Возможно, что и написание статьи Радченко было инспирировано «первым декабристом». Именно в таких случаях он давал прочитывать, а иногда списывать свой «Протест».45

Стремление Раевского привлечь общественное внимание к собственной судьбе значительно облегчает решение вопроса, что именно Пушкин мог знать о «деле» первого декабриста.

В 1822—1823 гг. поэт общался со многими, прямо или косвенно причастными к процессу Раевского: П. С. Пущиным, А. Г. Непениным, И. П. Гамалеей, И. М. Юминым (предположительно) и, конечно же, с И. В. Сабанеевым и П. Д. Киселевым. Список этот далеко не полон, поскольку, как нам уже приходилось упоминать, к процессу было привлечено примерно 50 офицеров дивизии Орлова, расквартированной в Кишиневе. Вспомним также, что именно Пушкин был свидетелем разговора между Инзовым и Сабанеевым накануне ареста. Наконец, имя поэта встречается в переписке последнего с Киселевым: «В Кишиневской шайке, кроме известных Вам лиц, никого нет, но какую цель имеет сия шайка, еще не знаю. Пушкин, щенок, всем известный, во всем городе прославляет меня карбонарием и выставляет виною всех неустройств. Конечно, не без намерения, и я полагаю органом той же шайки».46

Трудно понять, что именно имел в виду здесь Сабанеев. Возможно, Пушкин распространял слух, инспирированный Раевским, о том, что император Александр не доверяет генералу, поскольку тот «доживши до седых волос... не видит, что у него в 16-й дивизии делается».47 Дело в том, что «первый декабрист» строил свою защиту на тонком понимании того, что многие действия Сабанеева могут выглядеть незаконными не только с точки зрения арестанта, но в глазах правительства; что, между прочим, и произошло, когда в 1827 г. специальная комиссия пересматривала «дело Раевского». Любопытно, что и тогда все обвинения в незаконных действиях были возложены только на одного Сабанеева, имя Киселева не было даже упомянуто.48

Наиболее информированным собеседником Пушкина был несомненно И. П. Липранди, выступивший посредником между поэтом и «первым декабристом» оба раза, когда последний адресовал Пушкину стихи. Получению же стихотворения «Певец в темнице» предшествовало свидание Липранди с Раевским на гласисе Тираспольской крепости без свидетелей.49

Основная тема стихотворения Раевского «Друзьям в Кишинев» — тема клеветы, предательства и лжесвидетельства: «Вам чужды темные угрозы, Как мрамор хладного суда, И не коснулась клевета До ваших дел и жизни тайной ‹...› И торжествующее мщенье, Склонясь бессовестным челом, Еще убийственным пером Не пишет вам определенья ‹...› Наемной лжи перед судом Я слышал глас косноязычный, И презрел вид ея двуличный».50

Исследователи стихотворения полагают, что в этом стихотворении Раевский описывает свое свидание с Киселевым в феврале 1822 г.: «С клятвопреступным торжеством, В пороках рабских закоснелый, Предатель черным языком Дерзнул вопрос мне сделать смелый. Но я замолк перед судом».51

Однако к подобной точке зрения следует относиться с осторожностью, поскольку предательским в деле Раевского было поведение не только Киселева. Ряд доносов предшествовал аресту «первого декабриста», неосторожность, возможно намеренная, лейтенанта Гамалеи привела к тому, что письмо «первого декабриста», адресованное полковнику Непенину, попало в руки Сабанеева. Шпионство и доносительство стали характернейшей чертой кишиневского быта. М. Орлов жаловался на это в письме к П. А. Вяземскому: «Сижу в безмолвии и не смею поверить непросвещенным цензорам те мысли, кои без страха и без всякого взыскания мог бы объявить самому начальству. Тут-то и вся беда. Донесения частных и подлых шпионов всегда более или менее позлащены клеветою. Их выгода явственна. От них требуются известия, и они места свои потеряли бы, ежели бы не доставляли каких-нибудь донесений».52

Естественно, что поднадзорный Пушкин должен был быть особенно осторожным в своей переписке с друзьями. Поэтому для передачи важных сведений он пользуется оказией. Так, например, чтобы сообщить о кишиневских делах Вяземскому в Москву в январе 1822 г., он посылает ему письмо через Липранди. Характерно, что оно содержит в себе характеристику последнего, указывающую на то, что ему можно доверять: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его» (XIII, 34). К Вяземскому же и тоже с оказией посылает Пушкин письмо и в конце 1822 г. На этот раз его везет в Москву К. А. Охотников, давно известный Вяземскому и также пользующийся безусловным доверием Пушкина («Охотников приехал? привез ли тебе письма и прочее?» — XIII, 61).

Только постоянным ощущением опасности, которое испытывал Пушкин в эти годы, можно объяснить обстоятельство, беспрецедентное в жизни поэта: в 1824 г., находясь в Тирасполе, Пушкин отказывается от свидания с Раевским. И притом, что с генералом Сабанеевым (от него и исходило это предложение) поэт совершенно помирился. Как показал ход дальнейших событий, осторожность поэта оказалась нелишней: в 1826 г. было проведено специальное расследование того, с кем именно встречался Раевский в период своего заточения,53 и Пушкин легко бы мог оказаться среди тех, кто был привлечен к следствию.

С Киселевым же Пушкин встретился уже в Одессе в конце 1823 г. К этому времени относится отзыв о поэте Н. В. Басаргина, адъютанта генерала: «В Одессе я встретил также нашего знаменитого поэта Пушкина. Он служил тогда в Бессарабии при ге-нер[але] Инзове. Я еще прежде этого имел случай видеть его в Тульчине у Киселева. Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал. Как человек, он мне не понравился. Какое-то бретерство, suffisanse (высокомерие — франц.), и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли. В Кишиневе он имел несколько поединков».54

Н. Я. Эйдельман высказал предположение, что негативное отношение к Пушкину со стороны некоторых декабристов, знавших Пушкина на юге, было вызвано клеветой, которую распространял, возможно, А. Н. Раевский.55 Точка зрения уважаемого ученого безусловно имеет право на существование. Но отзыв Басаргина вряд ли определен чем-либо еще, кроме личного впечатления декабриста. Басаргин признается, что видел Пушкина у Киселева. Следовательно, именно в обществе «надменного временщика» поведение Пушкина отдавало бретерством и повышенным самолюбием — обратной стороной социальной незащищенности.

Заметим, что П. Д. Киселев был близким другом М. С. Воронцова, «полумилорда»; последний откровенно, вполне надеясь на сочувствие, делился планами удаления Пушкина из Одессы.56

Нам представляется, что Киселев и Воронцов в восприятии Пушкина принадлежали к одному типу государственного деятеля александровского царствования, отличительной чертой которого была лицемерная двойственность, выраженная, в частности, в форме «оскорбительной вежливости».

Интересно, что в таком же ключе Пушкин одно время был склонен воспринимать и самого императора Александра:

Таков и был сей властелин:
К противуречиям привычен,
В лице и в жизни арлекин.

(III, 206)

Одним из ключевых моментов творческой биографии поэта считается «психологический кризис 1822—1823 гг.». Так пушкинисты называют тяжелое настроение поэта, ознаменованное созданием нескольких стихотворных отрывков крайне пессимистического звучания — послания В. Ф. Раевскому «Бывало в сладком ослепленье...», «Демон», «Свободы сеятель пустынный...».57

К числу факторов, определивших это настроение, исследователи обычно относят наступление политической реакции в России и в Европе. Называют, конечно, и процесс Раевского. Вполне принимая подобную точку зрения, нам хотелось бы отметить, что кризис 1823 г., осложненный конфессиональным нигилизмом, имел не только социальный характер. Конечно, одной из его составляющих стало убеждение Пушкина в том, что «Народы тишины хотят И долго их ярем не треснет», но не менее того Пушкин разуверился в разумной и доброй основе человеческой природы, «человек везде тиран иль льстец Иль предрассудков раб послушный» — эти строчки отчетливо прочитываются в черновике послания, которое М. А. Цявловский атрибутировал как стихотворное обращение к В. Ф. Раевскому в ответ на его стихи, адресованные Пушкину.58

Именно с поэтического обращения к Раевскому эта строка начинает своеобразное путешествие по пушкинскому творчеству, постепенно усиливаясь в своем творческом звучании. В стихотворении «Мое беспечное незнанье Лукавый демон возмутил...» ее пессимизм приобрел характер почти универсальный: «И взор я бросил на людей, Увидел их надменных, низких, Жестоких ветреных судей, Глупцов, всегда злодейству близких» (II, 293).

Несомненно, что знакомство с П. Д. Киселевым, с человеком, для которого «не было ничего священного», по выражению Пушкина, во многом определило этот вывод.

Сноски:

1 См.: Заблоцкий-Десятовский А. П. П. Д. Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 1—4; Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. М.; Л., 1946. Т. 1—2, Семенова А. В. Начальник штаба 2-й армии // Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов М., 1982. С. 142—176; Гордин Я. А. Судьба генерала Киселева // Гордин Я. А. Право на поединок. Л., 1989. С. 56—74, 412—431.

2 См.: Семенова А. В. Начальник штаба 2-й армии.

3 Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 58—59.

4 Якушкин И. Д. Записки. М., 1951. С. 39.

5 Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 1. С. 345.

6  Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. С. 58.

7 Ден Т. П. Пушкин в Тульчине // Пушкин. Исследования и материалы. М.; Л., 1956. Т. I. С. 223—224.

8 Цит. по: Милютин Д. А. П. Д. Киселев и М. Ф. Орлов в 1819—1820 гг. // Русская старина. 1887. Июль. С. 231.

9 Гроссман Л. П. У истоков «Бахчисарайского фонтана» // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1960. Т. III. С. 65—66.

10 См. обзор литературы во вступительной статье А. А. Бергман и Е. П. Федосеевой «Владимир Федосеевич Раевский» (В. Ф. Раевский. Материалы о жизни и революционной деятельности: В 2 т. Иркутск, 1980. Т. I. С. 5—7). Далее Раевский, с указанием тома римской цифрой, страницы — арабской.

11 Наиболее полно эта точка зрения выражена в работе М. К. Азадовского: Азадовский М. К. Воспоминания В. Ф. Раевского // Литературное наследство Т. 60. Кн. 1. С. 58; перепечатано: Азадовский М. К. Страницы истории декабризма. [Иркутск], 1992. Т. 2. С. 237—285.

12 Киселев П. Д. Записка о декабристах // РО ИРЛИ, ф. 143, № 29.6.135. Прилож. 2, л. 1 об.

13 См.: Заблоцкий-Десятовский А. П. П. Д. Киселев и его время. Т. 1. С. 96.

14 Киселев П. Д. Заметки о предметах наблюдения для тайной полиции // РГИА, ф. 958, оп. 1, № 619, л. 1 об.

15 См.: Определение комиссии военного суда, образованной при корпусной квартире 6-го пехотного корпуса, о майоре 32-го егерского полка В. Ф. Раевском: Раевский, I, 339—342.

16 См. письмо Сабанеева Киселеву от конца декабря 1821 г. (Раевский, I, 158—159).

17 Письмо А. Я. Рудзевича П. Д. Киселеву // РО ИРЛИ, ф. 143, № 29.69.102, л. 38 об.

18 Раевский, II, 309.

19 Раевский, I, 148—160.

20 Цит. по: Заблоцкий-Десятовский А. П. П. Д. Киселев и его время. Т. 1. С. 158.

21 См.: Раевский, I, 179, 183, 185.

22 Там же. С. 36.

23 См.: РГИА, ф. 1018 (П. Е. Щеголева). Документы, относящиеся к служебной деятельности П. Д. Киселева во 2-й армии.

24 Раевский, I, 30.

25 См.: Восстание декабристов. М., 1954. Т. 10. С. 64; Т. 11. С. 125; М., 1969. Т. 12. С. 196; а также см.: Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955, Т. 1. С. 367—368 (здесь приведены показания самого И. Г. Бурцева). Объяснения Киселева см.: Заблоцкий-Десятовский А. П. П. Д. Киселев и его время. Т. 4. С. 38.

26 Азадовский М. К. Воспоминания В. Ф. Раевского (предисловие) // Литературное наследство. Т. 60. Кн. 1. С. 58.

27 Раевский, I, 187.

28 Там же. С. 267—269.

29 Раевский, II, 377—378.

30 Радченко Ф. П. Дело Раевского // Раевский, II, 99.

31 Чернов С. Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960. С. 416.

32 См.: Ланда С. С. О некоторых особенностях формирования революционной идеологии в России // Пушкин и его время. Л., 1962. С. 140—150.

33 Раевский, I, 395.

34 РГВИА, ВУА, № 28.

35 Заблоцкий-Десятовский А. П. П. Д. Киселев и его время. Т. I. С. 159.

36 См.: Лотман Ю. М. Отражение этики и тактики революционной борьбы в русской литературе конца XVIII века // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. Тарту, 1965. Вып. 167.

37 Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний. С. 315.

38 Раевский, I, 357.

39 Там же. С. 343—345.

40 Там же. С. 251 и след.

41 Тургенев С. И. Дневник // РО ИРЛИ, ф. 309, № 23, л. 46—46 об.

42 Восстание декабристов. Т. 10. С. 156.

43 Раевский, II, 102.

44 Колесников А. Г. В. Ф. Раевский о положении в царской армии накануне восстания декабристов // Филологические этюды. Русская литература. Р/Дон, 1971. С. 5—27.

45 См. об этом: Бейсов П. С. Дело Мозевского // Пушкинский юбилейный сборник. Ульяновск, 1949. С. 58—74.

46 Раевский, I, 164.

47 Раевский, II, 96.

48 Там же. С. 251—287.

49 Липранди И. П. Из дневника и воспоминаний. С. 342. Очень может быть, что при написании «Записок» память несколько изменила И. П. Липранди. Он упоминает о двух посланиях Раевского, адресованных Пушкину. Первое, «Певец в темнице», Пушкин получил в середине 1822 г., второе было передано ему значительно позже, по словам Липранди, уже в Одессе, следовательно, не ранее лета 1823 г. Между тем в июне 1822 г. Раевский закончил и послал в Кишинев свое стихотворение «Друзьям в Кишинев». Послание «Певец в темнице», действительно адресованное преимущественно Пушкину, было закончено им позднее. Следовательно, в середине 1822 г. Липранди передал поэту не «Певца в темнице», а стихотворение «Друзьям в Кишинев». В ином случае остается предположить, что в Одессе Липранди передал Пушкину какое-то третье стихотворение Раевского, нам неизвестное, на что нет никаких указаний ни в воспоминаниях Раевского, ни в его хорошо сохранившемся поэтическом наследии. Правда, рассказывая о реакции поэта на послание Раевского, Липранди цитирует (вернее, заставляет это делать Пушкина) строки именно из «Певца в темнице». Остается предположить, что при написании «Записок» мемуарист перепутал очередность стихотворений.

50 Раевский, I, 192.

51 Там же.

52 Орлов М. Ф. Письмо П. А. Вяземскому от 25 ноября 1821 г. из Кишинева // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963. С. 235.

53 Раевский, II, 115—159.

54 Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. С. 68.

55 Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979. С. 158.

56 Сиверс А. А. Письмо гр. М. С. Воронцова П. Д. Киселеву (с отзывом о Пушкине) от 6 марта 1824 // Пушкин и его современники. Л., 1928. Вып. 37. С. 140 (оригинал по-французски — с. 137).

57 См.: Медведева И. Н. Пушкинская элегия 1820-х годов и «Демон» // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 51—71; Вацуро В. Э. К генезису пушкинского «Демона» // Сравнительное изучение литератур. Л., 1976. С. 253.

58 Существует давняя полемика по поводу этих строк между Б. В. Томашевским и Ю. Г. Оксманом. Ю. Г. Оксман отрицает наличие в рукописи слова «человек», считая его конъектурой Б. В. Томашевского. Недавно точку зрения Ю. Г. Оксмана поддержал В. В. Пугачев. Он также утверждает, что слова «человек» в послании нет (Пугачев В. В. О полемике вокруг пушкинского послания В. Ф. Раевскому. К спорам о пушкинском понимании нравственной сущности человека // Проблемы истории культуры, литературы, социально-экономической мысли. Саратов, 1988. С. 166). Эта полемика представляется нам основанной на недоразумении: слово «человек» есть в черновике пушкинского послания.

5

Сделал то, что разрешили. Концептуальная реформа П.Д. Киселёва

В 1816 г. Павел Дмитриевич Киселёв написал записку Александру I о постепенном освобождении крестьян от крепостной зависимости. Она называлась «О постепенном уничтожении рабства в России». В 1815 г. был окончательно повержен «враг человечества» – Наполеон I. В этом же году в составе Российского государства образовалось Царство Польское, которое получило от Александра Благословенного самую либеральную в Европе Конституцию. В Европе крепостное право ко времени написания Киселевым записки было практически повсеместно отменено.

Киселеву в 1816 г. было 28 лет (родился в 1788 г.). Он начал службу в 1805 г. юнкером, а с 1806 г. – корнетом в кавалергардском полку, с которым принимал участие в Бородинском сражении и в заграничных походах 1813—1815 гг. В 1812—1814 гг. Павел Дмитриевич участвовал в 26 сражениях, награжден четырьмя русскими, прусским и баварским орденами и золотой шпагой с надписью: «За храбрость». В 1814 г. стал флигель-адъютантом императора и выполнял его важные поручения.

В 1819 г. Киселев стал начальником штаба Второй армии. В Тульчине Подольской губернии под его руководством служили будущие декабристы Пестель, Бурцев, Басаргин, князь Трубецкой, князь Волконский. Все они были в хороших отношениях с Киселевым, но о существовании тайного общества он не знал или делал вид, что не знал. Киселев ограничил применение телесных наказаний, чем вызвал недовольство некоторых своих сослуживцев и особенно всесильного Аракчеева. Тем не менее после смотра армии императором Александром I Киселев был пожалован в генерал-адъютанты. В декабре 1825 г. рапорты Киселева об арестах заговорщиков дошли до Петербурга раньше, чем следствию стало известно о том, что Киселев уничтожил список членов тайного общества, попавший ему ранее в руки.[76] Все-таки в связи с подозрениями в контактах с декабристами по просьбе самого Киселева было проведено расследование. Николай I убедился в его невиновности и даже наградил орденом Святого Владимира 2-й степени, а за активное участие в русско-турецкой войне 1828—1829 гг. император, прибывший на театр военных действий, прямо на поле боя лично вручил генералу Киселеву золотое оружие, украшенное бриллиантами.

Киселев являлся доверенным лицом Александра I. В качестве флигель-адъютанта он объехал с инспекционной поездкой Бессарабию, Южную Украину и Крым, где везде видел картины беззакония, самоуправства, массового казнокрадства, злоупотреблений. Киселев, как и будущие декабристы, видел глубокую пропасть между передовыми государствами Западной Европы и отсталой, крепостнической Россией. По своим взглядам он был близок к Сперанскому, Кочубею, Новосильцову и другим сторонникам постепенного реформирования страны. Киселев рассчитывал на «реформы сверху», стал сподвижником императора Николая I, с которым познакомился, когда тот еще был великим князем.

После русско-турецкой войны 1828—1829 гг. Киселев в качестве наместника управлял территориями Молдавии и Валахии, приобрел важный опыт государственно-административной деятельности.

В 1835 г. он представил проект освобождения крестьян от крепостной зависимости, который не был принят. С 1835 г. Павел Дмитриевич состоял постоянным членом всех секретных комитетов по крестьянскому вопросу. Николай I называл его «начальником штаба по крестьянской части».

В то же время его работа не пропала даром. В 1836 г. под управлением Киселева возникло Пятое отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии для лучшего устройства управления государственными имуществами вообще и для улучшения быта казенных крестьян. В 1837 г. Пятое отделение было преобразовано в Министерство государственных имуществ, которое заведовало казенными землями, лесами и прочими имуществами в губерниях; были созданы палаты государственных имуществ. Возникло почти 6000 особых сельских обществ. Несколько обществ образовывали волость. Крестьянские «сходы» избирали для управления волостными и сельскими обществами «голов» и «старшин», а для суда – особых судей. Данную организацию крестьянского самоуправления после 1861 г. перенесли на всех частновладельческих крестьян. В государственных деревнях крестьян учили лучшим способам ведения хозяйства, обеспечивали зерном в неурожайные годы, предоставляли податные льготы, заводили школы и фельдшерские пункты.

В короткое время реформа П. Д. Киселева дала положительные результаты, а благосостояние государственных крестьян значительно возросло. Даже неурожаи 1843 и других годов казенная деревня пережила без экстренной помощи из государственных запасов. Крепостным крестьянам оставалось еще больше двадцати лет завидовать крестьянам государственным.

По предложению П. Д. Киселева 2 апреля 1842 г. был издан указ об «обязанных крестьянах». По этому указу крестьянин получал по желанию помещика личную свободу и надел не в собственность, а в пользование, за что был обязан выполнять те же феодальные повинности (барщину и оброк). Помещик не мог увеличивать в будущем размеры этих повинностей, не мог отнять наделы у крестьян, обменять или уменьшить. Но никакой определенной нормы наделов и повинностей указ не устанавливал: все зависело от воли помещиков. За время действия указа 1842 г. (1842—1858) в категорию «обязанных» перешло всего лишь 27 173 души мужского пола.

В беседах с Киселевым император Николай I признавал необходимость отмены крепостного права и даже поручал ему готовить материалы. Он жаловался на своих родственников, министров и говорил своему деятельному помощнику: «Мы займемся этим когда-нибудь». О том, что император высоко ценил П. Д. Киселева, свидетельствует пожалование ему графского титула в 1839 г. и ордена Андрея Первозванного в 1841 г. Стоит вспомнить, что несколькими годами ранее высший орден Российской империи за кодификацию российского законодательства получил M. M. Сперанский. Киселев, как и Сперанский, был полностью сосредоточен на работе. Он был женат на графине Софье Потоцкой. После смерти сына генерал развелся с женой и до конца жизни оставался неженатым.

В 1856—1862 гг. П. Д. Киселев состоял русским послом в Париже. Он казался Александру II слишком умеренным деятелем. Павел Дмитриевич отказался от предложения занять пост председателя Государственного совета, вышел в отставку и умер в 1872 г. в Париже. Похоронен граф П. Д. Киселев в Донском монастыре в Москве. Сделал он значительно меньше того, что мог бы сделать. Делал то, что разрешили сделать. Многое из того, что можно было сделать еще в XIX в., так и не сделали вплоть до 1917 г. Результаты известны. Кое-что не сделано и к настоящему времени.

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/63585/19735401.fc/0_9616d_f4bba373_XXXL.jpg

Могила П.Д. Киселёва на кладбище Донского монастыря в Москве.

7

В Некрополе Донского монастыря похоронены многие герои Отечественной войны и участники европейского похода русских войск. Это ген.-л. В.Д. Иловайский (1788-1860), убитый в Бородинском сражении ген.-м. И.К. Краснов (I752-I8I2), герои Бородинской битвы А.И. Базилевич (1782-1843) и Д.М. Львов (1793-1842), партизан отряда Д.В. Давыдова - П.И. Макаров (1797-1847), художник-баталист, участник Бородинского сражения А.И. Дмитриев-Мамонов (1788-1838) и другие. Здесь же похоронен и видный государственный деятель, граф Павел Дмитриевич Киселёв (1788-1872). Он участвовал во многих кампаниях Отечественной войны, имел Анну за Бородино, а с 1814 года стал флигель-адьютантом Александра I и вскоре - генерал-адьютантом.

В 1819 году Киселёв был назначен начальником штаба расквартированной на Украине 2-ой Армии. Он участвовал в русско-турецкой войне 1828-29 годов, а после её окончания стал Управляющим Молдавии и Валахии, где осуществил ряд необходимых реформ.

В 1837 году Павел Дмитриевич становится министром государственного имущества. В 1856-62 годах возглавляет русскую миссию в Париже. В возрасте 74 лет он подаёт в отставку.

Таковы внушительные вехи киселёвской карьеры. Однако не всё и не всегда в биографии графа складывалось так легко и просто, как может показаться на первый взгляд. Трудные взаимоотношения, сформировавшиеся у молодого военачальника с прославленным героем Отечественной войны 1812 года М.А. Милорадовичем, чуть было не стоили ему карьеры. Но изысканные манеры и широкая образованность снискали ему спасительное благорасположение Александра I. Граф Киселёв умел отвечать уместно и с достоинством, даже Императорам. Когда Александр I предложил ему выгодную аренду, Павел Дмитриевич несколько церемонно возразил: "Вы, Государь, охотно раздаёте аренды, но не уважаете тех, кто их берёт". Для Александра Павловича подобная строптивость была слаще мёда... Что ж, Киселёв умел очаровывать особ царской крови. Прусская королева Луиза, к которой он был прикомандирован, была от него в восторге. И ему высочайше доверили сопровождать жениха дочери королевы Луизы - принцессы Шарлотты. Во время пути у жениха и его компаньона завязались самые дружеские отношения. Остаётся добавить, что звали жениха - Николай, а фамилия его была - Романов...

И всё же - из обеих столиц Киселёв был удалён. После назначения, он в начале 1820 года прибывает в Тульчин, где и находится штаб 2-ой Армии. Под началом 32-летнего генерал-майора оказались люди и годами, и чинами старше его. Не легко удалось ему завоевать признание командующего Армией, славного генерала П.Х. Витгенштейна, суворовского воспитанника, командира корпуса генерал-лейтенента И.В. Сабанеева и других военачальников, увенчанных лаврами и сединами. Но выдержка и такт самого Киселёва, а также активная поддержка из Петербурга дежурного генерала Главного штаба Закревского и фаворита Александра I генерала А.Ф. Орлова, делали своё дело. Павел Дмитриевич завоевал авторитет среди сослуживцев и, можно сказать, снискал любовь подчинённых.

Освоившись и утвердившись, он приступил к давно задуманным реформам и через несколько месяцев после прибытия в Тульчин подаёт командующему Армией служебную записку со своими предложениями по реорганизации воинской службы, где в частности говорилось: "Коренные военные учреждения наши должны быть пересмотрены людьми опытными и приспособленными к нынешнему положению вещей - просвещению XIX столетия".

Подобные мысли возникали не только у Киселёва. Во 2-ой Армии, вдали от обеих столиц, высоко ценились понятия офицерской чести и офицерского долга. В докладе начальника штаба командующему Армией с завидной откровенностью и смелостью говорилось: "Каждый без разбора, от фельдмаршала до капрала, может бить и убить человека, то есть, как весьма справедливо говорит генерал Сабанеев, - у нас убийца тот, кто убил в один раз, - но кто забьёт в два-три года, тот не в ответе... Начало вредных экономических способов (которые кражею называться должны) происходит от самого правительства... Несколько лет назад кавалерийский гусарский полк давался как ныне аренда для поправления расстроенных дел".

И Киселёв начинает свои реформы. Он оказывает активное покровительство командиру 16 дивизии генерал-майору М.Ф. Орлову, запретившему в своей дивизии телесные наказания, способствует назначению командующим Вятского полка Павла Пестеля, организует во всем 6-ом корпусе ланкастерские школы для солдат и унтер-офицеров, в основе которых лежал принцип передачи знаний по эстафете, от первого обученного к последующим, с увеличивающимся охватом учащихся.

Но не успел Павел Дмитриевич пожать плоды своих нововведений, как разразился скандал, едва не закончившийся для него самым печальным образом.

В недрах 2-ой Армии вызревало Южное тайное общество, руководители которого - генерал М.Ф. Орлов, полковники Пестель и Никитин пользовались явной поддержкой начальника штаба. Рядом с тайным обществом действовала масонская ложа генерала П. Пущина "Овидий", носившая, правда, не столько заговорщицкий, сколько гуманитарный характер, отвечавший киселёвским идеям просвещения. Так вот, все они, включая личного адъютанта начальника штаба - Бурцева, оказались в списке военного канцеляриста Грибовского, попавшего в руки Александра I. Царь, однако, памятуя, видимо, о своих собственных, некогда весьма далеко идущих планах переустройства государства, ознакомившись с доносом Грибовского, произнёс знаменательную фразу "Не мне их судить" и хода делу не дал. (Не было предела изумлению вступившего на престол Николая I, когда в ходе следствия над декабристами он узнал, что списки заговорщиков были в руках у старшего брата за три года до восстания!). Тем не менее, либерализм и служебные промахи Киселёва, включая нашумевшее дело В.Ф.Раевского, майора, члена тайного общества, руководителя ланкастерской школы, были известны Императору от генерала фон Витте, начальника Южных военных поселений, выполнявшего роль царского осведомителя. Положение Киселёва становилось шатким и ему пришлось смириться с мерами, предпринятыми правительством.

В.Ф. Раевский был взят под стражу, М.Ф. Орлов оказался фактически под домашним арестом в своём поместье, генерал Пущин уволен в отставку, а масонская ложа запрещена и разогнана. Иной бы на месте Киселёва подал бы в отставку или, по крайней мере, постарался бы отстраниться от имевших место событий. Киселёв же предпринимает попытку затянуть дело Раевского, отстоять невиновность своего друга М.Ф. Орлова, представить случившееся как частный случай, недоразумение, ни в коем случае не допустить, чтобы мысль о заговоре утвердилась в головах петербургских чиновников. Поэтому он пытается упредить их, сам проводит следствие, чтобы в ходе него уничтожить возможные улики. Полгода спустя после ареста, Раевский писал Киселёву: "Вы не могли сделать для меня более, но Вы сделали всё, что предписывал Вам возвышенный образ мыслей, всё, на чём я основываю надежды мои на оправдание".

Запутанное дело Раевского продвигалось медленно, часть бумаг, прошедших через руки Киселёва, исчезли... В Петербурге, однако, не забывали ни о Раевском, ни об Орлове. Император, желая воочию убедиться в благонамеренности солдат и офицеров, назначил на осень 1823 года высочайший смотр 2-ой Армии. Маневрами и парадами царь остался доволен, и особенно Вятским полком полковника П. Пестеля... Офицеры и командиры получили повышения и награды, а Киселёв отправился в отпуск. На этот раз он устоял, уцелел, и, что самое главное, оправдался в глазах царя. А под шум знамён Витгенштейн с подачи Киселёва не утвердил приговор Следственной комиссии по делу Раевского, но оправдательного документа не утвердил Император...

После декабрьского восстания положение Киселёва вновь осложнилось. Пересмотр дела Раевского, всплывшие документы масонской ложи, раскрытие Южного тайного общества, метаморфоза Пестеля привели к тому, что имя Павла Дмитриевича опять замелькало в "дурной" компании. Однако достопамятное свадебное путешествие нового Императора и хлопоты фаворита государя А.Ф. Орлова и здесь сыграли свою роль. Киселёв и на этот раз остался вне подозрений, и скоро его карьера принимает головокружительный характер...

Что ж, добрая улыбка Фортуны всегда бывает приятным дополнением к собственным высоким качествам. О том, насколько судьба Киселёва висела на волоске можно судить хотя бы по одной записи Александра I, сделанной в конце 1824 года: "Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит, или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют при том секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский (Ник. Ник. - Г.П.), Киселёв, Михаил Орлов, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров; сверх сего, большая часть разных штаб- и обер-офицеров". Только собственными мучительными переживаниями, тягостными воспоминаниями об умерщвлённом отце, можно объяснить колебания Императора, его нежелание дать делу "законный" ход...

Политический портрет Киселёва наиболее полно вырисовывается из его послания к М.Ф. Орлову, написанному в канун императорского смотра войск. Что же пытался внушить Павел Дмитриевич горячей голове и торопливому рассудку своего друга?

"Все твои суждения в теории прекраснейшие, в практике неисполнительные. Многие говорили и говорят в твоём смысле, но какая произошла от того кому польза? Во Франции распри заключились тиранством Наполеона... Везде идеологи, вводители нового в цели своей не успели, а лишь дали предлог к большему и новому самовластию правительства... Я полагаю, что гражданин, любящий истинно отечество своё и желающий прямо быть полезным, должен устремиться к пользе дела, ему доверенного. Пусть каждый так поступает и будет больше счастливых... В суждениях моих могу ошибаться, но цель есть благонамеренная - и потому одинаковая с твоею. Разница в том, что ты даёшь волю воображению твоему, а я ускромляю своё; ты ищешь средства к улучшению участи всех и не успеешь, а я - нескольких, и успеть могу; ты полагаешь, что исторгнуть должно корень зла, а я хоть срезать дурные ветви; ты определяешь себя к великому, а я к положительному... добрый исправник по мне полезнее всякого крикуна-писателя, мистиков, членов библейских и всех благотворительных обществ... Относительно к добру я предпочитаю действие, сколь ни малое, но точное..."

Из выше приведённого отрывка, по существу - личного манифеста, ясно, почему главное внимание в своей деятельности Павел Дмитриевич Киселёв уделял крестьянскому вопросу. Он был одним из первых царских чиновников, до конца осознавшим необходимость отмены крепостного права. И стремился это сделать "сверху", чтобы не допустить рокового возмущения "снизу".

Ещё в 1816 году он представил Александру I служебную записку, в которой отразил основные стадии предлагаемого им постепенного освобождения крестьян. Свою работу в этом направлении Киселёв продолжал и при Императоре Николае Павловиче. С 1835 года он выбирается постоянным членом всех секретных комитетов по крестьянскому вопросу. В том же году под его руководством был разработан план поэтапной ликвидации крепостного права, в основу которого было положено личное освобождение крестьян и государственное регулирование их земельных наделов и повинностей. Этот план вызвал решительное сопротивление помещиков-крепостников, и от его осуществления пришлось временно отказаться.

В 1837-41 годах Киселёвым была проведена реформа управления государственными крестьянами, приведшая к укреплению крестьянского хозяйства. По инициативе Павла Дмитриевича в сёлах государственных крестьян учредили "киселёвские школы", призванные распространять начальное образование в крестьянской среде.

Конечно, отношение к киселёвским реформам, было неоднозначным. В высшем свете критика была не меньшей, чем в помещичьих усадьбах. Особенно доставалось графу от известного острослова того времени, управляющего морским министерством А.С. Меншикова. В сборнике "Исторические рассказы и анекдоты из жизни русских государей и замечательных людей XVIII и XIX столетий", изданном в Санкт-Петербурге в 1885 году, приводятся две следующие истории...

"В 1848 году государь, разговаривая о том, что на Кавказе остаются семь разбойничьих аулов, которые для безопасности нашей было бы необходимо разорить, спрашивал:

- Кого бы для этого послать на Кавказ?

- Если нужно разорить, - сказал Меншиков, - то лучше всего послать графа Киселёва, после государственных крестьян семь аулов разорить - ему ничего не стоит!"

Говорят, в каждой шутке есть доля правды... Тогда послушаем другой анекдот...

"Перед домом, в котором жил министр государственных имуществ Киселёв, была открыта панорама Парижа. Кто-то спросил Меншикова, что это за строение?

- Это панорама, - отвечал он, - в которой Киселёв показывает будущее благоденствие крестьян государственных имуществ".

Вопрос о крестьянской реформе требует отдельного исследования, хочется указать лишь на то, что, благодаря политике Киселёва, в 1861 году только 40% крестьян освобождались непосредственно из-под помещичьей зависимости, и это значительно снизило социальную напряженность. Остальные же крестьяне числились в государственных, находились в отходах, в армейских поселениях и т.д. А итог реформ можно смело охарактеризовать одной единственной цифрой – с 1861 г по 1917 население страны увеличилось почти вдвое!

Такова, вкратце, биография графа Павла Дмитриевича Киселёва, видного государственного деятеля первой половины прошлого века. Каковы же были отношения между ним и А.С. Пушкиным?

П.Д. Киселёв и А.С. Пушкин хорошо знали друг друга, но знакомство их постоянно прерывалось. И при каждой новой встрече трудно было предположить, какой она приобретёт характер - дружеский, деловой, холодный... В Петербурге молодого поэта часто видели в театральной ложе Киселёва, а в Кишинёве, по воспоминаниям И.П. Липранди, поэт не переносил "оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного".

Столь резкий отзыв может быть объяснён отношением Пушкина к нашумевшей дуэли между П.Д. Киселёвым и генералом И.Н. Мордвиновым, отстранённым Киселёвым от командования Одесским полком. Поединок состоялся в июне 1823 года, и Мордвинов был убит. Киселёв же выплачивал его семье большую пенсию. По свидетельству того же И.П. Липранди, Пушкин "предпочитал поступок Мордвинова как бригадного генерала, вызвавшего начальника главного штаба, фаворита государя". Однако среди большей части офицерства это мнение не разделялось - служилые люди понимали, что если реакцией на любое распоряжение начальства будет вызов на дуэль, то армии не станет как таковой...

Нелестную оценку П.Д. Киселёву даёт и пушкинский знакомый П.И. Долгоруков, человек обидчивый и злопамятный, снедаемый досадою на неудачи в служебной карьере. Вот как описан им приезд Киселёва в Кишинёв: "Начальник главного штаба 2-ой Армии генерал-майор Киселёв, приехавший сюда из Тульчина по делам службы, обедал у наместника. Сверх обыкновенных лиц приглашены были губернатор и правитель канцелярии наместничьей Криницкий; лишняя сволочь за теснотою ретировалась в свои норы. Нас избранных осталось пятнадцать человек, и мы удостоились лицезрения г. Киселева, который, как редкий метеор, блистал в сонмище кишинёвских тусклых планет. Сей напыщенный своим званием, достоинством и богатством (юноша, можно сказать, между именитыми витязями) с видом покровительства и снисхождения обращал речь свою к маленькому губернатору, который стоял перед ним как приказный и токмо хлопал глазами. Мне удалось поймать несколько слов, кинутых мимоходом, и той же чести удостоился Пушкин".

И всё же между поэтом и П.Д. Киселёвым существовали более глубокие, хоть и менее афишируемые, отношения! Именно через него Пушкин собирался, ещё будучи в Петербурге, получить назначение в гусарский полк, чем привёл в крайнее расстройство своих родных и знакомых. Много лет спустя Киселёва ожидали и к смертельно раненному Пушкину. Не случайно, наверное, А.О. и К.О. Россеты сделали следующее замечание Бартеневу: "Из наших ни Орлов, ни Киселёв не показались. Знать стала навещать умиравшего поэта, только прослышав об участливом внимании царя. Стену в квартире Пушкина выломали для посетителей".

Сам Павел Дмитриевич Киселёв умер в Париже, но был перевезён и похоронен в Москве.

В дневниковой записи от 3 июня 1834 года поэт назвал П.Д. Киселёва "самым замечательным из наших государственных людей". Не менее интересна для нас и оценка, данная Киселёву А.И. Герценым. Относясь, в целом, очень критически к киселёвским реформам, он на страницах "Былого и дум" назвал Павла Дмитриевича "очень порядочным человеком и известным министром". Однако в конце 1843 года Герцен ещё иронизировал по поводу Киселёва, что тот хочет быть человеком, "который произведёт переворот". Герцен писал: "Такие господа, разумеется, могут быть стимулусами, теми толчками в лицо спящего, от которых тот вскочит, - но быть великими деятелями - для этого надобна любовь к идее, любовь к народу". И далее Герцен кстати вспоминает строчки А.С. Пушкина из послания "К Орлову" (1819 г.):

На генерала Киселёва

Не положу своих надежд,

Он очень мил, о том ни слова...

- на этом месте Герцен прервал цитату, так что мы продолжим, полагаясь уже на свою память:

Он враг коварства и невежд;

За шумным, медленным обедом

Я рад сидеть его соседом,

До ночи слушать рад его;

Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего.

Мы не вправе не доверять Пушкину и Герцену, хотя указание Киселёва на то, что "идеологи" способствуют лишь "большему и новому самовластию правительства" не могут не останавливать нашего внимания. Герценовский упрёк о необходимости любви к идее нам понятен - Киселёв, человек православный, любовь к «идеям» отрицал сознательно, любовь же к народу понимал по своему... И в конце рассказа о графе П.Д. Киселёве очень уместно процитировать важнейшие слова Манифеста Императора Александра II Освободителя от 19 февраля 1861 года: «Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить своё благополучие под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгою бережливостию и вообще честною в страхе Божием жизнью».

Хорошо знал Пушкин и брата Павла Дмитриевича - Николая Дмитриевича Киселёва (1802-1869), видного дипломата, чиновника русской миссии в Париже. О нём мы уже говорили в очерке об А.О. Смирновой-Россет.

Как и герой первого из наших очерков - В.А. Соллогуб, Н.Д. Киселёв учился в Дерптском Университете. В его стенах он сдружился со многими интересными людьми, будущими светлыми умами России - в том числе и с Н.М. Языковым - кумиром дерптской молодёжи. Поэт посвятил Николаю Дмитриевичу несколько посланий. В них - размышления о счастливой поре студенчества, о судьбах Родины, в них - вольнолюбивый порыв молодости:

У нас свободный ум, у нас другие нравы:

Поэзия не льстит правительству без славы;

Для нас закон царя - не есть закон судьбы,

Прошли те времена - и мы уж не рабы! -

это строки из известного стихотворения "В стране, где я забыл мирские увлеченья..." Продолжение этой темы в стихотворении "Скажи, как жить мне без тебя...":

В стране, где юность странным жаром

Невольной вольности кипит,

Где жизнь идёт, а не летит,

Где любят в долг, дарят не даром,

Где редки русские умы,

Где редки искры вдохновенья, -

Где царь и глупость - две чумы -

Ещё не портят просвещенья, -

Любили вместе мы делить

Весёлой младости досуги...

Время наибольшей близости Н.Д. Киселёва и А.С. Пушкина - 1828-29 годы, когда оба входили в дружеский кружок Вяземского, Грибоедова, Мицкевича. Тогда же оба они были влюблены в А.А. Оленину. "Пушкин и Киселёв - два героя моего настоящего романа", - писала она в своих мемуарах. При этом, по словам И.А. Крылова, сам Н.Д. Киселёв считал, что шансов жениться на Олениной у него нет, "когда Пушкин того же желает".

К этому времени относится и шуточное послание поэта «Н.Д. Киселёву» - Николай Дмитриевич уезжал за границу, и его последующая жизнь так и прошла вдали от России.

Ищи в чужом краю здоровья и свободы,

Но север забывать грешно,

Так слушай: поспешай карлсбадские пить воды,

Чтоб с нами снова пить вино!

Воспоминания Николая Дмитриевича о поэте вошли составной частью в записки А.О. Смирновой-Россет.

Приятельские отношения связывали поэта и с третьим братом Киселёвым - Сергеем Дмитриевичем. В его доме - ныне в этом здании находится Центральный Дом журналиста (Суворовский бульвар, д.8 А) Пушкин впервые читал поэму "Полтава".

Массивный монументальный памятник, символизирующий церковную постройку, установленный над братьями - Павлом и Николаем, их отцом - Дмитрием Ивановичем Киселёвым (1761-1820) и их матерью - Прасковьей Петровной Киселёвой (1761-1841) - одна из достопримечательностей Некрополя.

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/63585/19735401.fc/0_96168_95bb4e3a_XXXL.jpg

9

«Из наших государственных людей»

Арсений  Замостьянов, Литературная газета

03.09.2014

Граф Павел Дмитриевич Киселёв был, пожалуй, самым успешным политиком и управленцем первой половины XIX века.

Откуда взялась наша манера преклоняться перед понятием «реформатор», как будто лучшего комплимента государственному деятелю и придумать нельзя? Уж сколько раз обжигались на этом молоке, а всё не впрок. В биографии Павла Дмитриевича Киселёва (1788-1872) немало загадок. Он и придворный, и заговорщик, и боевой офицер, и дипломат. Но в первую очередь, пожалуй, администратор. Один из крупнейших в XIX веке - по масштабам сделанного. И не обижайте памяти о нём клеймом «реформатор», даже из лучших побуждений.

Есть версия - и подробно проработанная, - что Киселёв был одним из виновников гибели Пушкина, и как будто отчасти к нему обращался Лермонтов с гневным обвинением: «Таитесь вы под сению закона, пред вами суд и правда - всё молчи!» Это - из потаённой истории. Киселёв - личность таинственная, он любил и умел играть вслепую и сразу на многих досках. Гроссмейстер! Его и декабристы видели в своём правительстве. А в хрестоматийной истории Киселёв предстаёт героем пушкинского шаржа: 

На генерала Киселёва

Не положу своих надежд,

Он очень мил, о том ни слова,

Он враг коварства и невежд;

За шумным, медленным обедом

Я рад сидеть его соседом,

До ночи слушать рад его;

Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего.

Поэт отзывался о Киселёве как о «временщике, для которого нет ничего священного». Возможно, Пушкин приметил в Киселёве одного из героев своей будущей исторической драмы. Не Шуйского ли? Но позже поэт оставил в дневнике уже комплиментарную оценку Киселёва: «Он, может, самый замечательный из наших государственных людей, не исключая Ермолова». В те дни Киселёва воспринимали уже не как генерала, он оказался на вершине бюрократической империи.

Можно ли было спасти самодержавную систему, приспособить её к новым временам, преобразовать? Министр просвещения С.С.Уваров не сомневался, что пришло время создавать идеологический фундамент, который прослужит империи долгие годы. В 1830-е он создаёт концепцию самодержавия, выдаёт формулу триады: «Православие, самодержавие, народность». Эти основы существовали с допетровских времён, а при Екатерине с их помощью империя укрепилась на Чёрном море и замышляла восстановление Византии!.. Уваров попытался упорядочить давно известные принципы и лозунги - получилось эффектно, но, как оказалось, поздновато. Его идеология продержалась меньше четверти века.

Киселёв в те же годы действовал по хозяйственной линии. А ведь когда-то он служил в Кавалергардском полку, стойко сражался на Бородинском поле, после чего попал в адъютанты к генералу Милорадовичу. Не раз ему приходилось с докладами представать перед императором. Александру I понравился обстоятельный офицер, умевший мыслить логически и объясняться с толком. На Венском конгрессе Киселёв уже присутствовал в свите императора.

Военные и дипломатические заботы не отвлекали Киселёва от экономических вопросов. Вскоре после Венского конгресса он составил для Александра записку с планом постепенного освобождения крестьян. К наследию «дней Александровых» относился критически, видел, что империя отстаёт по части индустриализации и всё труднее будет компенсировать это отставание воинской доблестью. «Государство без денег и промышленности... может стать похожим на колосса с глиняными ногами» - так говорил Киселёв в 1828 году. Императору Николаю требовался сотрудник с такими воззрениями, хотя и попал генерал Киселёв под подозрение после декабря 1825-го. Недооценивать технический прогресс в те годы уже не следовало: как-никак, «англичанин-мудрец, чтоб в работе помочь, изобрёл паровую машину». Промышленного рывка в петровском стиле не получилось, но, по многим оценкам, империя в николаевские годы развивалась благополучно. И - без народного перенапряжения.
В 1834 году император в доверительной беседе предложил Киселёву войти в Секретный комитет по крестьянскому делу. Павел Дмитриевич в то время скептически относился к роли комитета и председательствовавшего там графа Иллариона Васильчикова. Император считал Киселёва «начальником штаба по крестьянской части». Понравились киселёвская въедливость, бескорыстное увлечение крестьянским вопросом. Император видел, что этот аристократ не чурается чёрной работы, что он инициативен и чужд вальяжного фамусовского равнодушия к рутинным вопросам. И бывший кавалергард царского доверия не обманул: принялся вгрызаться в работу. Награда подоспела быстро: его возвели в графское достоинство.

Из поездок по окраинам империи Киселёв привозил идеи. В 1835-м он составляет записку «Взгляд на юго-западные губернии в отношении господствующего духа и необходимости оному дать другое направление». Цель - «утвердить преданность российскому правительству» крестьян-малороссов. Киселёв намеревался упорядочить их повинности, сгладив перекосы. Планировал он и малость ущемить землевладельцев из польской шляхты. Присмотревшись к Малороссии, он очень сомневался в благонамеренности католиков...

Киселёв не скрывал, что предполагает отмену крепостного права. Эту миссию возложил на него и Николай. Но проводить столь сложную реформу одним махом - значит проявить опрометчивость. По плану Киселёва, крестьяне должны обрести свободу постепенно, а начать следовало с казённых крестьян. Таким образом «рабство уничтожится само собой и без потрясений государства». Ещё один принцип Киселёва - освобождение не пойдёт во вред только, если удастся вплести в крестьянский быт достижения технического прогресса. Русская деревня нуждалась и в агрономах, и в строителях, и в учителях, и в фельдшерах.

Аграрная реформа Киселёва, в отличие от преобразований 1860-х годов, осуществлялась не за счёт снижения уровня жизни. Предусматривалась организованная помощь крестьянам в случае неурожая и эпидемий. В крестьянскую среду внедрялась медицина, замышлялось устройство школ. Изменился правовой статус государственных крестьян: они признавались свободными подданными империи. А их было - 10 миллионов душ мужского пола из 50-55 миллионов всего населения России в те годы.

Положение помещичьих крестьян мало изменилось: здесь киселёвские преобразования остановились на уровне благих пожеланий и бесконечных предварительных пересмотров. Хотя Киселёв разработал положение об обязанных крестьянах, которое определило порядок выхода крепостных из зависимости по договорённости с помещиком. Крепостники всех мастей графа ненавидели. Особенно их нервировал его план ввести принудительный выкуп заложенных имений. В залоге тогда пребывало больше половины крестьян - и после такого шага они стали бы государственными, то есть свободными. Это решение породило бы мощную фронду - ни Киселёв, ни император на столь опасный шаг не решились.

Но без социальных потрясений всё равно не обошлось: картофельные бунты в те годы прогремели по всей стране. Картошку в России всё ещё воспринимали как экзотику. А Киселёв был отчаянным пропагандистом этого питательного овоща, считал, что сия неприхотливая культура спасёт крестьян от голодухи. В 1841-м при его активном участии вышло распоряжение «О мерах к распространению разведения картофеля». Да, речь шла о подневольных засевах. А крестьяне не желали сажать загадочную «картофку». Во многих губерниях казённые крестьяне, получив приказ сажать картофель, увидели в этом признаки закрепощения, наступление на их общинные интересы. Подоспели слухи о некоем указе «о закабалении», а ещё в народе говаривали, что из картофелин вылупляются «мелкие животные гадины». И - пошли землепашцы на угнетателей, всё сметая на пути. Время покажет правоту картофельных планов расчётливого графа. «Дёшево и сытно» - про что так говорили в ХХ веке? Конечно, про картошку.

Киселёвскую реформу принято критиковать за недостаточный масштаб: она-де не решила проблему освобождения крестьян от крепостной зависимости. Зато тысячи крестьянских семей стали жить лучше и трудиться плодотворнее.
Павел Киселёв - представитель старинного русского рода - стал одним из преобразователей дворянства по николаевскому плану. Для императора он был идеальным столоначальником - опорой престола, проводником царской политики. А для тех, кто тайком мечтал перекроить Россию по республиканскому образцу, граф слыл наилучшей кандидатурой в президенты.

Вскоре после Крымской войны новый император отправляет Киселёва в самую почётную из возможных ссылок - послом в Париж. Он пытался преодолеть противоречия между враждовавшими державами и ратовал за франко-русский союз. Россия тогда резонно разочаровалась в Австрии да Пруссии и начинала искать тропинку от Невы к Сене.

После 1860-х говорить о классическом русском самодержавии можно только с натяжкой. До парламентской монархии дело, как известно, не дошло, внешние признаки и рычаги абсолютизма сохранялись, но о самодержавном государе образца Ивана Грозного и даже Николая I говорить уже не приходилось. А что пришло на смену вековым устоям? Лихорадочные перемены, быстрая купля-продажа всего и вся. Наконец, развитие терроризма и революционного движения как тайной силы, которая могла потягаться с государством.

Конечно, тут дело не только в неосмотрительных реформах. Но как не вспомнить прозрения Некрасова: «Порвалась цепь великая, порвалась - расскочилася...» Что-то треснуло в Российской империи в 1860-е годы. Эти наши рассуждения - не из ортодоксального консерватизма. Освобождение крестьян - дело благое, необходимое, выстраданное уже ко временам Александра I, если не Павла I. Но бороться с сословным неравенством можно было и на самодержавных основаниях. Этого, кстати, добивался Павел: всеобщее равенство подданных перед государем. Самодержец - единственная привилегированная инстанция. Дворянство не могло стерпеть такой политики - и конец Павла тому подтверждение. Николай I пытался превратить дворянство в некое подобие правящей партии, в этакую КПСС XIX века. А иначе трудно было увязать права и обязанности после указа о вольности дворянства... За привилегии, не оплаченные кровью или монетой, следует наказание - это тогда знали твёрдо. И энциклопедисты, и якобинцы многому научили Европу.
«Великие реформы» 1860-х стареющий граф Киселёв вроде бы приветствовал, даже сетовал, что по старости уже не может принять активного участия в политической жизни. На первые роли выдвинулся его племянник - Николай Алексеевич Милютин, он как раз крестьянским вопросом занимался. Со старцем почтительно советовались сотрудники Александра II. Но Киселёв всё-таки ощущал себя человеком прошлого, николаевского времени и не мог не видеть и деградации системы после Крымской войны.

«Великие реформы», как показала история, во многом оказались разрушительными для самодержавного государства. Власть над империей Петра Великого перетекала в руки оборотистых собственников, в руки ростовщиков - среди которых были и русские дворяне, и купцы, и проворные иностранцы всех мастей. Параллельно действовала скрытая элита, не заинтересованная в усилении Российской империи. Какая уж тут триада? К православию почти все они стали глухи, самодержавие не поддерживали, а к народности и вовсе не имели отношения. Через полвека империя развалится. Но за это время «новым хозяевам» удастся поживиться всласть.

Сравнивая управленческий путь Киселёва с наследием других реформаторов, мы видим, насколько осмотрительнее и мудрее действовал соратник Николая I. Буржуазная Россия, которую создавали в начале ХХ века, не просуществовала и десятилетия. А начинания Киселёва всё-таки служили полвека - государству, обществу, системе.

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/68668/19735401.fc/0_9616b_ab062d00_XXXL.jpg

Józef Oleszkiewicz. Портрет Софьи Станиславовны Киселёвой, ур. Потоцкой (1801-1875). 1820-е гг.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Киселёв Павел Дмитриевич.