Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Раевский Владимир Федосеевич.


Раевский Владимир Федосеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 48

1

РАЕВСКИЙ ВЛАДИМИР ФЕДОСЕЕВИЧ

https://img-fotki.yandex.ru/get/233577/199368979.50/0_1fc2d9_b7ea1750_XXXL.jpg

Портрет В.Ф. Раевского.
Музей декабриста в с. Богословка Губкинского района Белгородской области

Раевский Владимир Федосеевич (28.3.1795 — 8.7.1872).

Майор 32-го егерского полка.

Родился в слободе Хворостянке Старооскольского уезда Курской губернии.

Отец — курский помещик, отставной майор Феодосий Михайлович Раевский, старооскольский уездный предводитель дворянства; мать — Александра Андреевна Фенина.

Воспитывался в Московском университетском пансионе с 1803 по 1811, в 1811 зачислен в дворянский полк при 2 кадетском корпусе.

Выпущен прапорщиком в 23 артиллерийскую бригаду — 21.5.1812, участник Отечественной войны 1812 (Бородино — награжден золотой шпагой за храбрость, Гремячее — орден Анны 4 ст.), подпоручик за отличие в сражении под Вязьмой — 22.10.1812, участник заграничных походов 1813—1814, за отличие поручик — 21.4.1813, бригада переименована в 22 — 16.10.1814, вернулся в Россию — 21.11.1814, в 1815—1816 адъютант командующего артиллерийским 7 пехотным корпусом в Каменец-Подольске, вышел в отставку за ранами с чином штабс-капитана — 30.1.1817, вновь вступил в службу тем же чином в 32 егерский полк — 2.7.1818, переведен в Малороссийский кирасирский полк штабс-ротмистром — 6.12.1818, получил предписание о переводе — 25.2.1819, ротмистр — 1.4.1819, переведен обратно в 32 егерский полк — 9.2.1820, командир 9 егерской роты, майор — 22.4.1821, организовал в полку ланкастерскую школу, назначен начальником дивизионного учебного заведения в Кишиневе — 3.8.1821.

Масон, член ложи «Овидий»» в Кишиневе, знакомый А.С. Пушкина, который 5.2.1822 предупредил его о предстоящем аресте.

Член Союза благоденствия (1819), участвовал в деятельности Кишиневской управы тайного общества.

Арестован в Кишиневе 6.2.1822 и 16.2 заключен в Тираспольскую крепость за ведение пропаганды среди солдат, следствие тянулось до 1827; 20.1.1826 доставлен из Тирасполя адъютантом генерала Сабанеева гвардии капитаном Бурманом в Петербург на главную гауптвахту, 21.1 переведен в Петропавловскую крепость («посадить и содержать строго, но хорошо») в №2 Кронверкской куртины, по высочайшему повелению 6.8.1826 отправлен вместе с военно-судным делом, производившимся в Аудиториатском департаменте, к цесаревичу Константину Павловичу для нового военного суда при войсках Литовсжого корпуса, содержался в крепости Замостье, наконец, дело рассматривалось в особой комиссии под председательством В.В. Левашова и по особому мнению вел. кн. Михаила Павловича, высочайше утвержденному 15.10.1827, Раевский приговорен к лишению чинов, дворянства и ссылке в Сибирь на поселение.

Отправлен в Сибирь на почтовых под строгим надзором в 1828 и поселен в с. Олонках Идинской волости около Иркутска, занимался подрядами, земледелием и торговлей хлебом, устроил в Олонках школу.

По манифесту 26.8.1856 об амнистии ему и детям дарованы права потомственного дворянства и разрешено вернуться в Европейскую Россию и жить, где пожелает, за исключением столиц, с установлением секретного надзора.

В 1858 на краткое время приехал в Европейскую Россию, а затем вернулся в Сибирь.

Умер в с. Малышовке, похоронен в Олонках.

Поэт, мемуарист.

Жена (с 1829) — крещеная бурятка крестьянка Евдокия Моисеевна Середкина (ум. 1875).

Дети:

Константин (1829 — 1830),

Александра (р. 1830), в первом браке за смотрителем Александровского винного завода К.О. Бернатовичем, во втором — за красноярским окружным врачом Г.А. Богоявленским;

Вера (1834 — 1904), замужем за действительным статским советником Федором Владимировичем Ефимовым;

Софья (1851? — до 1902), в замужестве Дьяченко;

Юлий (р. 1836), сотник забайкальского казачьего войска, адъютант М.С. Корсакова;

Александр (р. 1840), юнкер-артиллерист;

Михаил (15.11.1844 — 2.4.1882), в 1863 полковник казачьих войск;

Валерьян (1846 — 15.7.1902), в 1856 в Иркутской гимназии;

Вадим (16.10.1848 — 27.7.1882), умер в с. Марквине Новооскольского уезда Курской губернии.

Братья:

Александр (ум. 1819), штабс-капитан л.-гв. Уланского полка;

Андрей (15.1.1794 — 1.3.1822), майор, поэт и литератор;

Григорий,

Петр (р. 29.10.1801), в 1822 управлял имением В.Ф. Раевского;

сестры:

Надежда (7.9.1800 — 1890-е), замужем за Н.Н. Бердяевым;

Наталья (17.4.1796 — ум. между 1822 и 1827), в замуж. Алисова;

Александра (30.5.1798 — ок. 1855);

Мария (р. 23.7.1806);

Вера (р. 3.7.1807). замужем за И.А. Поповым, старооскольским предводителм дворянства;
Любовь (27.8.1808 — 1881), замужем за А.М. Веригиным.

ГАРФ, ф. 48, оп.1, д. 149? 272; ф. 109, 1 эксп., 1831 г, д. 500; 1832 г., д. 23; 1837 г., д. 157.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

РАЕВСКИЙ Владимир Федосеев

Майор 32-го егерского полка.

Принадлежал к Союзу благоденствия, но отстал от оного прежде объявления о уничтожении оного.
Со времени же арестования его, в июле 1822 года, совершенно ничего уже об обществе не слыхал. По военно-судному делу, оконченному в Аудиториатском департаменте, Раевский обвиняется в возмутительных внушениях юнкерам в школе, а нижним чинам в роте о вольности, равенстве и конституции, в допущении нижних чинов к своевольству и в других действиях, противных правилам службы и вредных. Департамент положил лишить его, Раевского, чинов, дворянства и знаков отличия и отослать в Соловецкий монастырь или в другое какое место под строгий надзор.

Содержался в крепости с 20-го генваря 1826 года.

По высочайшему повелению отправлен 6-го августа к главнокомандующему Литовским отдельным корпусом его императорскому высочеству цесаревичу вместе с военно-судным делом, производившимся в Аудиториатском департаменте, для произведения над ним, Раевским, в войсках Литовского корпуса вновь военного суда.

0

3

Владимир Федосеевич Раевский (28 марта (8 апреля) 1795 — 8 (20) июля 1872) — поэт, публицист, декабрист. Участник Отечественной войны 1812 года.
Родился в селе Хворостянке Старооскольский уезд Курской губернии (сейчас входит в Губкинский городской округ Белгородской области) в семье помещика среднего достатка. Отец — курский помещик, отставной майор Феодосий Михайлович Раевский, мать — Александра Андреевна Фенина.
С 1803 по 1811 г. учился в Московском университетском благородном пансионе. Его соучениками были Николай Иванович Тургенев и Александр Сергеевич Грибоедов. Из пансиона перешел в Дворянский полк при 2 кадетском корпусе, откуда был выпущен прапорщиком накануне войны 1812 года.
Участник Отечественной войны 1812 года. После Бородинского сражения получил золотую шпагу за храбрость, чин подпоручика за сражение под Вязьмой, орден Анны 4 ст. за отличие у деревни Гремячево (иногда в источниках упоминают «за сражение под Гремячем», но такое сражение в войне 1812 года не фиксируется). 21 апреля 1813 года стал поручиком за многие отличия, а 21 ноября 1814 года — закончил войну в польских землях штабс-капитаном (звание присвоено в январе 1814). В 1815—1816 адъютант командующего артиллерийским 7 пехотным корпусом в Каменец-Подольске, где в 1816 году стал членом тайного офицерского кружка; с конца 1818 года служил в 32 егерском полку в Бессарабии. В 1820 году в Тульчине его приняли в «Союз благоденствия». Главной заботой Раевского в армии было просвещение солдат. В то время М.Ф.Орлов ввел в дивизии школы для нижних чинов по методу взаимного обучения (т. н. ланкастерские школы) и начальником этих школ 3 августа 1821 года назначил майора Раевского.
С юности и до глубокой старости Раевский писал стихи. Дружил с А. С. Пушкиным, именно Александр Сергеевич 5 февраля 1822 г. предупредил Раевского о неминуемом аресте. На следующий день Раевский был арестован и находился под надзором в Кишинёве. Так В. Ф. Раевский вошел в историю как первый декабрист. Затем был переведен в Тираспольскую крепость, где провел в одиночном заключении четыре года, после в Петропавловской крепости, а затем в крепости Замощь близ Варшавы. В конце концов, по решению следственной комиссии во главе с великим князем Михаилом Павловичем Владимир Федосеевич Раевский был лишен дворянского звания, чинов и орденов и сослан на поселение в село Олонки Иркутской губернии навечно.

Успешно хлебопашествовал, огородничал: устроил парники, выращивал арбузы и дыни; купил мельницу, завел лошадей; крестьянское общество поручило ему, как грамотному и умелому человеку, вести общую торговлю; устроил школу для крестьянский детей.
В ссылке Раевский женился на местной крестьянке Евдокии Моисеевне Середкиной, родившей ему девятерых детей:
1. Константин (1829—1830)
2. Александра (1830 —), в первом браке замужем за горным исправником, затем смотрителем Александровского винокуренного завода волынским дворянином Бернатовичем Карлом Осиповичем (1848-1865), во втором браке — за красноярским окружным врачом Г. А. Богоявленским
3. Вера (1834—1904), замужем за действительным статским советником Федором Владимировичем Ефимовым
4. Софья (1851? — до 1902), в замужестве Дьяченко
5. Юлий (р. 1836), сотник забайкальского казачьего войска, адъютант М. С. Корсакова
6. Александр (р. 1840), юнкер-артиллерист
7. Михаил (15.11.1844 — 2.4.1882), в 1863 полковник казачьих войск
8. Валерьян (1846 — 15.7.1902), в 1856 в Иркутской гимназии
9. Вадим (16.10.1848 — 27.7.1882), умер в слободе Морквино Новооскольского уезда Курской губернии(сейчас п.Чернянка Белгородской области)
По манифесту 26 июня 1856 об амнистии ему и детям дарованы права потомственного дворянства и разрешено вернуться в европейскую часть России и жить, где пожелают, за исключением столиц, с установлением секретного надзора. В 1858 на краткое время В. Ф. Раевский приехал в европейскую часть России, а затем вернулся в Сибирь, где дожил до 8 июля 1872. Умер в с. Малышовке, похоронен в Олонках.

0

4

Необыкновенная жизнь декабриста Раевского

Натан Эйдельман

Далекое — близкое

Декабристов было много. В так называемый «Алфавит», правительственный список всех причастных к событиям 1825 года, было внесено 589 человек; правда, десять из них доносчики (втерлись в тайные общества для сбора сведений), известная часть попала случайно.

Пятерых, как известно, казнили, около трехсот — на каторгу, в ссылку, в солдаты, под надзор.

Об одном из арестованных в «Алфавите» говорилось так: «Раевский Владимир Федосеевич, майор 32-го егерского полка... 6 августа 1826 года отправлен для произведения над ним вновь военного суда».

Иначе говоря, всех осудили, а Раевского пока что не сумели — требуется еще одно расследование. Хлопот с этим человеком у властей хватало...

Первых революционеров и их жен, отправившихся в добровольное изгнание, у нас высоко чтут, особенно в Сибири, где считают земляками. Известный историк М. Н. Покровский в свое время высказал предположение, что наиболее активными декабристами были самые бедные, те, у кого меньше всего крепостных душ. Проверили — оказалось, что такая арифметика ничего не объясняет. Среди наиболее решительных дворянских революционеров действительно попадались офицеры небогатые (Каховский, Горбачевский), но им не уступали выходцы из очень состоятельных семей (Пестель, Бестужев-Рюмин, Волконский). Князья, дворяне, они могли' и не восставать, не выходить на площадь, им было что терять: положение, чин, крепостных, карьеру,— однако они, «странные люди», все бросили и решились пострадать, погибнуть ради уничтожения собственных привилегий.

Нравственный подвиг, за который праправнуки так расположены к этим людям...

Сегодня мы вспомним только одну декабристскую биографию, однако, мысленно следуя за нею, наверное, кое-что сможем увидеть и понять во всех, в каждом...

Родился наш герой около Старого Оскала в Курской губернии. У отца-помещика было одиннадцать детей (Владимир — третий по старшинству). На них работало около тысячи крестьянских семей, которые в черноземных краях несли особенно тяжкую барщину.

Год рождения 1795-й: выходит, Раевский на четыре года старше Пушкина, ровесник Рылеева. Некоторые декабристы были еще старше — Пестель, Трубецкой, Лунин, Волконский, другие же — значительно моложе. Вообще первые революционеры довольно четко делятся на две группы: те, кто попал на войну 1812 года, «фронтовики», и те, кто не успел.

Раевский попал. Мы, к сожалению, очень мало знаем о его детстве, но догадываемся, что он выделялся среди братьев способностями, любовью к чтению, стихам. Военная служба была обычным, естественным жребием дворянского мальчика, но от родителей, от самого «недоросля» зависело, желает ли он попасть в полк без особых затруднений, или хочет поучиться, получить приличное образование.

Из курской уездной дали Владимира Раевского отправляют в Москву, где несколько лет он проводит в одном из лучших учебных заведений — Университетском пансионе, а затем впервые попадает в Петербург, в специальную офицерскую школу.

Раевский оканчивал учение, когда Пушкин и его сверстники только поступили в Лицей. Позже один из лицеистов никак не мог понять, как это при такой неупорядоченной, ленивой жизни из их класса вышло так много примечательных людей (Пушкин, Пущин, Дельвиг, Кюхельбекер, Горчаков, Матюшкин и другие). Секрет, как видно, был в тогдашней, атмосфере, в том, что было за стенами лицеев, пансионов. А была молодая Россия; был сильный общественный интерес ко всему, были важные человеческие вопросы, отвечая на которые дети становились взрослыми людьми. И как-то «само собою» выходит; что юный помещичий сын Володя Раевский, готовясь к офицерскому экзамену, уже мечтает вместе с задушевным другом Гаврилой Батеньковым о крестьянской свободе, о благе России, о том, чтобы умереть за настоящее дело... Вскоре жизнь предложит им первый настоящий экзамен.
«Дети 12-го года»

Один из виднейших декабристов, Матвей Муравьев-Апостол, в глубокой старости скажет: «Мы были дети двенадцатого года».

В мае Раевский получает первый офицерский чин. Прапорщик, как полагается, знает по-французски, по-немецки, владеет артиллерийской наукой, фехтует, танцует. Меньше чем через месяц Наполеон вторгается в Россию. Разделяя судьбу Отечества, семнадцатилетний офицер идет на войну.

Под началом Раевского было две пушки, с которыми он прошел всю кампанию; в Бородинском сражении стоит у батареи знаменитого однофамильца генерала Раевского и получает золотую шпагу «За храбрость».

Затем еще два военных года, десяток сражений, боевой орден. До Парижа, правда, Раевский не доходит, оставшись в Варшаве с гарнизоном, но домой возвращается капитаном, победителем.

Матери уже не было в живых, отец же посоветовал служить дальше. Он верил в способности сына; к тому же тысяча душ, разделенная на многих детей, не обеспечивала домашних финансов.

Несколько лет Раевский скитался по провинциальным гарнизонам (в гвардии служить слишком дорого). В двадцать с небольшим лет он уже достигает того чина, с которым вышел в отставку его отец; отныне его величают «майор Раевский» и предсказывают, что лет через десять — пятнадцать станет генерал-майором. Но, видно, уж такая была у Раевских судьба — «не выше майора».

В эти самые годы странствий Раевского рядом с ним да и в нем самом происходит быстрое, бурное формирование декабристских идей. С 1816 года в разных местах на севере и юге страны складываются тайные общества. Майору в это время уже совершенно ясно, где правда, где зло, а потому по правилам чести, если ты образован и благороден, просто невозможно не вступить в общество, не восстать. Известный знаток биографии Раевского ЮГ. Оксман говорил, что Владимир Федосеевич, в сущности, никогда не сомневался и потому всю жизнь был счастлив.
   

Пока же прямой, честный, ироничный офицер отлично ладит с солдатами, к тому же все время пишет стихи. Поэт он не гениальный, но умелый, страстный: иногда горячий напор стиха столь силен, что выносит его вровень с лучшими мастерами. Тем интереснее его встреча и дружба с самым лучшим...
Кишинев

В 1820 году Раевский попадаете 32-й егерский полк, расположенный на краю империи, в Бессарабии. Сюда же, в Кишинев, присылают из Петербурга опального чиновника коллегии иностранных дел Александра Пушкина. Быстро познакомились, сошлись; в Кишиневе образованных людей немного, все друг друга знают: постоянные встречи, разговоры, споры обо всем. По воспоминаниям, по чудом сохранившимся записям самого Раевского мы восстанавливаем атмосферу времени...

Майор постоянно и охотно поддевает Пушкина: когда поэт не знает расположения какого-то «географического пункта», Раевский вызывает крепостного слугу, и тот сразу находит нужное место на карте. Все смеются; на кого-нибудь другого самолюбивый Пушкин в подобном случае, вероятно, накинулся бы, дело могло дойти до пистолетов, но с Раевским отношения «свойские», Раевскому можно; и Пушкин позже признается, что многое прочитал, сильно пополнил неровное лицейское образование под влиянием колких кишиневских шуточек. Собеседников, естественно, сближают стихи. Майор отлично понимает, какой замечательный талант перед ним, но не в духе Раевского похвалы, комплименты. Ясно сознавая, что Пушкин пишет лучше, декабрист совершенно уверен, что сам пишет «полезнее» в революционном смысле: это его вполне устраивает, и он старается Пушкина воспитать «как следует», — Пушкин же и соглашается, и упирается...

Майор и его товарищи по тайному обществу как раз в это время — в начале 1820-х годов — готовили военные силы для будущей революции. Кроме подпольного служения, Раевский кое-какие декабристские дела совершал у всех на виду: просвещал солдат, молодых юнкеров (завтрашних офицеров). Подобные вещи формально не запрещались — ведь сам царь Александр I в начале своего правления поощрял школы, лицеи, университеты, распространение грамотности... Однако школа Раевского совсем особая: занимаясь с солдатами, он, конечно, отменяет палку; в виде же примеров (по русскому языку. географии, другим предметам) толкует о свободе, равенстве.

Это была крамола, и вскоре в штаб 2-й армии (куда входили войска, расположенные в Кишиневе), а затем и в столицу понеслись доносы. В них сообщалось, что Раевский курит с солдатами табак, с некоторыми даже обнимается и свободно толкует обо всем. Царь Александр I приказывает генералу Киселеву, своему доверенному лицу, начальнику штаба 2-й армии, расследовать, чем Раевский занимается. Киселев, человек умный и хорошо понимающий, каков дух мятежного майора, посылает для расследования генерала Ивана Сабанеева.

В последовавших событиях много противоречий и загадок. Казалось бы, дело ясное: суровый генерал, любитель порядка отправляется к «очагу вольнодумства», и сейчас последует расправа. Однако Киселев нарочно послал не бесчувственного, фрунтового держиморду, но человека достаточно сложного: Сабанеев — ученик Суворова, палку в армии не жалует, кровавого деспота Аракчеева не выносит. Более того, вскоре по приезде в Кишинев генерал пожалуется, что «щенок Пушкин» распускает о нем слухи, будто он карбонарий. Иначе говоря, что усмиритель — сам вольнодумец! Возможно, Пушкин таким путем хотел смутить Сабанеева и помочь Раевскому; однако дело обернулось иначе. Хотя Раевский по отношению к солдатам имел немало сходных мыслей с Сабанеевым, последний все же разъярился: у него много накопилось материала о вольностях, «нарушениях устава». Сабанеев приходит к правителю края, известному пушкинскому доброжелателю генералу Инэову, и сообщает о своем желании — отправить майора в тюрьму. Инзов возражал, и разговор получился столь громкий, что Пушкин, проходивший по коридору, услыхал, понял, в чем дело, и тут же побежал предупредить Раевского.

«Ах, Раевский! — воскликнул Пушкин на прощание.— Позволь мне обнять тебя».

Майор верен себе и обниматься не желает. «Ты не гречанка», — сказал он (намек на пушкинское стихотворение «Черная шаль» и героиню его, молодую гречанку).

Это последняя встреча, последний разговор двух поэтов. Через несколько часов за Раевским приходят, но благодаря предупреждению Пушкина он. успел подготовиться. Майора приводят к Сабанееву, генерал" начинает кричать, майор требует «приличного тона» и выхватывает шпагу. Окружающие бросаются к нему, думая, что он сейчас заколет противника, но Раевский, насладившись секундой всеобщего страха, подает шпагу генералу со словами: «Если я преступник. Вы должны доказать это, носить шпагу после бесчестного определения Вашего и оскорбления я не могу».

5 февраля 1822 года окончилась свободная жизнь Владимира Раевского. От роду ему было двадцать семь лет.
«Первый декабрист»

Это прозвище укрепилось за Раевским много лет спустя: действительно, его арестовали почти за четыре года до того, как другие декабристы выйдут на Сенатскую площадь. От Раевского, от его показаний и стойкости во многом зависела судьба тех, кто оставался на воле... У друзей заточение еще впереди, у него уже началось. На всякий случай видный заговорщик, друг юности Раевского Гаврила Батеньков, тайком извещает нескольких влиятельных сибирских друзей, что скоро, возможно, повезут на восток одного майора, и желательно этому человеку как-то помочь...

Первый декабрист. Недавно в Иркутске вышло подготовленное А. А. Брегман и Е.П.Федосеевой двухтомное собрание его сочинений и разных документов в серии «Полярная звезда», где предполагается издание многих декабристских воспоминаний и писем.

Сохранились десятки рукописных томов следственного дела майора Раевского (некогда чрезвычайно секретного, строжайше запечатанного!). Несколько советских исследователей шаг за шагом разбирались в сложнейших хитросплетениях многолетнего процесса.

В чем обвиняют? Прежде всего в дисциплинарных нарушениях: «распустил солдат, не тому учил». За один месяц было допрошено около 50 офицеров и 600 солдат. Некоторые юнкера и офицеры обвиняли Раевского, но он смело «контратаковал», совершенно забивал их на очных ставках и достиг того, что все запуталось, не сходилось. Солдаты же, как их не стращали, повторяли одно: командир учил во славу «бога, царя и отечества».

Из тираспольской крепости, куда поместили майора, он нашел способ связаться с волей; одним из первых конспиративных документов были замечательные стихи «К друзьям в Кишинев»— подробный «репортаж» о следствии, допросах. Между прочим, там имеются следующие, известные, но притом несколько странные строки:

И этот черный трибунал
Искал не правды обнаженной,
Он двух свидетелей искал
Их нашел в толпе презренной.
Напрасно голос громовой
Мне верной чести боевой
В мою защиту отзывался,
Сей голос смелый пред судом
Был назван тайным мятежом
И в подозрении остался.

Тут одна непонятная строчка — «мне верной чести боевой». Отгадка нашлась в старинных списках этого стихотворения, изученных мною в архиве. Там ясно было написано—«мне верной черни боевой»: «верная чернь», солдаты — вот кто пытался защитить своего майора и кто «в подозрении остался»!

Последние строки этого тюремного послания — как бы рапорт заговорщика другому видному деятелю тайных обществ, генералу Михаилу Орлову:

Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу мою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил...

Меж тем «мраморное терпенье» Раевского начинало приносить плоды. Генерал Сабанеев довольно быстро убеждается, что дело не только в «нарушении устава», но — «пахнет заговором». Однако негибкий генерал все старается отделить «политику» от чисто воинских дел. Сабанеев жаждет порядка, но не желает быть «шпионом». Все это отлично понимает Киселев, постоянно информирующий царя... И тут наступает самый загадочный, щекотливый эпизод процесса. Вместо приказа расследовать все до конца Петербург отмалчивается или отделывается общими туманными фразами: вроде бы не заинтересован доискаться до всех корней и предлагает, чтобы там, на юге, генералы «сами разобрались»...

0

5

В чем же дело? Пушкин позже заметит, что о заговоре в стране знали все, «кроме полиции и правительства»; в зашифрованной X главе «Евгения Онегина» мелькает строчка «Наш царь дремал...».

Перед нами, вероятно, часть более значительной загадки: отчего Александр I, около десяти лет получавший разнообразные сведения о тайных обществах, имевший (мы точно знаем) довольно полные списки декабристов, отчего не арестовывал?

Боялся. Поскольку же у страха глаза велики, представлял заговор куда более сильным, чем он был на самом деле, опасался, что, если начать серьезные, сплошные аресты, это послужит сигналом для общего восстания на Севере и Юге. Сверх того, царь- боялся... собственного прошлого. Ведь он сам двадцать лет назад был в заговоре, уничтожившем его отца, Павла I; он сам в начале царствования обещал реформы, многие из которых позже были включены в программу декабристов.

Обещал, но не дал, не сумел дать, испугался. И теперь Александр I опасается, что арестованные революционеры станут обвинять его самого в крайне неприятных вещах, о которых царь предпочитает не вспоминать. Поэтому, когда один из приближенных начал настаивать на необходимости репрессий против тайных обществ, Александр ответил: «Не мне их судить!»

Раевского, однако, схватили. Не царю судить, но царский суд должен вынести решение. Ситуация двойственная, и эта двойственность ощущается по всей длинной цепи: АлександрI —Киселев—Сабанеев—Раевский. При других обстоятельствах начальство уж давно бы расправилось с непокорным офицером. Но теперь, в 1820-х, явно «дает слабину»: допрашивает и в то же время не хочет всего знать.

В конце концов генеральская выдержка уступила «мраморному терпенью» майора. Сабанеев явился к заключенному и предложил согласиться со сравнительно легким наказанием: ссылка в дальний гарнизон при сохранении чина. Как знать, если бы Раевский принял решение суда, то через год-два получил бы полную свободу, а там, глядишь, дело бы и забылось — дожил бы жизнь спокойно...

Но зачем Раевскому спокойная жизнь? Согласиться с обвинением — значит что-то признать, покаяться. О нет! Он переходит в наступление, запутывает и отвергает заключения пяти следствий; наконец доводит главного обвинителя, Сабанеева, до того, что он отправится к царю выпрашивать помилование для майора. Помилования, освобождения не последовало — слишком уж явная это была бы победа заговорщиков; да и Раевский не ждет для себя ничего хорошего — разве что восстание вдруг победит. Продолжая посыпать через верных людей стихотворные письма, он сам себе предсказывает будущее житье в дальнем краю, в Сибири. И убеждает друзей не слабеть духом. Пушкина он продолжает и из крепости обращать в свою революционную веру, призывает писать о настоящих вещах, а не о каких-то там «нежных страстях». Пушкин вздрогнул, когда прочитал великолепные строки:

Как истукан, немой народ
Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль и взор казнит на плахе.

Пушкин нашел стихи прекрасными, но не в своем духе, а «в духе тираспольской крепости»; поэт горестно заметил, что при таких стихах «не скоро же мы увидим нашего певца».

Пушкин не во всем был с ним согласен, он куда больше сомневался, куда менее был уверен, чем Раевский (поэтому, вероятно, не смог закончить несколько уже начатых посланий к заключенному другу), однако любил, жалел упрямого майора. Позже в Михайловском, во время знаменитой встречи с Пущиным, вспомнит о Раевском, «которого пятый год держат в тираспольской крепости и ничего не могут выпытать». Летом 1824 года Пушкин навсегда уезжает из Кишинева и Одессы, Раевский продолжает наносить удары направо и налево…

Однажды узнает, что его старинные товарищи, единомышленники зимним днем 1825 года вышли на бой и проиграли: теперь и они, как Раевский, узники — и Пестель, и Пущин, и Орлов, и старый друг Батеньков.
Приговор

В Петербурге идут допросы; новому царю Николаю I и его следователям удается получить у нескольких уставших или ослабевших духом декабристов сведения; что те надеялись на Владимира Раевского. Пестель, между прочим, замечает, что в планах Южного общества декабристов были захват Тирасполя и освобождение арестанта. После всего этого огромные тома следственного дела майора пересылаются с юга в столицу, и его самого доставляют туда же. Во второй раз он оказывается в столице и припоминает, как пятнадцать лет назад с Батеньковым мечтали здесь об освобождении своего народа.

Народ по-прежнему не свободен, да и он с Батеньковым в разных камерах...

Четырехлетний тюремный стаж, впрочем, немало закалил Раевского. В то время как многие из его сотоварищей падают духом, даже раскаиваются, он смеется и дерзит. Раевского доставляют в следственную комиссию, которая заседает в Петропавловской крепости, но после нескольких допросов оставляют в покое. Его никак нельзя было сбить с крепкой «защитной позиции»: в восстании 1825 года не участвовал, раз в тюрьме сидел, и если знал о тайном обществе (теперь это было уже глупо отрицать), так его ведь о том не спрашивали... Раевский по-прежнему пытается наступать, хотя обстановка переменилась. Однажды его спрашивают: чего же он хочет? Отвечает: объективного, беспристрастного суда. Не зная, как отделаться от упрямца, его отправляют в Польшу, чтобы дело решил «нейтральный судья» великий князь Константин, управлявший всеми западными губерниями.

Пятерых декабристов летом 1826 года казнили, около сотни отправили в сибирскую каторгу, Гаврилу Батенькова на много лет заперли в крепости, а Раевского все судят и судят...

Конечно, он сильно устал. К тому же с воли пришло сообщение, что умер любимый отец, в немалой степени от горя; младший брат Григорий предпринял безумную попытку пробраться с чужими документами в тюрьму к старшему, его хватают, в каземате он сходит с ума и умирает. За время заключения теряет еще брата и сестру. Единственный просвет — надежда все же выйти на волю: ведь пятилетний срок следствия более чем достаточен!

Старший брат царя Николая великий князь Константин Павлович посетил Раевского в камере и отнесся к нему благосклонно. То был странный человек, причудливо сочетавший черты деспота и рыцаря. Поговорив с майором, он сказал, что будет хлопотать об его освобождении, и даже велел дать денег для улучшения тюремного быта.

Однако именно снисхождение Константина, кажется, было роковым обстоятельством в судьбе Раевского. Дело в том, что Николай I ненавидел старшего брата, всячески стремился уменьшить его авторитет, поэтому те, за кого Константин заступался, были почти обречены. Попытался он помочь своему адъютанту Лунину — Николай и его следователи изо всех сил постарались Лунина засудить и отправить в Сибирь. То же самое с Раевским: он надоел властям, разозлил их; они к этому времени уже довольно ясно представляли его немалую роль в тайных обществах; возможно, в руки следствия попали и крамольные стихотворения. Конечно, царю следовало учесть длительный срок предыдущего заключения; конечно, по закону требовались новые допросы, но какие там законы!

Осенним днем 1827 года одним росчерком пера Николай I окончил зашедшее в тупик пятилетнее следствие. Владимир Раевский узнал, что больше он не майор, не дворянин, а «государственный преступник, находящийся на поселении». В Сибирь, навечно!

Ну что же, одна жизнь окончилась на тридцать втором году; приходилось начинать другую.

0

6

«И в Сибири есть солнце!»

Эту фразу произнес один из декабристов, услышав приговор (чем вызвал большой гнев начальства). Раевский, несмотря на сыпавшиеся удары, был, судя по сохранившимся документам, спокоен, даже весел. Его везут через Москву, из окна тюремной кареты можно взглянуть на Университетский пансион, где прошли детские годы; а затем все дальше на восток, через сибирские города, где даже местное начальство принимает ссыльного на удивление хорошо: сработали старинные просьбы друга Батенькова, который сам сейчас еще в худшей беде.

После нескольких месяцев бесконечной дороги — столица Восточной Сибири Иркутск. Почти всем прибывшим сюда декабристам предстояла дорога еще дальше на восток, за Байкал, в каторжные заводы. Однако Раевский приговорен не к каторге, но к ссылке. И как ни странно, это наказание было ничуть не легче: каторжные работы по крайней мере соединили сотню декабристов, создали условия для взаимной поддержки; в ссылку же ехать одному.

Раевский оказывается в большом селе Олонки на Ангаре в 85 верстах от Иркутска. Здесь ему предстоит долго жить и умереть.

Как не потеряться, не растеряться в совершенно непривычной обстановке, в далекой тайге?

Можно попробовать наняться на службу: в Сибири грамотные люди на вес золота, иные уголовные преступники занимают судейские должности. Если бы Владимир Федосеевич находился на каторге, он стал бы членом декабристской артели, распределявшей получаемые с воли деньги (большие суммы присылали богатые родственники Трубецкого, Волконского, Никиты Муравьева, Лунина). Однако Раевский в ссылке, приходится самому изыскивать средства; одна из сестер завещает свою долю наследства опальному брату, но две другие присваивают деньги и оставляют Раевского почти без копейки.

В эту пору в Иркутской губернии сумел устроиться на службу другой ссыльный декабрист, Александр Николаевич Муравьев (его, правда, не лишили дворянства). Бывший гвардейский полковник, умный, дельный человек, он оказался столь умелым администратором, что вскоре ввиду огромного недостатка «квалифицированных кадров» правительство назначает его председателем губернского правления в Иркутске. Позже этот декабрист будет губернаторствовать в Крыму, в Архангельске и при этом находиться под надзором, не иметь права въезда в столицу! Разумеется, служа на высоких должностях при Николае I, Муравьев должен был исполнять много дел и поручений, которые ему не по сердцу; но, где может, он старается делать добро, мечтая когда-нибудь хоть на губернаторской должности помочь освобождению крестьян... Муравьев пытался помочь Раевскому, взять его к себе, но Петербург не разрешает: власть не забыла о пятилетнем упорном сопротивлении, которое Раевский оказывал целым полчищам следователей. Не забыла и не простила...

Ну что же, надо здесь, на Ангаре, разводить хозяйство, как-то существовать. Настал час думать и о хозяйке: прежде, на воле, Раевский считал для себя невозможным обзавестись семьей; этим он отличался от многих декабристов, которые перед самым восстанием женились, делались отцами. Теперь, в ссылке, другое дело. В Олонках сыграли свадьбу лишенного прав государственного преступника и 16-летней крещеной бурятки Евдокии Моисеевны Середкиной. Вскоре рождается первенец, мальчик Костя; суровый революционер испытывает неизвестные прежде радости, но вдруг — болезнь, смерть ребенка...

Это было последней каплей: все выдержал, перенес Раевский, перенес молодечески, порою с улыбкой — неволю, потерю чина и дворянства, пережил смерть отца, братьев и сестер. Но тут, кажется, первый раз в жизни дрогнул. Сохранились раздирающие душу страницы, нечто вроде письма Раевского к умершему сыну: «15 сентября 1830 года. Видел во сне отца моего, который, садясь -в лодку, сказал мне: «Прощай, друг мой, теперь прежде 10 лет я с тобою не увижусь...» Лодка тронулась по широкой реке, и когда она скрылась из виду, я проснулся... Что привязывает меня к этому мрачному миру? Зачем еще живу я? Какая будущность ожидает меня... Безумец! почему ты доверял счастию». Раевскому совестно, что после смерти мальчика он еще может есть, пить, смеяться: «О, горестные воспоминания! не оставляйте меня. Печаль о нем, если уже его возвратить нельзя, есть утешение для меня».

Печаль-утешение. Но у нас есть все основания утверждать, что немалую долю утешения взяла на себя юная мать умершего Кости Раевского.

Казалось бы, что могла понять эта совершенно неграмотная дочь тайги в декабристе, блестящем собеседнике Пушкина, мыслителе, поэте? Оказывается, могла и прекрасно могла. Кто не знает о женах декабристов, одиннадцати благородных и смелых дворянских женщинах, добровольно отправившихся за мужьями в Сибирь?! Имена Волконской, Трубецкой, Муравьевой, Фонвизиной, Анненковой навсегда останутся в нашей исторической памяти. Их подвиг тем весомее, что несколько жен в Сибирь не поехали: одни не решились на далекий путь, не хотели оставить детей; другие воспользовались правом на легкий развод, который охотно предоставил царь, и снова вышли замуж. Однако была еще одна группа «декабристок»: это сибирские девушки, которые вышли замуж за ссыльных революционеров. Двадцать один декабрист связал свою судьбу с сибирячками, с которыми вряд ли бы и встретились, если бы не восстание, не приговор, ссылка. Восемь сибирских браков были заключены с дочерьми чиновников, купцов и других более или менее образованных групп населения, а тринадцать союзов — с девушками из крестьян, разумеется, неграмотными (грамотность вообще считалась препятствием для выхода замуж). Что видела и знала Дуся Середкина до встречи с Раевским? Даже о Москве сведения были смутными, полуфантастическими. И тем интереснее, что почти все браки вчерашних блестящих офицеров с сибирскими девушками оказались удачными. Крестьянские жены народили по многу детей, хорошо вели хозяйство, помогали своим мужьям. Евдокия Моисеевна Раевская, к примеру, «чтобы сделать приятное Владимиру Федосеевичу», не просто выучилась грамоте, но стала, можно сказать, просветительницей края, познакомила с азбукой немало сибирячек. Несколько десятилетий спустя один проезжавший путешественник был потрясен семьей «крестьянина Раевского»: хозяин дома был, по торжественному случаю, во фраке и цилиндре, хозяйка же по разговору и поведению — светская дама и, кажется, даже говорила по-французски...

«Чтоб сделать приятное Владимиру Федосеевичу»: по этой логике любви прожили много десятилетий с декабристами их крестьянские жены, понятно, не совершившие подвига в том духе, как Волконская или Трубецкая, но сумевшие своих «несчастных» спасти, ободрить, вдохновить.

Восемь детей еще родила Раевскому его жена, и все поднялись на ноги. Очень было трудно с деньгами, Раевскому приходилось пускаться в разные хозяйственные эксперименты, чтобы свести концы с концами, но — жили, ездили по сибирской округе, принимали гостей — все больше других ссыльных, — читали книжки, выписываемые «из России». Так проходили годы и десятилетия...
Тридцать лет спустя

Тюремщик декабристов Николай I умер, с позором окончив свое царствование. В 1856 году — амнистия. Уцелевшим декабристам (примерно половина уже лежала в сибирской или кавказской земле) было возвращено дворянство: Евдокия Моисеевна и восемь юных Раевских вдруг узнали, что они отныне принадлежат к «благородному сословию». Декабристы посмеивались: один из них, Евгений Оболенский, бывшие князь из древнейшего рода, восходившего к первой российской династии Рюриковичей, — он тоже женился в Сибири на простой крестьянке, тоже «народил детей». И вот все узнали с царском указе, что княжеское достоинство возвращается женам и детям бывших князей, но не самим «князьям». Тан крестьянка Оболенская стала княгиней, а Оболенский в князья «не возвратился»... Впрочем, подобные пустяки мало занимали тех людей, которые некогда вышли на площадь для того, чтобы уничтожить свои привилегии. Куда больше волновало их освобождение крестьян, которое, наконец, пусть с немалыми ограничениями, произойдет в 1861 году. Не декабристы их освободили, но без декабристов не было бы свободы: их идея, их страдания были как бы фундаментом всего случившегося.

В эту пору Владимир Федосеевич решил, что надо все-таки съездить на родину — проведать старых друзей и родственников, попробовать что-либо сделать для подраставших детей. Он уже не молод, бывший кишиневский майор, седьмой десяток пошел, но еще есть силы, удаль, веселая злость...

И вот однажды он отправляется в путь вместе со старшим сыном Юлием. И в Москве, и в Петербурге встречи со старинными приятелями юности, товарищами 1812 года, кишиневскими собеседниками. Пушкина, правда, уже более двадцати лет как нет в живых, но сошлось много друзей, ожило немало воспоминаний. К сожалению, не хватило сил и времени отыскать Батенькова в Калужской губернии, но к нему послан сын Раевского с письмом: «Ты, конечно, хорошо понял... из его поспешности явиться к тебе... как много я думал, любил и люблю тебя, и что 45 лет нимало не уменьшили тех сердечных привязанностей, которые сблизили нас».

Часть прежних однокашников давно достигла генеральских чинов, и, конечно, они намекали, что если бы не тюрьма и ссылка, давно бы и Владимир Федосеевич тоже именовался «превосходительством». Раевский же ни о чем не жалеет, но признается, что, как видно, отвык от «европейской жизни»: нет простора, «душно». Даже друзья-генералы не сумели пристроить его к какой-нибудь службе — старая репутация давала себя знать.

Поездив, повидав друзей, потолковав о «милых тенях», Владимир Федосеевич принимает решение, как всегда, ясное и неотменимое: вернуться в Сибирь — и навсегда...
Эпилог

Не он один до конца соединит судьбу с тем краем, который, по выражению одного из декабристов, был «второй родиной, сибирской».

Снова Ангара, Иркутск, Олонки. Правда, другие времена, иные права у «дворянина Раевского». Чем же заняться ему теперь, когда еще есть силы и когда, кажется, можно кое-что громко высказать, сделать?

Все не унимается: еще а ссылке все время ссорился с наглыми исправниками, чиновниками-взяточниками, рискуя попасть под новое следствие. Теперь же с удвоенной силой берет под обстрел местное начальство; байкальский край он знает, конечно, очень хорошо, от него ничто не укроется, и вскоре уж генерал-губернатор, высшие чины застонут от неутомимого правдолюбца.

0

7

Был печатный орган, которого боялись все, от мелкого канцеляриста до императора: это газета «Колокол», издававшаяся Герценом в Лондоне и разными каналами приходившая в Россию. Известный исследователь сибирской старины Б. Г. Кубалов в свое время обнаружил множество потаенных связей между Восточной Сибирью и Вольной русской типографией. Стоило местной власти совершить какую-нибудь очередную подлость, глядишь, через месяц-другой подробный рассказ об этом событии уж напечатан Герценом, а еще через некоторое время тихонько читается, копируется, обсуждается в самом Иркутске. Вопрос об авторах этих корреспонденции не совсем ясен, но и тогда, и теперь у людей осведомленных не было никакого сомнения: старик Раевский приложил руку, не. испугался еще раз ввязаться в драку...

С такой повадкой, с таким норовом спокойной жизни не будет: и старика преследуют, про него распускают порочащие слухи; однажды на дороге нападают злоумышленники, хотят убить,— Раевский отбился с огромным трудом, долго болел...

Силы подходят к концу. Друзья один за другим уходят из жизни; однажды узнает о кончине Гаврилы Батенькова...

Сражения с местными врагами все же не приносят Раевскому того удовлетворения, которое когда-то давала возвышенная романтика тайных обществ, горячая поэзия:

О, мира черного жилец!
Сочти все прошлые минуты...

В Сибири стихи пишутся все меньше, зато пришла охота к воспоминаниям. Такая жизнь, такие битвы и приключения не должны затеряться. Писать, правда, опасно,— все помнят судьбу декабриста Лунина, с которым расправились именно за его сибирские сочинения. Но Раевский пишет и старается заинтересовать детей своими рассказами. Сыновья и дочери отца чтут, любят, но многое им непонятно, они выросли в сибирском мире, столь не похожем на школы, войны, заговоры, тюрьмы молодого их отца. Раевский с грустью догадывается о потаенных мыслях и чувствах детей, кажется, только дочь Вера и, разумеется, неизменная подруга Евдокия Моисеевна понимают, сочувствуют больше других.

Воспоминания в конце концов написаны, но старый декабрист сомневается, возможно, повторяет одно из своих редких сибирских стихотворений:

И мои ударит час всеобщею чредою,
И знак сотрет с земли моих следов,
И снег завеет дерн над крышей гробовою;
Весной оттает снег, за годом год пройдет,
Могильный холм сравняется с землею,
И крест без надписи падет!..

Последовавшие за тем события как будто подтверждали это печальное пророчество. 8 июля 1872 года, на 78-м году жизни, Владимир Федосеевич умирает. Дочь Вера передает воспоминания отца одному петербургскому издателю, но тот не сумел или не захотел их напечатать. Утверждал, что послал текст обратно и... рукопись затерялась. К началу XX века даже специалисты почти не помнили о том, кто такой Владимир Раевский.

Но неугомонный майор не собирался сдаваться и после смерти. Энергия его личности, казалось, распространялась по стране, воздействуя, будоража, возрождая. Вдруг в начале XX столетия известный историк П. Е. Щеголев публикует одну главу из воспоминаний декабриста: значит, записки не пропали.

После 1917 года, когда начали выходить десятки книг и работ о декабристах, интерес к Владимиру Федосеевичу усиливается, к тому же открылись его отношения с Пушкиным.

Проходят еще десятилетия; как будто уже найдено все, что может быть найдено, на новые открытия все труднее рассчитывать. Кто мог, например, надеяться, что исчезнувшие в Петербурге в конце XIX века записки декабриста стоит еще разыскивать в Ленинграде, пережившем войну и блокаду?

Но Владимир Федосеевич, он такой: появляется, когда не ждут, не желает утихнуть. Именно там, в послевоенном Ленинграде 1945 года, известный коллекционер В. А. Крылов обнаружил у букинистов неведомо от кого поступившую рукопись.

Те самые записки!

Коллекционер передал их для публикации профессору Азадовскому, и они впервые увидели свет в известном издании «Литературное наследство», в томе, посвященном декабристам. Сегодня в селе Олонки близ Иркутска нет человека, кто не знал бы имени 'земляка, Владимира Федосеевича Раевского. Здесь более ста лет назад он посадил сад, сохранившийся доселе; здесь на месте дома Владимира Федосеевича, по его завещанию, построена школа, для чего использованы бревна из прежнего жилища. Сюда приезжают гости, почитатели декабриста, здесь звучат Раевские чтения.

Могильный холм не сровнялся с землей, «крест без надписи» не падет. На сельском кладбище — две плиты: Владимир Федосеевич (1795—1872), Евдокия Моисеевна (1811—1875).

Счастливый майор 32-го егерского — он не позволяет себя забыть; мы же задаем и задаем ему разные вопросы — и порою из дальних лет приходят любопытнейшие ответы...

0

8

Раевский Владимир Федосеевич (8.04.1795-8.07.1872) "первый декабрист" - родился в слободе Хворостянке Старооскольского уезда Курской губернии.
Воспитание получил в Благородном пансионе при Московском университете, затем в кадетском корпусе. Еще в школе мечтал о создании тайного общества.
Участник Отечественной войны 1812 года.
Вскоре после войны - организатор одного из четырех преддекабристских кружков, Каменец-Подольского.

9 февраля 1820 года В. Ф. Раевский был направлен на службу в 32-й егерский полк в Аккерман, куда он приехал в чине капитана в середине февраля 1820 года. Очевидно, именно в то время, когда В. Ф. Раевский проезжал через Тульчин в Аккерман, он и был принят в члены Союза благоденствия офицером Комаровым. Можно предполагать, что В. Ф. Раевский был принят ранее, в 1818 году при первом проезде через Тульчин в 32-й егерский полк. Был начальником полковой школы юнкеров. 22 апреля 1821 года произведен в майоры.

В августе 1821 года В. Ф. Раевский переехал в Кишинев, приняв дивизионную школу юнкеров. Находясь в военной службе, отличался необыкновенной гуманностью в отношениях к подчиненным, много заботился о поднятии умственного и нравственного уровня солдат, на свои деньги выписал прописи для обучения, за свой счет обул роту.

Здесь в Кишиневе он вел активную революционную пропаганду среди солдат и юнкеров. Так, в своем докладе царю генерал И. И. Дибич писал: "Для обучения солдат и юнкеров, вместо данных от начальства печатных литографических прописей и разных учебных книг, Раевский приготовил слои рукописные прописи, поместив в оных слова: "Свобода, равенство, конституция, Квирога, Вашингтон, Мирабо" и при слушании юнкерами уроков говорил: "Квирога, будучи полковником, сделал в Мадриде революцию... Мирабо был тоже участником во французской революции и писал много против государя, и что конституционное правление лучше всех правлений, а особливо нашего монархического, которое хотя и называется монархическим, но управляется деспотизмом". Позже, на следствии, было показано, что В. Ф. Раевский говорил: "Между солдатами и офицерами не должно быть различия, а равенство должно быть, потому что природа создала нас одинаковыми... кто вам дал право наказывать солдат? Они такие же люди, как и мы".
" Курс поэзии", составленный самим В. Ф. Раевским и читанный им в школе, был построен на материале русской, главным образом, вольнолюбивой и патриотической поэзии.

В. Ф. Раевским были написаны важнейшие документы программного значения : записка "О солдате" - январь 1822 года, "О рабстве крестьян" писалась с июля 1821 по февраль 1822 года.
Из записки "О солдате": "Участь благородного солдата всегда почти вверена жалким офицерам, из которых большая часть едва читать умеет, с испорченной нравственностью, без правил и ума. Чего же ожидать можно?".

В Кишиневе В. Ф. Раевский был близко знаком с Пушкиным. Пушкин шутливо говорил, что ему на Раевских везет. Они часто встречались на квартире у М. Ф. Орлова. По словам В. Ф. Раевского, Пушкин искал сближения с ним и "вскоре был в самых искренних дружественных отношениях". Пушкин внимательно прислушивался к его политическим и литературным суждениям.
Влияние В. Ф. Раевского, если не обусловило, то определенно, в значительной степени усилило интерес Пушкина к истории: "шла иногда очень шумная беседа, спор и всегда о чем-либо дельном, в особенности у Пушкина с Раевским, и этот последний, по моему мнению, очень много способствовал к подстреканию Пушкина заняться положительнее историей и в особенности географией. Я тем более убеждаюсь в этом, что Пушкин неоднократно после таких споров, на другой или на третий день, брал у меня книги, касавшиеся до предмета, о котором шла речь", - пишет И. П. Липранди. Сам же В. Ф. Раевский занимался изучением истории молдавского народа. Об этом свидетельствуют "Заметки о Бессарабии...". В. Ф. Раевский описывает поселения антов-славян, живших на территории Бессарабии. Записи обрываются на XII веке. По всей вероятности, причиной этого послужил арест В. Ф. Раевского.

Благодаря случайно услышанному разговору И. Н. Инзова с И. В. Сабанеевым Пушкин успел 5 февраля 1822 года предупредить В. Ф. Раевского о предстоящем обыске и аресте. 6 февраля 1822 года майор В. Ф. Раевский был арестован и заключен в Тираспольскую крепость.

Из крепости В. Ф. Раевский передал с И. П. Липранди стихотворение "Певец в темнице". "К друзьям в Кишинев". Ему же адресованы ответные стихотворения Пушкина "Не тем горжусь я, мой певец", "Ты прав, мой друг - напрасно я презрел" и отрывок "Не даром ты ко мне воззвал".

Несмотря на запугивания и инквизиторские методы допроса, он ничего не сказал о тайном обществе и его членах. А позднее в письме к сестре из Сибири В. Ф. Раевский писал: "Тайна оставалась тайной и только 14 декабря 1825 г. она объяснилась на Сенатской площади".
В том же году В. Ф. Раевский был обвинен в государственных преступлениях: ему вменяли в вину и "задабривание" солдат, и то, что в прописях его встречались имена Брута и Кассия. После 14 декабря следствие было возобновлено и завершилось в 1827 году. В. Ф. Раевский сидел в различных крепостях (Тираспольской, Петропавловской...). Он был сослан на поселение в Сибирь и только в 1856 году помилован.

Посвящения, обращения, упоминания:
"Не тем горжусь я, мой певец" (1822);
"Ты прав, мой друг -напраснояпрезрел" (1822);
отрывок "Не даром ты ко мне воззвал" (1822).

Трубецкой Б. А., Пушкин в Молдавии. - Кишинев: Изд. "Лит. Артистикэ", 1990.
Л. А. Черейский, Пушкин и его окружение. - Ленинград: Изд. "Наука", 1976.
М. В. Нечкина, Декабристы. - Москва: Изд. "Наука", 1975.

0

9

[img2]aHR0cDovL3NkLnVwbG9hZHMucnUvYmdBUmQuanBn[/img2]

0

10

История с фотографией декабриста Владимира Федосеевича Раевского

А.Е. Хильковский, Харьков

Весной 1984 года мне повезло. Я служил, как тогда принято было говорить, в рядах вооруженных сил. Вот за службу меня и еще нескольких солдатиков наградили экскурсионной поездкой в Пушкиногорье. Поездка эта навсегда осталась в моей памяти. На Псковщине выпал снег, народ праздновал Масленицу. Я дышал морозным воздухом пушкинских пенатов, бродил по заснеженным аллеям усадебных парков Михайловского и Тригорского, робко заглядывал в комнаты девиц Осиповых-Вульф, отмечая про себя удивительный вкус и скромность обстановки. Вид мой был, наверное, смешной: по-солдатски остриженный, в шинели и кирзовых сапогах, поверх которых кое-как тесемочками были прицеплены матерчатые музейные тапочки. Эти три дня пролетели как мгновенье, а оставили след в моей жизни и душе навсегда.

Через два месяца я демобилизовался и засел за книги – вновь перечитал почти всего Пушкина и принялся приобретать и читать книги о нем. За довольно короткий срок у меня собралась довольно интересная Пушкиниана. Это были книги и исследования о Пушкине, его друзьях и знакомых, о поэтах и писателях – современниках Поэта, о быте и нравах Золотого века русской поэзии.
И вот в одной из них – Ю.С. Постнов, «Сибирь в поэзии декабристов», изданной в Новосибирске в 1976 году и посвященной поэтам-декабристам, я обнаружил воспроизведение фотопортрета поэта, «первого декабриста», друга и собеседника А.С.Пушкина в кишиневской ссылке, Владимира Федосеевича Раевского. Родовое имение Раевских находилось совсем недалеко от моего Харькова – тогда в Белгородском уезде Курской губернии. Помню, как тогда про себя с удовлетворением отметил – «Фотография А.М. Иваницкого, Харьков, 1869 г.».
Прошло много лет… Когда несколько лет назад я заинтересовался историей харьковской фотографии, творчеством харьковского фотографа Алексея Михайловича Иваницкого, я вспомнил о давнем портрете декабриста Раевского. Однако сравнил две даты – год рождения Иваницкого – 1854 и год фотосъемки Раевского – 1869, и пришел в недоумение: «Не мог же снимать декабриста пятнадцатилетний мальчик?!» «В подписи под фотографией скрывается ошибка или опечатка» – решил я, и объяснения этому, возможно, никогда бы и не нашлось, если бы не книги.
В начале 80-х годов прошлого столетия в далеком Иркутске издавалась прекрасная серия книг, посвященная декабристам, – «Полярная Звезда». Уже по тем временам ее невозможно было достать, а сейчас она и вовсе стала библиографической редкостью. Во всяком случае, на книжных развалах у харьковских букинистов в Классическом переулке я этих книг не встречал. В этой серии, в двухтомнике, посвященном В.Ф.Раевскому, и отыскалась разгадка «истории с фотографией».

В семье Владимира Федосеевича Раевского и его жены Евдокии Моисеевны было девять детей: шесть сыновей и три дочери. Не вдаваясь в перечисление всех имен, отметим, что один из сыновей - Вадим (1848-1882) - с 1861 года воспитывался в бездетной семье родной сестры поэта – Веры Федосеевны Раевской (по мужу Поповой), учился в Харькове и Москве. Вера Федосеевна находилась в очень дружественных отношениях с братом-декабристом и была хранительницей его архива. Она пережила своего племянника и воспитанника на 8 лет, и поэтому хранителем архива декабриста стал его внук, сын Вадима – Владимир Вадимович Раевский. Он-то и стал первым публикатором писем своего деда-декабриста. Они были напечатаны в 1902-1903 годах в журнале «Русская старина». В 1903 году Владимир Вадимович прислал из Харькова в Петербург редактору «Русской старины» Н.Ф.Дубровину свое стихотворение «Декабрист» с просьбой напечатать его рядом с портретом В.Ф.Раевского. Чтобы не отправлять оригинал фотографии, Владимир Вадимович Раевский обратился к харьковскому фотографу Иваницкому с заказом на изготовление копии с оригинала. На этот момент А.М.Иваницкий был одним из самых лучших фотомастеров Харькова, к тому же слыл большим мастером пересъемки, и об этом писали газеты того времени. Заказ был выполнен, отпечаток наклеили на фирменный бланк-паспарту Иваницкого, а сзади внук декабриста собственноручно подписал – кто и когда сфотографирован. Впервые эта фотография была воспроизведена в 1907 году, в «Собрании стихотворений декабристов», изданном в Москве.

https://img-fotki.yandex.ru/get/233608/199368979.4f/0_1fc2cb_dfff46fe_XXXL.jpg

Портрет декабриста В.Ф. Раевского, воспроизведенный с фотокопии А.М. Иваницкого.
                         

Архив декабриста, хранившийся у внука, и, следовательно, оригинал фотографии канули в Лету забвения, местонахождение их не известно и по сей день, а фотокопия работы А. М. Иваницкого попала в Литературный музей Института русской литературы. Когда в середине 30-х годов сотрудники музея публиковали материалы из своих фондов, то, не разбираясь в тонкостях истории фотографии, приписали авторство снимка харьковскому фотографу А.М.Иваницкому. Ведь на бланке-паспарту указана его фамилия!
Нужно отметить, что иконография поэта-декабриста скудна, изображений его сохранилось очень мало, оригиналы их пропали, и потому велика заслуга харьковского фотографа Алексея Михайловича Иваницкого, который, возможно, сам того не подозревая, сохранил для потомков облик замечательного русского поэта-декабриста, друга А.С.Пушкина – Владимира Федосеевича Раевского.

0


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Раевский Владимир Федосеевич.