ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.


Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.

Сообщений 1 страница 10 из 44

1

НАТАЛЬЯ АЛЕКСЕЕВНА ОГАРЁВА-ТУЧКОВА

https://img-fotki.yandex.ru/get/196486/199368979.2f/0_1e760d_f8012e29_XXXL.jpg

Тучкова-Огарева Наталья Алексеевна (14 августа 1829, с. Яхонтово (Долгоруково), Инсарского уезда Пензенской губернии, ныне Иссинского района — 30 декабря 1913, с. Ст. Акшино Саранского уезда Пензенской губернии) — мемуаристка, дочь А.А. Тучкова.

О сложной, противоречивой личности Натальи Алексеевны и ее роли в жизни Герцена и Огарева написано немало. Биография Тучковой, искавшей свой путь к человеческому счастью, стремившейся изменить положение женщины в обществе и семье, в статьях и произведениях или на примере собственной жизни, оставляют двойственное впечатление.

Наталья Алексеевна была дочерью предводителя пензенского дворянства и участника декабрьских событий 1825 года Алексея Алексеевича Тучкова. Получила домашнее образование. Семнадцатилетняя Натали откликнулась на чувства тридцатитрехлетнего Николая Огарева. Но только через три года, в 1849 году после смерти первой супруги Огарева, они поженились. В 1856 году семья выехала в Лондон. Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева в первую же неделю пребывания в Лондоне задумчиво сказала мужу: «Искандер такой талантливый, такой могучий. И в то же самое время совсем беззащитный, уязвимый!» И вот через несколько месяцев после приезда в Лондон жена призналась ему, что полюбила Герцена, хочет жить с ним вместе и готова взять на себя воспитание его детей.

С 1857 году Наталья Алексеевна стала гражданской женой Александра Герцена, воспитывала его детей. Натали Тучкова-Огарева не была до конца счастлива и с ним. Характер Тучковой, непростая модель семейного сосуществования слишком туго затянули узел личных обид. В 1869 году семейная «тайна», ставшая непереносимой пыткой для всех участников драмы, была официально открыта, и Тучкова получила фамилию Герцена, которую носила вплоть до ее отъезда на родину.

В 1876 году, похоронив на чужбине и Герцена, и их общую дочь Елизавету Огареву, она возвратилась на родину, где написала подробные — и во многом безжалостные к себе — мемуары. Тучкова сама характеризовала свои письма: «...в них видны и хорошие, и дурные мои стороны». Думая о судьбе этих писем, Тучкова, как всегда, была непоследовательна, то просила их сжечь («К чему после нашей смерти посторонним копаться в нашей жизни»), то тщательно удерживала эту последнюю связь с прошлым. Писала она много и подробно, исповедуясь, каясь, обвиняя себя и других, постоянно осознавая свою обязанность судьи-мемуариста, несомненно, наделенного предвзятостью, трагической страстью и литературным талантом: «Мне на роду написано причинять горе тем, кого я люблю». Даже великодушный, всепрощающий Огарев не мог не сказать своей бывшей жене: «Умоляю тебя, Натали, опомнись. Ты отравляешь хорошие жизни кругом себя: жизни людей, которые еще могли бы быть полезны; жизни детей, которые имеют все юное право на жизнь; жизнь твоего ребенка, которого ты не ведешь прямым путем, (а приучаешь к дерзостям, скачкам, капризам, себялюбивому нетерпенью)...». Герцен говорил с ней жестче: «...ты любишь быть несчастной и недостаточно любишь, чтоб другие были счастливы».

Из Лондона Наталья Алексеевна привезла ценнейший архив Герцена. Она следила, как Влас Дорошевич хлопотал о возвращении на родину трудов Искандера, и дожила до выхода в 1905 году в свет первого на родине герценовского семитомника. Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева жила в Долгорукове и Ст. Акшино, в Саранске (1898—1901), Пензе (с 1901 несколько лет). Жертвовала книги в общественную библиотеку им. Лермонтова в Пензе: 554 тома в 1895—1896 годах и 447 томов в 1896—1897 годах.

Скончалась Наталья Алексеевна в 1913 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, на двадцать восемь лет пережив Огарева и на тридцать пять — Герцена.

2

Виктор Кузнецов

ЛЮБИМЫЕ ЖЕНЩИНЫ ПОЭТА ОГАРЕВА

Благодарю за те мгновенья,
Когда я верил и любил.
Н. Огарев

Николаю Платоновичу Огареву (1813-1877) – литератору, революционеру и ближайшему сподвижнику Герцена – щемящее чувство любви было хорошо знакомо. Дважды в своей жизни он достигал, как ему представлялось, желанного идеала, но оба раза был жесточайше обманут. Пока, наконец, женщина, совсем, казалось бы, не соответствовавшая не только поэтическим представлениям о возвышенном и прекрасном, но и принятому в обществе стереотипу порядочности, принесла его измученной душе то, что в любом уголке планеты зовется простым человеческим счастьем...
Жажду любви - небесной и чистой - мятежный поэт и философ ощутил, по его собственному признанию, в пятнадцать лет. Через год юношеские грезы обрели вполне реальный облик воспитанницы Смольного института Машеньки Наумовой, но первая влюбленность (“...сближение было робко и застенчиво”) окончилась полным разочарованием. Машенька (дальняя и бедная родственница Огаревых) была старше Ника на четыре года (разница для их возраста огромная); вокруг нее уже роились ровесники-студенты. Потом она совсем молодой умерла от чахотки...
“Семнадцати лет, - признается Огарев вскоре, - я захотел обладать женщиною и обладал ею, без любви с обеих сторон - позорный торг между неопытным мальчиком и публичной девкой”. Его, как он уверял в те дни, “...не могла привлечь женщина, лишенная развитого ума, не носящая в себе любви к прекрасному и великому, чья любовь не возвышается до истинной любви, но есть лишь инстинкт, лишь предчувствие чего-то лучшего, чем она сама”. Это из письма, отправленного влюбленным невесте своей Марии Львовне Рославлевой - дочери обнищавшего саратовского помещика - в начале 1836 года.
  Мария
   Познакомились молодые в Пензе, куда - к месту жительства отца - был сослан мятежный поэт-вольнодумец. Горячее взаимное чувство вспыхнуло сразу же, и Огарев, уверенный, что любовь “...заключает в себе зерно освобождения человечества”, призвал любимую тоже посвятить себя этой борьбе. Сохранились документы (среди них - собственноручное письмо счастливой новобрачной Герцену), почти однозначно свидетельствующие, что Мария в те дни вполне разделяла взгляды мужа, его идеалы и привязанности...
Но прошло совсем немного времени, и отношение Марии Львовны к Огареву резко изменилось...
“...Вы три года добивались моей любви; вы делали все, чтобы привлечь мое внимание и возбудить мое чувство к вам, и, когда вы наконец достигли цели, вы медлите в нерешительности. Вы добились моей любви, - почему же вы не взяли меня?..”
Эти недоуменные и упрекающие строки - из ее письма приятелю своего мужа Ивану Павловичу Галахову. Отправлено оно 18 августа 1841 года. А чуть раньше в письме Огарева прочла она адресованные ей слова: “...Истинная любовь не надевает оков, но только симпатизирует со всеми движениями любимой души. От этого я благословляю Галахова за все минуты душевной симпатии, которые ты с ним проводила...”
Не станем выяснять какой стадии достиг сей роман, завязавшийся летом 1841 года за границей, - для нас это не так уж и важно. Заметим только, что Галахов (“... чтобы не увязнуть в пошлости, лжи и противоречиях”) потребовал от любимой женщины официально оставить богатого и знаменитого мужа. И вскоре Мария Львовна на модном итальянском курорте действительно рассталась с Огаревым - ...только, вовсе уже не из-за Галахова, а по зову художника Сократа Воробьева.
Муж продолжал исправно высылать неверной немалые деньги, по-прежнему писал ей нежные и заботливые письма (пусть теперь и не любящие, а всего лишь жалеющие)... Здесь уместно вспомнить, что вскоре после женитьбы Огарев получил в наследство огромное - почти миллионное состояние: в Пензенской губернии (а, может быть, и во всей России) не было более богатого помещика, чем его неожиданно скончавшийся отец. И сын-”революционист” тут же (да еще с передачей крестьянам всей земли и прощением немалых долгов!) отпустил на волю почти две тысячи душ крепостных. Полмиллиона рублей из отцовского состояния Николай Платонович тогда же даровал жене, просившей обеспечить ее на случай непредвиденных обстоятельств – например, его неожиданной кончины. Дело, правда, оформлено было так, будто Огарев тут же получил у нее эти деньги взаймы, обязавшись регулярно выплачивать годовые проценты. Которые Огарев и продолжал исправно переводить Марии Львовне...
Та же, ожидая ребенка от Воробьева, ставшего к тому времени богатым и модным художником-академиком, примчалась в Берлин к Огареву. И тот безоговорочно согласился признать ребенка своим... Мальчик родился мертвым (“без глаз и мозга”, как сообщал Огарев Герцену). Роженица же, оправившись от слабости и переживаний, послонялась по комнатам и, якобы для быстрой поправки здоровья, уехала в Италию. Где продолжала получать от брошенного мужа немалые деньги, требовательно напоминая о себе при случайных задержках... Огарев обеспечивал пенсией и ее отца, превратившегося к тому времени в приживальщика в доме дальнего родственника – пензенского губернатора Панчулидзева. Унаследовав от родителя тягу к спиртному, Мария Львовна тоже начала беспробудно пить...

  Натали
Огарев же в то время страстно увлекся дочерью предводителя пензенского дворянства и участника декабрьских событий 1825 года Алексея Алексеевича Тучкова. Семнадцатилетняя Натали откликнулась на чувства тридцатитрехлетнего соседа, и Тучкову ничего не оставалось, как согласиться на брак младшей дочери с Огаревым. Лишь об одном просил он будущего зятя – венчаться немедленно... Для этого, однако, требовалось согласие Марии Львовны на развод. Та же, накрепко пристастившись к алкоголю, встретила предложение в штыки – несмотря на уговоры друзей, знакомых (знаменитого историка Тимофея Грановского, например) и даже своего сожителя Сократа Воробьева. Герцен в “Былом и думах” называет ее дикое упрямство “ревностью без любви”.
Официальный тесть Огарева Рославлев – запойный, но обычно безвредный старикашка - сочинил донос, где обращал внимание властей на впавшего в преступный разврат зятя. Тот, по его словам, бросив на водах больную жену, вступил в незаконную связь с дочерьми здешнего помещика Тучкова. Старшую - Елену - зять, якобы, уступил вскоре Николаю Сатину (“...также принадлежащему к секте коммунистов”), а сам переключился на младшую. Тучков же, как утверждалось в доносе, преспокойненько взирает на растление дочерей и многоженство совратителя...
Огарев был схвачен жандармами на дороге между Пензой и Симбирском, Тучков – в своем имении. Наталья Алексеевна всю жизнь потом гордилась, что сумела упрятать в чемодан и до обыска вынести самые опасные улики – несколько запрещенных книг. Дворянский предводитель на допросах держался с достоинством, поэт же вынужден был выкручиваться, ибо понимал, что стараниями Марии Львовны и ее отца вполне может угодить в тюрьму. Где он до ссылки в Пензу успел уже побывать... Выпутаться удалось обоим, и Огарев из кутузки привез Натали свежее стихотворение “Арестант”, ставшее потом народной солдатской песней:
“Ночь темна. Лови минуты!..”
В том же 1849 году Мария Львовна – не без поддержки наперсницы своей Авдотьи Панаевой, гражданской жены поэта Некрасова – затеялa против Николая Платоновича сутяжнический процесс, требуя денег, подаренных ей Огаревым в казавшийся ему счастливейшим медовый месяц. Ее, как это ни странно, поддержали Некрасов и Грановский. И Огарев, почти не сопротивляясь, выплатил требуемое сполна, хотя – срочно распродавая наследственные имения – оказался на грани разорения. Спасти кое-что удалось лишь формальным переводом части состояния на имя Николая Сатина – приятеля и будущего свояка (мужа старшей из дочерей А. А. Тучкова)... Весь проигранный капитал – обманом и посулами – прибрала к рукам Авдотья Панаева. Почти обезумевшей и одинокой (Сократ Воробьев давно бросил ее) подруге-пьянице Панаева выплачивала проценты совсем не так щедро и регулярно, как Огарев... Весной 1853 года Мария Львовна умерла, завещав Огареву толстую пачку писем, тоненькую - наличных денег и множество долгов. Основную долю своих же собственных средств ему пришлось потом долго отвоевывать у Панаевой. И хотя суд обязал Авдотью Яковлевну возвратить Огареву все наследство первой жены, он из-за своей беспредельной доверчивости почти ничего не получил. Зато его доверенные лица немало нажились на этом деле...
Тотчас же после известия о кончине Марии Львовны Огарев и Наталья Тучкова обвенчались. А через два года дотла сгорела принадлежавшая новобрачному Тальская писчебумажная фабрика - последняя реальная ценность из недавно еще миллионного состояния. Многие уверяли, что подожгли ее сами крестьяне, не понимавшие введенную странным барином систему оплаты вольнонаемного труда и боявшиеся ее...
Осенью 1855 года Огаревы получили разрешение выехать за границу. Вернуться на родину Николаю Платоновичу уже не было суждено. По пути в Лондон, где их ожидал Герцен (друзья не виделись десять лет), супруги ненадолго задержались в Ницце – там встретился им знакомый уже нам Галахов, с которым Огарев сохранил приятельские отношения...
Ник с Натали поселились в Лондоне в двухэтажном домике Искандера. Уже в первый вечер Александр Иванович поведал лучшему другу подробности постигшей его семейной драмы, с гневом подчеркнув, что совращать и уводить жен приятелей – предел низости...
- Ну ладно еще – просто знакомую, любовницу или даже невесту друга! - метал он молнии в немецкого поэта-романтика Георга Гервега, обнажая сердечную рану, нанесенную ему изменой жены.
Наталья Александровна Герцен (урожденная Захарьина) увлеклась Гервегом – автором возвышенных стихов о величии души, самопожертвовании и справедливости – почувствовав, что тот, в отличие от сильного и уверенного в себе Искандера, почти болезненно нуждается в ее опеке и душевном тепле... Энергичными мерами Герцену удалось вернуть жену домой; он заставил ее перебороть наваждение. Вновь сблизила супругов и произошедшая в ноябре 1851 года трагедия: на пути из России пароход, на котором плыли их восьмилетний сын Николай и мать Герцена, затонул у Гиерских островов вместе с пассажирами. А совсем скоро – 2 мая 1852 года, на третий день после рождения сына Владимира (прожившего всего сутки) – Наталья Александровна умерла на руках мужа, простившего ей измену. В предсмертной горячке жена Герцена повторяла имя своей любимой подруги Натали Тучковой-Огаревой, намереваясь поручить той воспитание осиротевших детей: тринадцатилетнего сына и двух дочерей - восьми и четырех лет...
Летом 1852 года овдовевший Искандер покинул Ниццу и поселился в Лондоне, где приступил к работе над мемуарами, начав именно с рассказа о своей семейной драме. Через три с половиной года, как мы уже знаем, к нему приехали супруги Огаревы. И предсмертное желание (или предчувствие?) Натальи Герцен вскоре сбылось...
Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева в первую же неделю пребывания в Лондоне задумчиво сказала мужу:
- Искандер такой талантливый, такой могучий. И в то же самое время совсем беззащитный, уязвимый!
На похолодевшего Огарева немедленно нахлынули воспоминания о днях, когда его первая жена увлекалась другими мужчинами - то Галаховым, то художником Воробьевым. Предчувствие не обмануло поэта. Хотя совсем еще недавно Натали шептала ему:
- Ник! Как жаль, что мне придется умереть молодой! Ты ведь старше меня почти на семнадцать лет и, значит, умрешь раньше... А я без тебя не смогу прожить и дня.
И вот через несколько месяцев после приезда в Лондон жена призналась ему, что полюбила Герцена, хочет жить с ним вместе и готова взять на себя воспитание его детей. Объяснение было тяжелым. Натали рыдала, билась в истерике, принималась обвинять Огарева в черствости и безразличии, в том, что он в глубине души рад возможности отвязаться от нее и освободиться.
А он умолял только об одном – не торопиться. На что она не согласилась. Герцен тоже запамятовал собственные сентенции о женах друзей, на которых порядочному человеку не подобает покушаться...
Когда теперь Искандер, прерывая правку очередной статьи друга об освобождении крестьян для “Колокола”, с виноватыми глазами пытался объясниться с ним и иногда даже плакал, Огарев твердо отвечал, что не намерен из-за личных трудностей заваливать дело всей их жизни - создание Вольной русской печати...
Окружение Герцена и Огарева долго не догадывалось о происходящей меж ними драме. Не только приезжавшие из России братья Серно-Соловьевичи, но и друзья-лондонцы, когда видели Натали чем-нибудь расстроенной, принимались упрекать в черствости Николая Платоновича, а вовсе не Искандера – фактического отца маленькой Лизы Огаревой...
 
Мэри
Огарев вечерами теперь частенько бесцельно бродил по огромному туманному Лондону. Озябший, забрел он как-то на Пикадилли в полупустой паб. И подсел там с бокалом пенящегося карлинга к молодой англичанке, поджидавшей случайных мужчин... С этой обладательницей огромных выразительных глаз Огарев не расставался потом до смертного своего часа.
У Мэри Сатерленд был пятилетний сын Генри, а муж исчез, нанявшись матросом на торговое судно... И бедной женщине не осталось ничего, кроме как освоить древнейшую на земле профессию. Но теперь - со счастливейшего для нее дня встречи с Огаревым – она если и появлялась в увеселительных и питейных заведениях, то только в сопровождении седобородого русского джентльмена – респектабельного и совсем еще не старого...
При первой же встрече Огарев поведал случайной подруге о пережитом все.
- Бедный, - искренне ужаснулась Мэри.
Огарев же в ту ночь в ее убогой каморке впервые за последний год спокойно и безмятежно уснул... Перепуганный длительным исчезновением друга Герцен решил утром, что тот утопился в Темзе. И порывался уже начать поиски тела... А вернувшийся Ник сам заговорил с ним о давно наболевшем. И заявил, что не только не обижен и ни о чем не сожалеет, но и – с сегодняшнего дня! – даже весьма рад недавнему повороту в своей личной жизни...
Доброй и понятливой англичанке Огарев неоднократно принимался потом объяснять, почему он и его друзья живут не в России, а в ее стране, за что и против кого борются... Мэри Сатерленд, ничего прежде не знавшая о далекой родине любимого человека, выслушивала его объяснения очень внимательно.
- Если такие, как ты, враги режиму в вашей стране, значит, там творится много неладного! - сокрушенно повторяла она.
Сострадание к судьбе женщины и ее ребенка, оказавшихся на дне жизни (как говорят сегодня - “в зоне риска”), быстро переросло у Огарева в стойкую привязанность. Он полюбил Мэри, а не просто не захотел, как утверждает сам в одном из писем, “... завершить последний акт своей трагикомической жизни аристократической подлостью”. Огарев вскоре подыскал отдельную квартиру, где и поселился вместе с Мэри Сатерленд и ее сыном. В их общем доме бывали Михаил Бакунин, Петр Лавров и другие русские гости.
Обретя долгожданный душевный покой, поэт засел за рабочий стол. Он завершил множество задуманных прежде произведений, в том числе – поэму “Ночь”, посвященную Герцену и бывшей своей Натали... Написал и воспоминания, где был беспощаден к себе, но бесконечно добр ко всем, кто встречался на его пути - даже к пензенскому губернатору-взяточнику Панчулидзеву. Теплые слова нашлись у Огарева и для Марии Львовны, хотя он и не пытался скрыть, что “...ее влекло к пустой светскости и к пустым удовольствиям... Углубление в христианское покаяние ей не нравилось не из убеждения, а потому, что это скучно; сосредоточенность она принимала за апатию и скучала; и, естественно, чем больше скучала, тем больше искала развлечений”.
Герцен же в “Былом и думах” если и упоминает Наталью Тучкову-Огареву, то отнюдь не в связи с собой. Зато о собственной семейной драме повествует подробно, не жалея черной краски для соперника и обольстителя. Георг Гервег предстает перед читателем безвольным эгоистом и сладострастником, корыстолюбцем, раздувшимся немецким ничтожеством...
Натали Тучкова-Огарева не была до конца счастлива и с Искандером. (“Нет больших тиранов, - упрекал его за это Огарев, - чем борцы за народное счастье”)... В 1876 году, похоронив на чужбине и Герцена, и их общую дочь Елизавету Огареву (в семнадцать лет девушка наложила на себя руки), она возвратилась на родину, где написала подробные - и во многом безжалостные к себе - мемуары. Она восхищенно следила, как блистательный Влас Дорошевич патетически хлопотал о возвращении на родину трудов Искандера, и дожила до выхода в 1905 году в свет первого на родине герценовского семитомника. Скончалась Наталья Алексеевна в 1913 году в возрасте восьмидесяти четырех лет, на двадцать восемь лет пережив Огарева и на тридцать пять – Герцена.
Известно, что она как-то нагрянула к Огареву и в истерической манере, ставшей для нее привычной, принялась за что-то упрекать и чего-то требовать. Когда же она плохо отозвалась о Мэри, Огарев решительно выставил бывшую жену за дверь. Это была их последняя встреча...
О Мэри Сатерленд мемуаристы рассказывают совсем немного, словно бы стыдясь заметить миловидную дочь Альбиона со столь непочтенным прошлым... Герцен же и не пытался скрыть свою антипатию к “падшей женщине”.
Мэри Сатерленд и ее сын Генри, тем не менее, повсюду теперь сопровождали Огарева: весной 1865 года они тоже уехали в Женеву, когда Герцен перевел туда “Колокол” и “Полярную звезду”, затем вернулись в Англию – в лондонское предместье Гринвич. Последние годы жизни Огарев беспрерывно и тяжело болел, и Мэри всячески пеклась о нем.
В 1877 году Мэри и Генри схоронили обожаемого мужа и отчима на гринвичском протестантском кладбище, прикрыв глазницы медными русскими пятаками, специально сохраненными для этого. Были эти монеты единственным, что осталось от несметного некогда богатства пензенского помещика Платона Богдановича Огарева, завещанного им сыну – романтику, бессеребреннику, идеалисту, неспроста прозванному друзьями “директором совести”.
“...Горячее, привязчивое, честное сердце. Он верил во все и во всех, а жизнь во всем обманула его. Он не блистал, как друг его Александр... Скромный, тихий, кроткий, любящий, он нигде не выдвигался, а, напротив, всегда стушевывался и не искал славы, - так, узнав о кончине Огарева, записала в своем дневнике Татьяна Пассек, кузина Искандера и дальняя родственница Ника, жена их университетского приятеля. - Сердце, которое перестало теперь биться, было золотое...” Татьяна Петровна, гостившая у друзей в Лондоне и Женеве, - единственная, пожалуй, у кого нашлось в адрес Мэри Сатерленд несколько теплых слов...
В марте 1966 года прах Огарева, перевезенный из Англии в Москву, был захоронен на Новодевичьем кладбище. Теперь могила Огарева недалеко от Воробьевых гор, где летом 1827 года он юношей вместе с Герценом принес свою знаменитую клятву... А на кладбище в Гринвиче автору, побывавшему там в начале 1999 года, не удалось отыскать хоть какой-нибудь след прежней могилы русского поэта.

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/197741/199368979.2f/0_1e760e_4b1cac87_XXXL.jpg

Наталья Алексеевна Тучкова-Огарёва.
Фотография 1860-х гг.

4

Александр Герцен отбил жену у лучшего друга

Cовсем юными они начали мечтать о свободе и революции. Еще мальчишками Александр Герцен, будущий писатель, философ, и Николай Огарев, ставший поэтом и публицистом, поклялись друг другу в вечной дружбе и верности идеалам справедливости. Ради верности этой клятве один из них поступился личным счастьем и простил другу то, что тот увел у него любимую женщину.

Они познакомились еще совсем мальчишками, в гостях у общего родственника, дальнего дядюшки. Саше едва исполнилось 12, а Коля был на год старше. Их воображение тогда занимали события на Сенатской площади. Они поклялись продолжить дело декабристов. Вместе поступили в Московский университет, там же организовали студенческий революционный кружок. А в 1834 году их арестовали. Тюрьма, ссылка в Пермь, потом в Вятку. А перед отправкой в ссылку 23-летнего Сашу в тюрьме навестила матушка вместе с кузиной Наташей Захарьиной. Девушка обливалась слезами. «Не забывай сестру!» – умоляла она Александра. Наталья уже давно не чаяла души в двоюродном брате, тайно страдала, не решаясь открыться. Каждый день она писала ему письма, полные нежности и заботы. Впрочем, Саша поначалу даже не понимал, в чем дело.

В ссылку молодой революционер приехал с мешком папиных денег и модным гардеробом. Его разлучили с верным другом Николаем, но зато через несколько месяцев сюда же направили другого единомышленника – архитектора Витберга. Вдвоем стало веселее отбывать срок. Они поселились в доме купца Мамаева. Их квартира порой превращалась в холостяцкий вертеп. У них не переводилось французское игристое вино, сюда захаживали молоденькие жены местных чиновников. С одной из них, Прасковьей Медведевой, у Александра закрутился бурный роман. И тут надо же такому случиться – Параша овдовела и потребовала на ней жениться. Но вот беда – он-то ее не любил! В тайных мечтаниях ему являлась Наташенька, кузина. «Божество мое! Ангел! Каждое слово, каждую минуту вспоминаю я. Когда ж, когда ж прижму я тебя к моему сердцу?

Когда отдохну от этой бури?» – писал он девушке. Герцен изо всех сил пытался отвязаться от назойливой вдовы. Cкандала удалось избежать – его спас перевод во Владимир. Переписка с Наташей становилась все более страстной. В одном из писем он сделал любимой предложение выйти за него замуж. И однажды тайно, ночью, посетил избранницу в Москве.

Родственникам такой поворот событий по душе не пришелся. Тетка, на воспитании которой находилась Наталья, заявила, что не позволит ей выйти замуж за «каторжника». Оставалось одно – похитить невесту. Так Герцен и поступил. Наташу привезли на Рогожскую заставу, где ее ждал Александр. А вечером следующего дня священник в маленькой церквушке благословил их брак. Через полгода после обручения у них родился первенец – Сашенька. Вскоре с Герцена сняли опалу, ему позволили въезд в обе столицы. Его даже прочили в вице-губернаторы. Но это продолжалось недолго. Интерес к государственной службе у Герцена быстро пропал. Его снова уличили в вольнодумии и выслали из Питера в Москву. А тут опять дружеские попойки до утра. Однажды он согрешил с горничной Катериной. В это время Наташа была беременна в очередной раз. Александр каялся в душе и не хотел продолжать случайную связь.

Отправленная в отставку любовница назло барину призналась его жене в своем коварстве. Для Натальи это был страшный удар. Родившийся вскоре сын Иван прожил всего пять дней. Супруг как мог заглаживал грех. О расставании не могло быть и речи. Наташа умела прощать. Она родила мужу дочь Тату. Но все же их семью будто преследовал злой рок: родившаяся через год дочь Лиза умерла в младенчестве. К тому же у Наташи доктора обнаружили серьезное заболевание сердца. Семья переезжает в Европу и оседает в Швейцарии.

И тут ее ожидает серьезное испытание. В их доме появляется немецкий поэт Георг Гервег. Красавец-мужчина был женат на богатой, но весьма некрасивой особе по имени Эмма. Но к моменту знакомства с четой Герценов состояние его жены стало иссякать. А русский писатель производил впечатление весьма обеспеченного человека. В общем, Георг принялся оказывать знаки внимания Наталье и помогать ее супругу в делах. Для удобства он даже поселился с Эммой в одном доме. Георгу удалось обаять Наталью.

Увлеченный революционными идеями Герцен не понял сначала намерений Гервега. А между тем Эмма вовсю участвовала в интрижках неверного супруга – она даже передавала сопернице любовные письма и была согласна на все, лишь бы ее муж имел возможность жить на широкую ногу. Ведь Герцен оплачивал Георгу портных, приглашал ужинать в дорогих ресторанах. Да и Наталью вполне устраивала «жизнь втроем». Но Гервег стал требовать ее развода с мужем. Ведь он понимал, что благородный и богатый русский не оставит бывшую жену без средств к существованию, а значит, и его.

Наталья не решалась на этот шаг. Тогда коварный любовник принялся за шантаж, он грозился зарезаться на глазах Герцена.
Вся трагикомедия разрешилась сама собой, когда Герцен оплатил долги Гервегов и дал им денег на дорогу в Италию…

И снова посыпались удары безжалостной судьбы. На затонувшем пароходе погибли мать Герцена и его с Натальей сын – Коля. А тут еще и врачи заявили, что у Наташи совсем плохо со здоровьем. Вскоре она рожает недоношенного сына, который, не прожив суток, погибает. А через несколько месяцев умирает и сама Наталья. Заботу о своих детях она завещает Наталье Огаревой-Тучковой, супруге Николая Огарева. Женщин связывала трогательная дружба.

Огарев приезжает к другу в Лондон, куда Герцен переселился с детьми. А через год Наталья Тучкова-Огарева и Александр становятся гражданскими мужем и женой. Огарев не мешал этому скоропалительному роману. Он безропотно нес свой крест, оставаясь верным юношеской клятве. Николай даже поселился в одном доме с предавшими его женой и другом.

Наталья Алексеевна родила от Герцена дочь Лизу, а затем сыновей-близнецов. Отцом детей формально числился Огарев. Но счастливой семейной жизни у Герцена с новой женой не получилось. Она так и не смогла наладить отношения с его старшими детьми. Тяжелым ударом для супругов стала смерть близняшек. Эта трагедия не объединила их, а, наоборот, развела по разные стороны. Наталья, взяв с собой дочь Лизу, уехала из дому и путешествовала по Европе. А вот с Огаревым Герцен продолжал поддерживать теплые дружеские отношения и жить вместе неразлучно до своей смерти. Вот что он писал детям: «Во всем мире у вас нет ближе лица, как Огарев, – вы должны в нем видеть связь, семью, второго отца. Это моя первая заповедь. Где бы вы ни были, случайно, средоточие вас всех – дом Огарева…» В январе 1870 года Александр Иванович умер от воспаления легких в Париже. Николай был для его детей опорой до последних дней.

5

Виктор Афанасьев

Жизнь и поэзия Николая Платоновича Огарёва


Трагедию  1825  года  - разгром декабристского движения и казнь пятерых его   вождей   -  Огарев,  как  и  Лермонтов,  пережил,  будучи  подростком.
Аристократия   отвернулась  от  "политики"  и  малодушно  заглушала  звуками бальной  музыки  всякое напоминание о том, что сделал император Николай с ее лучшими  сынами.  Огарев,  как  и  Лермонтов,  с  ранней  юности  исполнился презрения к своему классу.
Эти  два  имени  поставлены здесь рядом не случайно: Лермонтов и Огарев были  родственны в страстной трагичности своих размышлений о судьбах России, лермонтовское творческое начало лежит в основе и поэзии Огарева.
Наряду   с   Лермонтовым   сильное   воздействие   на   Огарева  оказал поэт-декабрист Рылеев, вся жизнь которого была для него примером.
     
Рылеев был мне первым светом...
Отец! по духу мне родной -
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой.
     
Однако  Огарев  не  был подражателем ни Лермонтова, ни Рылеева, так как он  сам был слишком своеобразной и значительной личностью и сумел найти свою дорогу.

Наиболее    проницательно   охарактеризовал   Огарева   один   из   его современников  поэт  Аполлон  Григорьев:  "Огарев  -  поэт  действительно по преимуществу,  в  самом  прямом  смысле слова, с тою искренностью чувства, с тою  глубиною  мотивов,  которые  сообщаются  всякому  читающему  его,  поэт сердечной  тоски, не той тоски а lа Гейне, которая у некоторых звучит чем-то
неприятно-фальшивым  и приторно-принужденным, - не той тоски а lа Лермонтов, которая  так  страшна у Лермонтова и так жалка у его подражателей... нет! Не такой  тоски  поэт  Огарев:  его  тоска  - тоска сердца, бесконечно нежного, бесконечно   способного   любить  и  верить  -  и  разбитого  противоречиями действительности".   Называя   стихи  Огарева  "искренними  песнями  эпохи", Аполлон  Григорьев  подчеркивает  их "неотразимое обаяние", хотя и замечает, что написаны они "часто даже с замечательным пренебрежением к форме".

Стихи  Огарева  замечены  были сразу, после первых же публикаций. О нем писали Белинский, Боткин, Дружинин и другие критики.
Как  и  всякое  значительное  явление  в  литературе, поэзия Огарева не поддается   однозначным   определениям   -   "чистый"   ли   он   лирик  или "поэт-гражданин".  Своеобразие  поэзии  Огарева  в  том,  что  в ней слились "чистая",  личная  лирика  и  лирика  сомнения, протеста, отрицания. Если не говорить  о  прямолинейно-публицистических  стихах Огарева, которые по своей сути   примыкают   к  его  социально-экономическим  статьям  и  прокламациям (поэтически  эти  стихи  не  всегда  удачны,  хотя они и сыграли свою роль в революционной  пропаганде),  то почти невозможно разграничить его интимную и гражданскую  поэзию.  Одно  и  то  же  стихотворение,  одна  и та же поэма у Огарева   почти,   как  правило,  содержат  обе  эти  стороны.  Это  сделало гражданственность  поэзии  Огарева  удивительно  поэтичной: вот здесь Огарев дал  русской поэзии урок подлинно поэтической гражданственности, и урок этот действен и для нашего времени.

Что    же   касается   тонко   подмеченного   Григорьевым   огаревского "замечательного  пренебрежения  к  форме" - то это та обманчивая простота, в которой  есть  какое-то  таинственное,  скрытое,  гипнотически притягивающее мастерство.  Можно  отметить,  что  позднее секретом подобной простоты формы владел  Надсон  - при всем несходстве этих поэтов, - для которого Огарев был образцом  во  многих  отношениях.  Огарев  занял свое прочное и определенное место  в  русской поэзии 1840 - 1850-х годов, его творчество находило отзвук в душе нескольких поколений русской интеллигенции и до сих пор  не  утратило своего обаяния, своей значимости.

6

*  *  *
     
Об  Огареве  долгое  время  ходила  легенда  как  о  "тусклом  спутнике блестящего  Герцена".  Сейчас  же  стало  очевидным,  насколько  значительна личность  Огарева  не  только  как  революционера-патриота,  но и как поэта.
Общим  местом  было  и  представление  о Герцене и Огареве как о друзьях, не знавших  разногласий. Путь у них, конечно, был один - к социальной революции в России, но методы борьбы не всегда были одинаковы.
Они  были  непохожи:  Герцен - подвижный, горячий, находчивый в беседе, Огарев  -  меланхоличный,  застенчивый и немногословный. Но удивительно, что уже   в  отрочестве  они  почувствовали  такую  душевную  общность,  которая соединила  их  на  всю  жизнь.  Клятве,  которую  дали  они  друг  другу  на Воробьевых горах, они остались верны навсегда.

В  юности  они читали одни и те же книги и уже тогда знали, чего хотят: продолжать  дело  декабристов.  Конечно,  у  них  тогда не было определенной программы  действий - были только страстное желание бороться с самодержавием и готовность погибнуть.

"Я  не могу забыть первые впечатления, - писал Огарев, - которые сильно затронули  меня...  Это  чтение  Шиллера  и  Руссо и 14-е декабря. Под этими тремя  влияниями,  очень родственными между собою, совершился наш переход из детства  в  отрочество".

Огарев читает "Общественный договор" Руссо. Пафосом борьбы  и  справедливости  волновали его герои трагедий Шиллера - Карл Моор, маркиз  Поза,  Фиеско.  В  12 - 14 лет Огарев прочитал множество запрещенных сочинений  русских  писателей,  в  том  числе  Пушкина  и  Вяземского, поэму Рылеева  "Войнаровский",  которую  переписала  для  него его воспитательница Анна  Егоровна  Горсеттер, находившаяся под влиянием декабристских идей. "Ей я   обязан   если   не   пониманием,  то  первым  чувством  человеческого  и гражданского благородства", - вспоминал поэт.

Огарев готовился к будущей революционной деятельности очень серьезно,      -  он  изучал  философию,  экономику,  историю, делал химические опыты, занимался  медициной,  математикой,  механикой,  физикой.  С  1830  года  он посещает  лекции  физико-математического  и словесного отделений Московского университета.
В  1832  году  он  был  зачислен  на нравственно-политическое отделение  (так  назывался  тогда  юридический  факультет).  В  эти  годы  в Московском  университете  учились  Герцен, Белинский, Лермонтов, Станкевич, Гончаров,  Тургенев,  Сатин, Грановский.  Свободомыслие  было  в  традициях университета,  и  за  это  Николай I не любил его.
В 1826 году им был сдан в солдаты   за   поэму   "Сашка"  студент  Александр  Полежаев.
В  1827  году подверглись  аресту члены тайного студенческого общества братьев Критских.
В 1831   году   разгромлен  был  подобный  же  кружок,  руководимый  студентом Сунгуровым.  Огарев  организовал  сбор  средств  в  помощь сунгуровцам и сам отвез  собранные  деньги  арестованным.  В марте 1833 года Огарев приехал на этапный  пункт  проститься  с  Сунгуровым  и  его  друзьями, отправляемыми в ссылку.  После  этого  за  Огаревым  был  установлен  секретный  полицейский надзор.  Тем  временем  вокруг  Герцена  и Огарева собиралось новое общество свободомыслящих. 

"Мы  мечтали  о  том,  как  начать  в России новый союз по образцу декабристов, и самую науку считали средством", - вспоминал Герцен.
К  этому  периоду  относятся  первые сохранившиеся стихи Огарева. В них отразились  высокие  идеалы,  презрение к бездумно живущим, тоска по истине.
Все  это  было созвучно последекабрьскому времени. "Поэзия возвысила меня до великих  истин.  Она  - моя философия и политика", - писал Огарев летом 1833 года.  Полицейский  режим рано разглядел в Огареве своего врага, понял смысл его  "отрицаний",  -  он  попал  в  разряд лиц, "обращающих на себя внимание образом  мыслей  своих".  В  1834  году  он  был арестован за "пение дерзких песен"   и   за  переписку  с  Герценом,  "наполненную  свободомыслия";  его продержали  в  тюрьме  восемь месяцев. В 1835 году они оба были отправлены в ссылку.  В  Пензе,  где  Огарев  должен  был  находиться под надзором своего собственного   отца,   старого   отставного  служаки,  обстановка  сложилась невыносимая.

Огарев  пишет  об  отце  Герцену:  "Я сказал ему: я поэт, а он назвал меня безумным, он назвал бреднями то, чем дышу я".

7

Захолустная  жизнь  давит  молодого поэта, но он пишет стихи, мечтает о том,  как  после  ссылки  будет  издавать  в Москве общедоступный журнал ("В читателе  русском  нужно  пробудить  то, что может возвысить его"), работает над  большим  философским трактатом, начинает то роман, то драму, задумывает теоретические музыкальные статьи, биографию Рубенса.

В  1836  году  Огарев  женился  на  Марии  Львовне  Рославлевой, дочери бедного  дворянина и племяннице пензенского губернатора Панчулидзева. Огарев мечтал  о  верной  спутнице  жизни, разделяющей его идеи, каковой поначалу и показалась  ему  Мария  Львовна,  но  его  постигло разочарование: она вышла замуж   только   затем,   чтобы   вырваться   из-под  ненавистной  ей  опеки дяди-губернатора.  Вскоре  - после смерти отца - Огарев оказался наследником нескольких  десятков  тысяч  десятин  земли  и  леса,  богатейших поместий с четырьмя  тысячами душ крепостных. Он немедленно принялся разрабатывать план освобождения  своих  крепостных  и  организации крестьянских общин и отчасти его  осуществил,  отпустив  на  волю 1800 крестьян рязанского села Белоомут, "Неужели  же  я должен отказаться от моих планов, - писал он жене в ответ на ее  упреки,  -  благородных,  гуманных, честных, для того, чтоб развлекаться всю жизнь?"

Жизнь  в  ссылке, нелады с женой обострили давнюю болезнь Огарева (он с детства  страдал  эпилепсией).  Летом  1838  года  ему  удалось  получить  у губернатора  разрешение  на  поездку  для  лечения на кавказские минеральные воды.  Панчулидзев  разрешил, предварительно "заняв" у Огарева крупную сумму денег.  В  Пятигорске  Огарев нашел больного Сатина, университетского своего товарища,  который  познакомил  его  с  переведенными  на  Кавказ  из Сибири декабристами  А.  И.  Одоевским,  Н.  И.  Лорером,  В.  Н. Лихаревым и М. А. Назимовым. 

"Встреча  с  Одоевским и декабристами возбудила все мои симпатии до  состояния  какой-то  восторженности,  -  писал Огарев. - Я стоял лицом к лицу  с  нашими  мучениками, я - идущий по их дороге, я - обрекающий себя на ту же участь".

В  1839  году  Огарев добился перевода в Москву. Там он застал Герцена, незадолго  перед  тем  также  вернувшегося  из  ссылки.  В  доме  Огарева  у Никитских   ворот   стали  собираться  писатели,  критики,  ученые,  деятели искусства.  Встречи  проходили  в  жарких  спорах.  Осенью этого года Огарев познакомился с Белинским, который тогда находился под влиянием  идеи  Гегеля  -  "всё  действительное  разумно"   (включая   в   это   "действительное"  и существующие  общественно-политические порядки) - и проповедовал "примирение с  действительностью".  В  значительной  мере  благодаря  Огареву  и Герцену Белинский преодолел свои заблуждения.

В  бурной  и  живой  московской  обстановке  Огарев  много и напряженно пишет.  Среди  них такое новаторское, как "Деревенский сторож", написанное в преднекрасовском  стиле.  Создает  поэмы  "Дон"  и  "Царица  моря". Наиболее значительны  из  написанного  в это время - две части поэмы "Юмор", сразу же разошедшейся  в  списках  и  получившей  огромную популярность. В ней Огарев повествует   о  своем  поколении,  о  жизни  тогдашнего  русского  общества, выражает  революционные  взгляды.  Поэма  полна  личных  переживаний, мягкой иронии,  даже  тоски. В ней нет выдуманного героя - поэт пишет о себе. Нет в ней  и  сюжета - она вся состоит как бы из лирических отступлений, напоминая отчасти  пушкинского  "Евгения  Онегина".  О  напечатании  поэмы в России не могло  быть  и  речи  -  лишь  через  полтора десятилетия она будет издана в Лондоне.

В  майском  номере  "Отечественных записок" за 1840 год были напечатаны стихотворения  Огарева  "Старый  дом"  и  "Кремль",  -  это  было его первое выступление   в   печати.   В   августе   "Литературная  газета"  Краевского опубликовала  его  переводы  из  Гейне.  В  октябре  Огарев снова выступил в "Отечественных  записках"  -  с  упомянутым  уже стихотворением "Деревенский сторож"  -  и  стал  постоянным  автором  журнала,  в  котором в эти же годы печатался и Лермонтов.

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/139626/199368979.33/0_1e8be8_c1cb00f4_XXXL.jpg

Александр Иванович Герцен и Николай Платонович Огарёв.
Фотография 1860-х гг.

9

В  1841  году  Огарев  добивается  разрешения и выезжает для лечения за границу.  Он побывал в Германии, Швейцарии и Италии, где осматривает города, музеи,  посещает театры. Он ведет переписку с друзьями, особенно с Герценом.

Письма  его  полны  размышлений,  планов, рассказов о виденном - в них так и кипит  его деятельная душа. Стихи Огарева этого времени - все о России; он с особенной остротою понял, что "слишком слит с родным воздухом".

Пока  Огарев  путешествовал,  в русской периодике было напечатано более сорока  его  стихотворений.  Ко  времени  своего возвращения в Россию он уже успел  занять  определенное  место  в  русской  поэзии.  "Вероятно, читатели "Отечественных записок"  обратили  внимание  на  стихотворения  г. Огарева, отличающиеся внутреннею меланхолическою музыкальностию, - писал Белинский,      -  все  эти пьесы почерпнуты из столь глубокого, хотя и тихого чувства, что  часто, не обнаруживая в себе прямой и определенной мысли, они погружают душу  именно  в  невыразимое ощущение того чувства, которого сами они только как  бы  невольные  отзвуки,  выброшенные переполнившимся волнением". Герцен восклицает:   "Сколько  реализма  в  его  поэзии  и  сколько  поэзии  в  его реализме!"  Не  противореча  Белинскому,  Герцен  внес  в  его оценку поэзии Огарева  существенную  поправку:  он  указал  не  только на реализм в смысле бытовой  правды  -  "преднекрасовский",  -  но и на реализм  психологический.

Мысль  Герцена  подтвердил  Чернышевский:  "Действительно, таковы были люди, тип  которых  отразился  в поэзии г. Огарева, одного из них". Огарев со всею искренностью  и правдивостью писал "о себе", и все же в его поэзии предстает некое  типическое  лицо.  Эпоха,  люди этой эпохи - вот что было содержанием поэзии  Огарева.  Вот  почему  такой  цикл  стихотворений, как "Монологи", - кстати,  оттолкнувший  Белинского,  знали  наизусть  многие революционеры. В этих  мрачных  стихах чувствовалась боль за судьбу России, страдание, однако в  целом  они  порождали не слезы, а протест против сложившейся общественной обстановки.    Благородный    и    искренний   голос   Огарева-поэта   полон исключительного  своеобразия  -  в  нем сочетался поэт-гражданин с несколько меланхолической,  нежной и внутренне сосредоточенной натурой. Передавая свои раздумья,  переживания,  часто  противоречивые,  спорящие  друг с другом, он умел  побеждать  мрачные настроения, печаль и скуку, порой охватывающие его.

Поэтому  были  не  правы  те  критики, которые видели в Огареве лишь чистого лирика, живущего "между небесным и земным".

Жизнь  Огарева протекала трудно. Путешествуя за границей, он и его жена решили  разойтись,  -  духовного  единства не получилось. Огарев сделал все, чтобы его жена не чувствовала себя ущемленной.

Осенью  1846  года  он едет в свою пензенскую деревню Старое Акшено. По пути  посетил созданную им крестьянскую общину в Белоомуте и увидел, что там далеко  не  все  в порядке. Огарев начал обдумывать новые реформы, мечтать о применении   на   полях   техники,   о   школах  для  крестьян,  фабриках  с вольнонаемным   трудом   крепостных.   Многим   его   начинаниям   крестьяне сопротивлялись,  видя  в  них лишь "барские затеи". Огарев быстро разорялся, но  это  его  не  тревожило, - в случае полного разорения он готов был стать "пролетарием",  как  он  писал,  и  жить  "своим  трудом". Огарев все глубже уходил в народническо-социалистические идеи.

10

По  соседству  со  Старым  Акшено  жил со своим семейством причастный к восстанию  декабристов  Алексей  Алексеевич  Тучков,  которого Огарев знал с юных  лет. Тучков продолжал поддерживать связи с декабристами, находившимися в  Сибири  и на Кавказе. На дочери Тучкова Елене женился друг Огарева Сатин.

Волею  судьбы Огарев полюбил другую дочь Тучкова - Наталью, которая ответила ему  взаимностью.
В  1847  году семья Тучковых отправилась в путешествие по Европе,  где Наталья Тучкова познакомилась с Герценом, который уже находился на   положении   политического  эмигранта.  Тучкова  со  всем  пылом  юности увлеклась  освободительными  идеями.  В  Италии  она  участвовала в огромной народной  демонстрации  и  даже  несла  знамя  впереди толпы, а в Париже, во время  событий 1848 года, пыталась пробраться на баррикады.

Огарев писал ей:"Я  еще  в  жизни  никогда  не  чувствовал,  что  есть  женщина,  которая  с наслаждением  умрет  со  мной  на  баррикаде! Как это хорошо!"

Когда Тучкова вернулась  домой,  они с Огаревым вступили в нелегальный брак, так как Мария Львовна  отказалась  дать  ему  развод.  И  только в 1853 году, после смерти Марии Львовны, Огарев и Тучкова обвенчались.

Герцен,  начавший  в эмиграции революционную пропаганду, звал Огарева к себе.  Но политическая обстановка в России осложнилась, и Огарев не сумел во второй  раз добиться заграничного паспорта. Тайное бегство вместе с Тучковой через  Одессу  в  Константинополь не удалось. После ареста петрашевцев стало еще  труднее.

В  1850  году  в  Третье отделение поступил донос на Огарева, Сатина  и  Тучкова:  они будто бы создали "коммунистическую секту".

Все трое были  арестованы.
Обвинение,  однако,  не  подтвердилось. Еще несколько лет Огарев  вынужден  был  провести в провинции, - затеял счебумажную фабрику, вложил  в  нее значительную долю оставшихся средств, сам трудился на ней, но все  пошло  прахом - фабрику уничтожил пожар.

"Пожар на фабрике развязал нам руки,  беспечные, равнодушные к деньгам, мы почти радовались освобождению от дел",  - вспоминала Тучкова-Огарева.
Как бы в ответ на житейские трудности и невзгоды Огарев провозглашает:
     
Тот жалок, кто под молотом судьбы
Поник - испуганный - без боя:
Достойный муж выходит из борьбы
В сияньи гордого покоя.
     
В  конце  сороковых  и  в  пятидесятых  годах  Огарев  создал несколько значительных  поэм,  в  частности  "Господин", "Деревня"  и  "Зимний путь", близких  к жанру бытописательных стихотворных повестей, характерных для того времени   ("Параша"   Тургенева,  "Машенька"  Майкова,  "Кадриль"  Павловой, "Дневник  девушки"  Ростопчиной  и  другие).  Жанр  этот  развился на основе романтической   поэмы   пушкинского  времени,  но  настолько  приблизился  к реальной  жизни,  что  от  него оставался уже один шаг до романов и повестей Тургенева,  Гончарова  и  других  представителей натуральной школы. Огарев в своих  поэмах был непосредственным предшественником Некрасова. Однако в этих поэмах  Огарева  есть  особенность,  которая  выводит  их в какой-то мере из общего  ряда,  в них не только реальная жизнь, но и тот сплав единоразличных начал, который характерен для его лирики.

"Деревня"  - поэма автобиографическая, повествующая о молодом помещике, увлеченном  идеями  социализма,  который  делает  попытку изменить к лучшему жизнь  своих  крестьян;  однако  мужики относятся к нему с недоверием, и все дело  рушится.  Здесь  Огарев  впервые  вводит  в  русскую  литературу образ дворянина-социалиста.

Герой   поэмы   "Господин",   Андрей   Потапыч,   тоже   пытался  стать реформатором,  сначала  проявил  себя  как  либерал  и друг народа, но потом сделался  обычным  крепостником. Огарев логично и убедительно рисует картину постепенного нравственного  опустошения  образованного, но лишенного воли и четкой  идеи  человека.  Андреев  Потапычей  среди российских помещиков было немало,  поэтому  даже искренним либералам трудно было найти взаимопонимание с  мужиками,  - отсюда неудача самого Огарева с его реформами и провал затей героя поэмы "Деревня".


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.