Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 1 страница 10 из 67

1

Максим Войлошников

Декабрист

   
   
     
Глава 1

Бородино

     
День Бородина померк в пороховом дыму. Атака следовала за атакой, потери были чудовищные. Наконец, четвертая атака Нея увенчалась успехом — Багратионовы флеши были взяты. Но, едва французы успели отдышаться, — накатила 2-я гренадерная дивизия и выбила их. Тогда были сконцентрированы артиллерийские батареи, и под их прикрытием неукротимый маршал вновь двинулся на штурм…
Редуты 7-го корпуса Раевского затянуты дымной пеленой, там тоже идет ожесточенное сражение. Заняв наконец флеши, Наполеон двинул на батарею корпус Богарне. Раевский стоит на правом фланге Багратиона (уже убитого), в центре русских боевых порядков. Ветер относит дым с крайнего правого редута, на котором после ожесточенного боя почти не осталось защитников. Здесь стояло двенадцать орудий и три батальона стрелков 24-й пехотной дивизии генерала Лихачева. Теперь здесь щепки разбитых лафетов и зарядных ящиков и гора окровавленных трупов. Со штыками наперевес на батарею вбегают французские гренадеры Морана. Их ряды поредели, и они стремятся расправиться с последними уцелевшими защитниками.
— …Что он делает, сукин сын! Погибнет, а жаль! — Эти слова вырвались у фельдмаршала Кутузова, направившего свою трубу на погибшую батарею.
Здоровенный детина, в порванном мундире пехотного офицера, орудовал пушечным банником. Деревянная оглобля, предназначенная охлаждать ствол и забивать заряд, летала в его руках точно разбойничья дубинка. Несколько французских солдат пытались кольнуть бешеного русского штыком, но были до того неловки, что один за другим упали на пыльную землю, и почему-то не стали подниматься. Люди отлетали от него как мячики. Французы пытались окружить его, но он прижался спиной к защитной стенке батареи, выложенной из корзин с землей, и отбивался, точно медведь от своры гончих. Похоже, гренадерам надоела эта игра, и несколько человек стали заряжать ружья, чтобы предать героя почетной смерти. В это время батарею снова затянуло облако дыма, и сцена оказалась незавершенной. Точно так же Федор Глинка позднее разработает ту сцену «Ивана Сусанина», где поляки достают свои сабли, и немедленно вслед за этим падает занавес.
Однако у этой драмы конец был иной.
В том, что русские резервы стояли в зоне обстрела французской артиллерии, существовал бесчеловечный расчет: они быстро оказывались там, где были необходимы. Вот и теперь, на батарею, подняв палаши, вылетел эскадрон гвардейских кирасир. Оцепенение французов длилось не более нескольких секунд, однако за это время половина из них полегла под ударами клинков. Впереди всех скакал возбужденный боем молодой офицер в белом с красным шитьем кавалергардском мундире. У него были капризные губы ловеласа и бешеный взгляд прирожденного убийцы. Внезапно конь под ним споткнулся, зашатался и рухнул, как подкошенный. Офицер успел ловко соскочить наземь, как ни в чем не бывало, даже не запачкав лосин. Он оказался необычно высок. Переложив палаш в левую руку, он сделал несколько шагов по направлению к обладателю банника. Кавалергард разглядывал детину, превосходящего статью даже его, с интересом посетителя зоопарка, увидевшего льва. Оставшийся в гордом одиночестве молодой богатырь с горечью рассматривал треснувшее оружие:
— Черт, почему их не делают из железа? — Он швырнул наземь обломки банника. Вопрос этот, несомненно, выдавал пытливый интеллект, скрывающийся за высоким лбом, необычным в сочетании с пудовыми кулаками.
— Потому что не все такие, как вы! — ответил кавалерист не без юмора, привлекая к себе внимание спасенного. — Штаб-ротмистр Лунин к вашим услугам, сударь!
— Черт возьми, Лунин, — вы спасли меня и нам не из-за чего драться! Я — прапорщик Ломоносов! — Сказано так, словно это должно вогнать в трепет собеседника.
— Я неправильно выразил свое восхищение вашим героизмом, мой друг! — ответил Лунин, улыбнувшись. — Однако вы, должно быть, сын покойного генерала Григория Ломоносова?
— Я правнук барона Ломоносова, — с достоинством ответил прапорщик, поднимая с земли палаш, оброненный убитым кирасиром. Его собственная сабля была давно сломана.
— Как, того самого пиита Михайлы? Не знал, что у академика осталось мужское потомство! Но почему вы не в гвардии, почему оказались в пехоте? — спрашивал Лунин, не обращая внимания на свистящие вокруг вражеские пули.
— Да сослали. Пообещал дать в морду, кому не надо!
— Такая горячность делает честь вашей молодости! — отметил Лунин, сам отличавшийся отменной храбростью и немалым гвардейским бузотерством. Прапорщик действительно был молод, несмотря на свой грозный вид. Впрочем, разница между обоими собеседниками составляла не более шести или семи лет.
— Наши отступают или наступают? — поинтересовался Ломоносов, высовываясь из-за фашин. Он увидел, что кирасиры, сметя вражеских солдат со склона, поспешно уходят из-под огня приближающейся французской части.
— Без вас атака захлебнулась! — повернулся он к Лунину.
— Черт возьми, я их остановлю! — Лунин бросился вниз, наперехват всадникам. Однако что можно было сделать против свежего стрелкового полка расстроенным эскадроном конной гвардии?
Ломоносов огляделся в поисках подмоги. Подходящие к позициям пехотные резервы видны на расстоянии какой-то полуверсты. Но они не успеют на батарею прежде французов. Внезапно прямо в тылу кургана он замечает коричневые мундиры Ахтырских гусар. Два эскадрона, триста с лишним человек замешкались, — только что шальным ядром убило штаб-ротмистра, командира дивизиона. Он лежит на земле рядом со своей лошадью. Рядом стоит растерянный молодой поручик, эскадронный командир, видимо только назначенный. Именно ему надлежало принять командование, однако он пребывал в растерянности. Гусары столпились, не получая приказания — идти в атаку или отходить. В этот драматический момент с батареи, точно коршун на добычу, на гусар сверзился рослый пехотный прапорщик в порваном, почерневшем от пороха и крови мундире, вооруженный кирасирским палашом. Железной рукой он схватил оставшегося без всадника коня, одним махом взлетел в седло и взмахнул оружием. В тот же миг эскадроны услышали рев, заглушающий пушки:
— Ахтырцы, молодцы, слушай меня! Кругом смерть, жизни нет, все будем у Бога! Враг идет на батарею! Разобьем его! Перед Богом станем с честью! Слушай команду! К атаке в колонну, повзводно, левое плечо вперед! С места! Марш! Марш! — подчинившись магнетической силе этого нечеловеческого рева, гусары моментально выстроились в боевой порядок и вылетели из-за батареи на ничего не подозревающую французскую колонну. К русским стремительно приближаются кивера, стволы, растерянные лица. Французы не успевают выстроить каре, их залп звучит жидко и нестройно. Налетели! Передние всадники, жертвуя обезумевшими конями, таранят и разбрасывают вражеские штыки — вопли, удары сабель, впереди, точно демон, огромный растерзанный пехотный прапорщик на гусарском коне.
Перед глазами Ломоносова справа мелькнуло раззявленное криком усатое лицо, косым ударом палаша он перечеркнул его. Слева его пытались ткнуть штыком, он махнул клинком туда. Палаш отбил вражеское оружие и врезался во что-то. Прапорщик не медлит. Удар! Еще удар! Еще! Направо, налево, не разбирая, кого и как!
Атакующая колонна прорезает французский отряд, точно нож, совершенно уничтожив целый батальон. С другой стороны уже мчится на врага кавалергардский эскадрон во главе с Луниным. Кавалергарды врубаются во вражеские порядки. Совместная кавалерийская атака с обеих флангов, противоречащая войсковым уставам, приводит полторы тысячи французов в полное расстройство. Те, кто не бежал и не пал под ударом, вместо того чтобы занять батарею, поспешно выстраивают два батальонные каре. Они готовятся отразить следующую кавалерийскую атаку. Но, после первой атаки, на конях осталось не более половины гусар и кавалергардов. Гусарский поручик, уцелевший в схватке, наконец, вспомнил свои обязанности. Шансы на повторный успех ничтожны. К тому же рядом с русской кавалерией начали падать французские ядра. А это плохой признак.
— Надо командовать аппель, или нас здесь положат! — кричит он Ломоносову, и, повернувшись к своим людям, командует: — Слушай меня! Трубач, труби отход! — Раздается тревожный сигнал трубы, гусары поворачивают коней и скачут назад, к своим порядкам.
— Я атаковал без приказа, положил людей — не сносить мне головы, — мотает головой очумелый гусар.
— Не переживайте, поручик! — Лунин уводит своих людей вслед за гусарами, и едет рядом с их командиром. — Сошлитесь на то, что приказ об атаке отдал я. Как гвардеец я имею старшинство!
Всадники скрываются в тылу батареи. Теперь они должны примкнуть к своим частям. Прапорщик Ломоносов протягивает руку Лунину, и кавалергард крепко пожимает ее:
— До встречи, прапорщик!
Но Ломоносов теперь может примкнуть лишь к своей дивизии — его полка более не существует.
Кавалерийская атака трех эскадронов позволила генералу Раевскому занять батарею стрелковым резервом и образовать новую линию примерно в четырехстах саженях позади батареи. Когда французы, наконец, снова взяли курган, на этой новой линии они были остановлены до конца боя.

0

2

Глава 2

На смотру

     
На плацу замерли ряды всадников в белых кирзовых колетах (у офицеров — суконные) с синими отворотами, на которые надеты блестящие стальные кирасы с белыми перевязями, в черных шейных платках и белых лосинах с ботфортами. На начищенных кирасах, медных орлах лядунок и металле ножен горит солнце. Холодный осенний ветер развевает короткие черные султаны на блестящих кожаных касках (у офицеров султан белый). Это глуховский кирасирский полк, один из героических полков 2-й кирасирской дивизии, прикрывавших левый фланг Багратиона под Бородином, участвовавший в битвах 1813 года под Люценом, Бауценом и Дрезденом. Со времен Бородина минуло девять лет.
Полк выведен в поле на инспекционный смотр. Инспектирует его молодой генерал из столицы, правая рука Аракчеева. Говорят он хваток не по годам, но вспыльчив и жесток. Почти полторы тысячи человек, восемь эскадронов, замерли в немом ожидании.
Эскадроны сведены в дивизионы. Вторым дивизионом, включающим четыре последних эскадрона, командует майор Ломоносов. Война и служба оставили суровые складки у рта и морщинки возле глаз. В остальном голубоглазый богатырь остался человеком добродушным, хотя спуску обидчикам не давал. Благодаря помощи Михаила Лунина он возвратился в гвардию — Лейб-Кирасирский полк, и проделал с ним кампании 1813–1814 годов. Однако служба в гвардии оказалась слишком накладна для не имеющего крепостных Ломоносова. Вследствие этого он вышел в армию, как и положено, с преимуществом два чина. Зачислился он в глуховский кирасирский полк, где получил вначале эскадрон, а теперь командовал дивизионом. Между делом иногда подумывал и о женитьбе.
…В этот момент на плацу появляется инспектирующий генерал. Он опоздал на какие-то полтора часа, это и за время не считается. Прибывший генерал-майор — молодой прибалтийский немец, белобрысый, с убегающим назад лбом, щегольскими усиками и орлиным взором. Это человек ловкий, острый на язык и весьма скорый на руку. Фамилия его — Петр Андреевич Клейнмихель. Проверяющий едет перед первыми эскадронами, придирчиво осматривая, правильно ли выстроены ряды, все ли застегнуты крючки, верно ли одеты перевязи и лядунки, начищены ли кирпичом стволы карабинов. Вернувшаяся из победоносного похода 1812–1814 годов армия была совершенно разболтана. За годы войны солдаты разучились маршировать гатчинским шагом и делать стройные эволюции. С этим безобразием надо было кончать. Поэтому над рядами то и дело раздавался мат-перемат. Но заслуженные боевые офицеры покорно сносили поносные выражения в свой адрес. Если ты ниже чином — знай свое место.
— Почему пряжка не выправлена? — Тотчас слышен удар кулака о кирасирскую скулу.
— Почему темляк не по форме? — Снова удар. Петр Андреевич был сам себе профос, хотя в те времена в войсках рукоприкладство считалось неприличным для дворянина. Ну а что касаемо того, как офицера и дворянина вышестоящее начальство при подчиненных матом обкладывает… Командир первого дивизиона стерпел и не поморщился.
— Государь оказал вам доверие, Второму кирасирскому корпусу предстоит выйти на поселение. Двум вашим эскадронам велено будет сейчас ехать туда и готовить место для полка! А для поселенных войск дисциплина наиважнейшее, ибо вам надо учить назначенное мужичье! А вы что, канальи, творите?! Распоясались! Я вас! Вы меня запомните! Вы узнаете, кто такой Клейнмихель!
…Что же такое военные поселения? Вместе с остальным миром послевоенная Россия опускалась в пучину кризиса. Расходы императора, ставшего благодаря победам почти властелином Европы, росли. Численность войск и внутренней стражи достигала девятисот тысяч. Меж тем доходы государства падали, зато росло общее недовольство. Но Александр I нашел средство, могущее убить сразу двух зайцев…
Государь вызвал к себе любимца, генерал-лейтенанта, сенатора и начальника своей канцелярии Алексея Андреевича Аракчеева. Аракчеев, грубое лицо которого было точно вырублено из камня, всегда был самым точным исполнителем воли Александра. Ему было в ту пору около пятидесяти лет. Генерал вошел без звонка, слегка поклонившись. Высокий красивый император в белом кавалергардском мундире расхаживал по кабинету.
— Алексей Андреич, — сказал он. — Денег у нас мало, в армии люди здоровые — пускай сами себя кормят. Надобно расширить твои опыты с военными поселениями. На первый раз поселим гренадерный корпус в Новогордской??? губернии, поближе к столице.
— Государь, военные поселения — суть пограничные, где затруднено фуражирование войск и мало русского народа! Оседлая хозяйская жизнь сделает войска непригодными. Государь! Вы наплодите стрельцов! Не делайте этого, государь! — Голос Аракчеева охрип от волнения.
— Что же делать, если гвардия развращена отсутствием строгости и может склониться к бунту? Разве вам неизвестны последние донесения агентов? Дабы остудить гвардию, мне и нужны такие стрельцы. Тысячи простых, слепо преданных государю мужиков.
— Мне понятно теперь ваше желание, государь, но по опыту знаю — людей трудно будет ввести в строгие рамки поселений, — заметил Аракчеев.
— Мое намерение непреклонно: поселения будут. Дислоцируйте гренадерский корпус. Мне нужны сто тысяч солдат под Петербургом. И командовать ими будете вы, генерал, поскольку вас я назначаю начальником военных поселений государства…
Следом за гренадерами наступила очередь уланских и кирасирских дивизий на Украине. И в эпоху своего расцвета под началом Алексея Андреевича Аракчеева находилась целая армия, четверть миллиона солдат. Неповиновение каралось жесточайшим образом.
Особенно отличился на этом поприще Клейнмихель. Став начальником штаба военных поселений, он создал огромное потогонное предприятие с бесплатной рабочей силой…
…Наконец, в первом дивизионе достаточно рыл начищено. Доходит очередь и до второго дивизиона.
— Кто командир?! — тотчас разражается криком молодой генерал.
— Барон Ломоносов! — отвечает бравый майор.
— Ах, Ломоносов? Академик, твою мать! Ты что, помело архангельское, б…дь?! Почему у тебя, е… твою мать, ряды не выравнены как следует?! Ты как службу ведешь?! — Проверяющий сильно завелся. И вдруг — раздается неожиданный ответ:
— Ра-азрешите спросить, господин генерал-майор? Вас, видно, мало по морде били? — Богатырски сложенный офицер свирепо раздул ноздри, пристально глядя в глаза своему сановному ровеснику. У майора на груди ордена Св. Георгия и Св. Анны за храбрость. У генерала тоже есть ордена. Ему сделало карьеру адъютантство у Аракчеева с 1812 года (по отцовской протекции) и неукоснительное выполнение самых жестоких приказов по военным поселениям. Его ордена — награда за абсолютную исполнительность.
Над рядами застыла мертвая тишина. Клейнмихель, округлив глаза, с ужасом смотрит на человека, давшего ему отпор. Затем он, точно опомнившись, поворачивает коня и скачет прочь, к штабу полка.
— Поехал донос писать! — комментирует отчаянный майор.
— Не сносить тебе головы, Ломоносов! — говорит полковой командир, седоусый полковник Тарасов. Он скачет следом за петербургским гостем, урезонивать его невероятный гнев.
Смотр окончен. Объявлена команда «Всем вольно!». Через некоторое время поступает приказ командира полка распустить эскадроны по квартирам.
Эскадроны с песней разъезжаются по отведенным им деревням. Спустя несколько часов Ломоносов сидит у себя на квартире с несколькими офицерами, среди которых три эскадронных командира, начальник штаба полка, квартирмейстер и командир первого дивизиона, смуглолицый хохол Дегтяренко.
— Конец твоей службе, Петя, — говорит он своему горячему товарищу, с наслаждением потягивая чубук турецкой трубки, доставшейся ему от отца.
— И что, подам в отставку! — отвечает Петр Ломоносов. — Все равно полк выведут в поселение. А в поселенных войсках я служить не намерен! Мужичков во фрунт гонять в самую страду. Упаси Господь!
— А почему же ты так уверен, что посадят нас на землю?
— А потому, что кирасиры только против тяжелой кавалерии и нужны! В Европе мы как будто воевать пока не собираемся. А у турок, с которыми, судя по всему, не сегодня завтра сцепимся, тяжелой кавалерии нет! Вот и выходит, что наши полки — государству обуза.
— Ну и куда же ты выйдешь? Земли у тебя нет. Крючком приказным заделаешься?
— Ан, нет. На турок вот-вот грянем, вступлю в действующую армию. А полк, по всей вероятности, оставят на квартирах. Так что, в любом случае мне с вами надобно прощаться.
— Ну-ну, как зазнался, карбонарий! — Русый начальник штаба, из полтавских помещиков, прищурился. — Тебе из истории надобно вывернуться. Бери-ка ты отпуск, по семейной необходимости, — полковой, думаю, не откажет, — да подавай прошение об отставке государю. И пока ты гуляешь, абшид тебе и выйдет — авось генерал не достанет тебя.
— Дельное предложение!
Ломоносов поступил согласно совету. Однако Клейнмихель оказался проворнее, скоро доставив свою кляузу государю.
…Красивое, но холодное лицо Александра Первого омрачилось думой, когда он пробежал глазами поданную бумагу.
— Что полагаете предпринять по сему поводу? — спросил он дежурного генерала, через которого прошел рапорт.
— Надобно майора для острастки в крепость на годик, ваше величество, — ответил генерал, наклоняя голову.
— Это не тот Ломоносов, что банником от французов отбивался, а потом повел кавалерию в атаку на Морана? — Государь слегка скривился — он не любил вспоминать героев двенадцатого года и вообще ту кампанию, на которой он не был полководцем. Но память у него была хорошая.
— Тот самый.
— Какой отзыв дает командир полка?
— Полковник Василий Тарасов дает благоприятный отзыв, — слегка кривится генерал.
— Надо бы посадить, да не мне человека с такой фамилией в крепость сажать, — глубокомысленно заметил император. Он взял перо и подписал другую бумагу, лежавшую на столе, — прошение об отставке.

0

3

Глава 3

На хуторе

     
Прошло несколько дней после отставки. Петр Ломоносов сидел в кресле в комнате небольшого помещичьего дома, верстах в десяти от уездного города Харьковской губернии, в котором располагался штаб Глуховского кирасирского полка. Дом принадлежал Николаю Васильевичу Жукову, помещику, род которого происходил из полковой старшины реестровых казаков времен царя Алексея Михайловича.
Во время оно один из предков Жукова прогулялся в Сибирь за участие в предприятии Ивана Хмельницкого и старого запорожского гетмана Ивана Сирко по обратному присоединению Левобережной Украины к польской короне. Впрочем, появление на Правобережье «незалежного» гетмана Дорошенко, который первым делом вызвал на Украину турецкую армию, отрезвило многие головы. Сам же Сирко первый пошел сражаться против турок. С тех пор утекло много времени, и в отличие от многих панов Правобережья, решившихся присягать Наполеону, Николай Жуков сражался на Бородинском поле под русским знаменем.
Но собственно хозяин дома не так интересовал Петра, как его дочь, двадцатилетняя Марья Николаевна Жукова. Это была красивая кареглазая девушка с роскошной темной косой, — что-то было в ней от женщины Востока, — вероятно, и вправду ее прадед увел дочку горского князя. Она была живая как ртуть, решительная и в то же время мягкая, и ее мягкий южнорусский говор просто пленил русоволосого богатыря. Сейчас эта девушка сидела на стуле рядом с креслом гостя.
— Скажите, майор, а страшно ли вам было на том кургане, о котором вы давече рассказывали? — спрашивала она, беря его громадную лапу своими чудно тонкими женскими пальчиками.
— Жаль я не гусар, гусары отменные рассказчики, и из их рассказов ясно становится любому, что Бонапарта победили главным образом гусары. Что мне сказать? Ваш батюшка был там. Но на кургане его быть не могло — все пали, я один стоял, не помню как, главным образом благодаря судьбе и большой физической силе. Я схватил разбитую пушку… Ну маленькую такую, и отбивался ей от примерно батальона французских гренадеров. Они, не будь дураки, подкатили фальконетик, забили картечь, и быть бы мне дырявым, как матушкин дуршлаг, ежели бы не судьба!
Как сонм белых ангелов слетели ко мне гвардейские кирасиры, изрубили в капусту всех французов.
Но тут, вижу я, идет на курган, ей же ей, гренадерская дивизия Морана! Что делать, я в панике — одному мне с ними не справиться. К счастию, вижу позади кургана проходит Ахтырский гусарский полк. Я к ним, к полковому командиру, — ваше превосходительство, ударим живее на французов! И тут вдруг между нами пролетело ядро — и одному из нас, — мне, — опять посчастливилось! Пришлось мне командовать: «К атаке! Марш!» — увлекшийся Ломоносов стал размахивать руками.
В это время позади них донеслось приглушенное квохтание — это долгоусый Николай Васильевич тщетно старался подавить хохот, но все-таки разразился, едва не свалившись со своего сиденья и заставив с любопытством оглянуться на свою дочь.
— Скажите, Петр Михайлович, — а откуда же гусарский полк взялся, если в прошлый раз был дивизион?
Уличенный Ломоносов слегка зарделся и попытался вывернуться:
— Ну понимаете, Маша, я ведь осознаю — разбить дивизию шестью эскадронами кажется нереально, вот и добавил для правдоподобия. Кстати, я могу еще рассказать о деле под Тарутиным.
— Расскажи-ка! — одобрил хозяин.
— Мы двинулись из тарутинского лагеря с вечера, четырьмя колоннами, через лес. На рассвете вышли к лагерю Мюрата. Нашу колонну вел генерал Орлов-Денисов, у него были пять тысяч казаков и легкая кавалерия. Я уже состоял в гвардии, но пошел в дело с ними, чтобы не сидеть в резерве. Мы как молния ударили по второму кавалерийскому корпусу Себастьяни, французы стремительно бежали, бросая пушки, обозы, палатки… Но, к нашему несчастью, маршал Мюрат оказался поблизости: он метался как вихрь, в одной рубашке, размахивая клинком, собирал полки и кидал их в бой. Отступление французов прекратилось. Казаки не выдержали атаки тяжелой кавалерии и кинулись назад.
— Где пехота! — кричал генерал. Но генерал Беннигсен со своей колонной заплутался в русском лесу и в коллекцию своих неудач добавил еще одну. Скажу, что у него вышел с этим перебор, и государь его убрал из войск. Но нам пришлось тяжко. Генерал Орлов-Денисов повернулся ко мне, — я был его последней надеждой, — и крикнул, указывая на Мюрата:
— Ломоносов, возьмешь его — сделаю полковником!
Я ринулся вперед. Но в это время Мюрат бросил в контратаку полк кирасир и два карабинерских — они смели егерей Горихвостова и преградили мне путь. Даже для меня это было слишком, пришлось остановиться!
Николай Васильевич наконец упал со стула и разразился приступом неудержимого хохота.
Но гость невозмутимо продолжал:
— Коротко говоря, Мюрату удалось отступить со своим войском, а мне вместо золотых эполет достался только золотой темляк на оружие…
Жуков просмеялся наконец и сказал гостю:
— Ты кончай моей дочке лапшу на уши вешать, давай-ка о деле поговорим.
— Ну давайте о деле! — послушно согласился Петр.
— Ну-ка, Мария, выйди!
— Ну! — Девушка возмущенно махнула руками, но отцу подчинилась. Когда она вышла, Жуков продолжил:
— Дочке ты моей нравишься, и она тебе — это я вижу. Я это одобряю. Но вот как ты жить-то собираешься? У тебя вроде стычка с начальством вышла?
— Ну да, отбрил я-таки одного генералика, который поносными словами меня на смотру честил. Пришлось в отставку подать. Пока другую линию возьму, гражданскую. Но, думаю, не задержусь я в статских! Война с турками, как пить дать, будет. А значит, без моих кулаков, да и головы, смею думать, государство наше не обойдется.
— Ну ежели ты так решительно настроен на войну, можно и сейчас, пожалуй, войти в кампанию.
— Какую?
— Мне известно, что в Первой армии, а точнее под крылом Шестого корпуса, происходит формирование греческого отряда. Этим занимается приятель господина Лунина, нашего дальнего родственника, — некий полковник Пестель. Он сейчас, как мне говорили, находится в Скулянах, при штабе корпуса. Езжайте к нему, представьтесь от Лунина. Думаю, затевается дело вроде тех, что проворачивал Алексей Орлов на Средиземноморье.
— А что, поеду! — загорелся Ломоносов.
Он нежно попрощался с Марией, они поцеловались тайком от отца, и Петр поехал к себе на квартиру.

0

4

Глава 4

Пестель

     
— Господа, генерал-интендант Юшневский и полковник Пестель, — государь вас ожидает! — подтянутый адъютант в полковничьих эполетах обратился к двум офицерам, прибывшим из Бесарабии. Этим он вызвал некоторое удивление нескольких ожидавших в приемной генералов и вельмож. Адьютант открыл дверь, и Алексей Петрович Юшневский и Павел Иванович Пестель вошли в кабинет Александра I. Адъютант плотно прикрыл дверь следом за ними и стал, точно часовой.
— Генерал-интендант Второй армии Юшневский! — выпрямившись, доложил старший офицер в темно-зеленом интендантском мундире, среднего роста, лет сорока, с коротко стриженными темно-русыми волосами и продолговатым, сужающимся вниз лицом.
— Командир Вятского пехотного полка полковник Пестель! — звонко отрапортовал, звякнув шпорами, невысокий, по-немецки широколобый армейский полковник с умными холодными глазами.
— Подойдите сюда, господа, — любезно улыбнулся император усталой улыбкой, выходя из-за стола, застланного картой Балкан. — Я хочу посвятить вас в некоторые свои предположения и дать вам поручение.
— Слушаем, ваше величество!
— Миру свойственно изменяться, и иной раз вопреки нашим желаниям, — констатировал государь, мимоходом подчеркнув значимость своей воли для существующего мира. — Вы, разумеется, знаете, что в Испании нынче революция?
— Как и все, ваше величество.
— Но внешность, восставшие толпы — это еще не все. Только доморощенные либералы не хотят знать, что это наши друзья англичане поспособствовали сему предприятию. Революция — любимая игрушка англичан. Чернышев, когда был в Париже во время революционной смуты, рассказывал, что везде были английские деньги. А теперь они используют революционеров, чтобы ослабить Испанию. А в ее колониях разожгли мятеж, чтобы прибрать их к рукам. Вот тонкий расчет графа Кэстлери, каким я его вижу. Они начали новый передел земель, и он будет кровав. Я пытаюсь предотвратить эти сотрясения при помощи концерна держав, но, увы, — не успеваю в этом… Стало быть, надо действовать самим, дабы не оказаться в хвосте…
Затем он продолжил:
— Ну Алексей Петрович в курсе, он у меня уже лет пятнадцать сидит на молдавских делах, еще с прежней войны с турками. — Генерал согласно кивнул. — Вас же, Пестель, рекомендовал командующий Витгенштейн. Вы были у него старшим адъютантом и попросились на полк, чтобы двигаться по службе. Похвально. Знаю и отца вашего, бывшего Сибирского губернатора, которого вынужден был отставить. С ленцой, увы, старик — распустил всех в Сибири… Теперь вам представляется случай заслужить самому. Итак, что вы знаете о греках, полковник?
— Православный народ, давно страдающий под мусульманской властью турок, — четко ответил Пестель. — Издавна стараются заручиться помощью православной России в своем стремлении к освобождению от ига мусульман. Во времена наших войн с турками, при государыне Екатерине, помогали нашему флоту в борьбе на Средиземном море. Позднее многие из этих ветеранов, равно как и других беглецов, переселились к нам и проживают в Юго-Западной и Бессарабской губерниях. Во время последней войны с турками мы также имели от них содействие на Средиземноморье.
— Да. Греки и нынче волнуются. И этим спешат воспользоваться их соседи, и не только. Буйный Али-паша [1], властитель Эпира, Фессалии и Мореи, уже разорвал отношения с Портой, и туда стягиваются войска из Румелии [2]. И ему помогают британские и французские офицеры.
А не так давно до меня дошли известия, что австрийский государь питает надежды на княжества Молдавию и Валахию [3], хотя они находятся под нашей протекцией по договору с турками. За то ли мы воевали в одиннадцатом году, чтобы отдать княжества во власть Меттерниху? Если бы это произошло, мы оказались бы отрезаны от православных валахов, сербов, греков и не могли бы оказывать впредь им достойное покровительство… Единственно, что нынешний мятеж в Италии удачно отвлек австрийцев от этих планов. Что вы скажете об этом?
— Если позволите мне, государь, — подал голос Юшневский, — то тщательно скрываемая активность австрийцев — вещь не новая. Еще несколько лет назад, когда в германских государствах и княжествах прокатилась волна либеральных возмущений, мне было ясно, что вдохновитель их не революционный дух, а особы совсем не революционные. Таким образом, на мой взгляд, австрийский кабинет дал возможность государствам Германского союза прислониться к твердому охранительному плечу старого имперского центра — Вены. Вместе с мнимым либерализмом австрийским веником было выметено в немалой степени и наше собственное влияние в Германии, завоеванное русской кровью в борьбе с Наполеоном. Таким образом, Австрия вышла к Балтике. Стало быть, им надо сделать следующий шаг, чтобы простереться от Балтики до Черного моря и отгородить нас от остальной Европы. Им надо стать твердой ногой в нынешних турецких владениях! Англичане, без сомнения, поддерживают их в этом, ведь это развяжет им руки на Балканах. Но одновременно они стремятся изгнать австрийцев из Средиземноморья…
— Но-но! Политика — это моя епархия! — погрозил пальцем император. — Но ты чудно все понял, полковник! Я не ошибся в тебе. Однако же надобно и нам как-то действовать в интересах государства. Итак, слушайте, господа. — Александр простер руку над картой.
Статс-секретарь иностранной коллегии граф Иоаннис Каподистрия предложил мне один проект. Он уверен, что греки, притесненные турками и дерзкие в своих разбойничьих горах, все равно восстанут. Они готовятся. Их уже подталкивают и извне. Но нам надобно вмешаться и предложить своего человека во главу, пока другие не сделали этого.
— Но какими силами сможем мы это осуществить? — удивился Юшневский.
— Существует народная организация греков, «Гетерия», наследовавшая другим эллинским сообществам, — пустился в объяснения император. — Ибо вы, конечно, знаете, что в эпоху недавних войн наш статс-секретарь иностранной коллегии, граф Каподистрия, посредством возглавляемой им разветвленной тайной греческой организации доставлял нам важные сведения и оказывал необходимое влияние. Тогда мы держали руку на пульсе событий.
Верхушка нынешнего общества укрылась в Одессе. Они предлагают действие, — но сам Каподистрия отказался, ему теперь неуместно, хотя он считает план осуществимым.
«Гетерия» предложила возглавить дело генералу Александру Ипсиланти, природному греку, герою прошедшей войны и греческому князю. Кстати, моему адъютанту в тринадцатом году. Он решился расшевелить греков и привлечь народ на нашу сторону.
— Итак, я полагаю, что Ипсиланти должен предпринять решительные действия в княжествах Молдавия и Валахия. Он может обрести власть, а через это, если его движение будет успешно, стать и вождем, знаменем всех восставших греков. Таким образом, мы обеспечим себя от австрийских аппетитов, прикроем сербов и возобладаем на Балканах. Как, по-вашему, господин Юшневский?
— Да, это реальное дело, — ответил генерал-интендант. — В княжествах много горючего материала, а войска турок все больше оттягиваются на Балканы. Нынешний господарь Молдавии — наш человек, он окажет необходимую помощь… Если Ипсиланти создаст достаточно большую армию, он сумеет пробиться и в Грецию…
— Поэтому Ипсиланти необходимо снабдить вооружением и амуницией для создаваемого им греческого отряда. В этом помогут склады Шестого пехотного корпуса генерала Сабанеева, расквартированного на границе с Молдавией. Это ему будет шанс реабилитировать себя после той либеральной распущенности, которую он развел, будучи начальником Главного штаба. Кстати, удачное совпадение, что князь Ипсиланти — шурин генерала. Им проще будет находить общий язык. На вас, полковник, ложится практическая подготовка отряда. Командующего Второй армией Витгенштейна и его начштаба Киселева я предупрежу письменно. Вы лично отвечаете за организацию снабжения и помощь Ипсиланти и за наблюдение за ним. Если у него получится возродить греческую династию, — хорошо. Православные греки получат такую же автономию, как и сербы, — мы своим авторитетом посодействуем этому. Нет — ну, по крайней мере, австрийцы туда не полезут… Но войска наши в дело вмешиваться не должны. Я пока не могу позволить себе войну. Пока. Все понятно?
— Так точно, все будет сделано, ваше императорское величество! Однако разрешите заметить, ваше величество, на создание вооруженного отряда нужны значительные финансы, — позволил себе нарушить субординацию Павел Пестель.
— Ты прав. Финансов у государства мало. Однако для Ипсиланти значительную сумму собрали греки. Кроме того, так как всецело на греков полагаться нельзя, ваш полк получит двойное подчинение и финансирование будет идти не только по округу, но и из Петербурга. Вот эти вторые суммы вы и используете в дело. Генерал-интенданта Юшневского назначаю главным политическим организатором.
— Когда срок?
— Думаю, будущим летом. Какие еще есть вопросы, господа?
— Никаких нет, все ясно, ваше величество, — ответил Юшневский.
— Государь, одну минуту, если вам будет угодно… — с выражением отчаянной решимости на лице подался вперед Пестель. — Есть один интимный прожект, который я хотел бы предложить вам… Он не связан с нашим поручением, зато имеет касательство к революциям.
— Что еще? — Бровь Александра удивленно приподнялась. Он полагал, что аудиенция уже завершена.
— Государь! Прошу вас выслушать меня!
— Хорошо. Алексей Петрович, подождите нас.
Юшневский кивнул и, бросив на Пестеля взгляд смешанного неодобрения, любопытства и равнодушия, вышел из кабинета, затворив дверь.
— Слушаю вас, — кивнул Александр.
Пестель заговорил, заметно волнуясь:
— Я много размышлял, государь, об общественной пользе. Известно, что в умах существует брожение. Я приписываю его частично корыстным действиям и злоупотреблениям алчных чиновников в столице и особенно на местах, в губерниях, которые вызывают возмущение у людей, но не пресекаются. Частично же брожение злонамеренно подпитывается из-за рубежа, в том числе и агентами держав, входящих в Священный союз.
— И что вы предлагаете?
— Создать особый негласный комитет, который наблюдал бы над нравственностью путем разветвленной сети агентов и негласно же пресекал злоупотребления на местах. И так же выявлял бы и обезвреживал чужеземных агентов. Надобно только, чтобы он подчинялся напрямую государю, и даже высшие лица не могли бы склонить его справедливость в свою пользу. Его члены должны быть из благородного сословия, имеющие понятие о чести. Ибо обычные полицейские агенты весьма подкупны.
— Идея интересная, но, я бы сказал, лишенная рыцарственных начал, — слегка поморщился император. Впрочем, если признаться, шпионы государя следили за всеми крупными фигурами, включая Аракчеева. Поэтому идея не показалась ему дурной.
— Что делать, государь, — эти противники также не выходят на единоборство с открытым забралом! К тому же осуществление справедливости в отношении сирых и немощных есть цель наиблагороднейшая для государства!
— Ну хорошо, я обдумаю твой прожект, — тон государя сделался ласковее. — А ты пока ступай.
— Слушаюсь! — Пестель поклонился и вышел.
На самом деле, нынешний начштаба гвардии генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, после пребывания во Франции в составе русских оккупационных войск, уже предлагал по французскому образцу учредить корпус высшей политической полиции — жандармов. Но Александр тогда отклонил проект как не своевременный.
Жандармы, как таковые, были учреждены при армейских корпусах в виде военной полиции в 1815 году. Но единого управления и политической задачи им выработано не было…
…Через день, будучи еще в столице, Пестель был вызван вдруг к начальнику легкой гвардейской кавалерийской дивизии, генерал-лейтенанту Александру Ивановичу Чернышеву. Чернышев уже давно был доверенным лицом государя. Александр Иванович — красивый человек лет тридцати пяти, отменного здоровья, чернявый, как казак, и большой модник. Начиная с рокового для русской армии сражения под Аустерлицем он участвовал во всех войнах с Наполеоном. С тех пор император его и приметил. Затем он сделался военным агентом в наполеоновской Франции, и был знаком с разведкой не понаслышке, не особенно утруждаясь сохранить чистоту рук. В Отечественную войну, правда, как разведчик себя не особенно проявил (у Кутузова данные о численности французов под Бородином оказались на треть завышены, из-за чего как будто он и не решился продолжить противостояние). Но зато Чернышев проявил личную храбрость, и позднее его партизанское соединение действовало весьма решительно. Впрочем, как человек жестокий он проявил себя не только в борьбе с врагом, но и совсем недавно, подавляя крестьянские волнения в Екатеринославской губернии и казачье на Дону, большей частью при помощи пушек.
Александр Иванович был представителем старшего поколения, тогда как Пестель и его ровесники вступили в дело лишь на Бородинском поле (там Пестель показал себя, был и ранен, и награжден).
Встретил он Пестеля чрезвычайно неприветливо.
— Под меня копаешь, немец? — начал он с ходу (дед Пестеля был натурализовавшимся в России немцем). — Смотри, зарвешься! Раздавлю! — Он оскалил зубы под густыми усами в звериной ухмылке. — Выполняй поручение государя, данное тебе, и не думай, что умнее прочих! Я за тобой наблюдать буду! Свободны, полковник!
Так завершилась эта знаменательная встреча.
Была и еще одна. Начальник штаба корпуса Гвардии, генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф — прибалтийский немец, высокий, благородного вида, с крутым залысым лбом, — встретился с Пестелем на лестнице Зимнего дворца. Между прочим, он тоже был знаменитым кавалеристом, партизаном 1812 года, и особой, приближенной к государю. И это неудивительно, ибо являлся сыном одного из любимцев Павла I, то есть происходил из семьи, известной и нынешнему императору. Отец, как говорится, служил отцу, а сын — служит сыну.
— Господин Пестель! — неожиданно обратился он к Павлу Ивановичу, повернув голову и пристально глядя. — Кстати говоря, и поумнее вас люди будут. Задумайтесь.
— Задумаюсь, ваше превосходительство! — наклонил голову Пестель, и генерал, слегка кивнув в ответ, прошел мимо. Пестель понял, что любимцы царя, поставлявшие Александру негласную информацию, всполошились, когда нашелся человек, который своей методической немецкой головой додумался поставить дело политического сыска и контрразведки на системную основу. Идея III Отделения Е.И.В. Личной канцелярии, таким образом, была разработана полковником Павлом Пестелем.

0

5

Глава 5

Скуляны

     
Скуляны, или Скулень по-молдавски, — небольшое пыльное местечко на пограничной реке Прут, невдалеке от расположенных на противоположной стороне Ясс, где располагается карантинный пункт. Именно сюда из Кишинева, где находился штаб Шестого пехотного корпуса, весной 1821 года приехал одинокий всадник. Это был человек богатырского роста в забрызганном весенней дорожной грязью рединготе.
— Как мне увидеть коменданта карантина Навроцкого? — хорошо поставленным командирским голосом обратился он к часовому в форме егерского полка.
— Находится в канцелярии! — указал тот небольшое одноэтажное строение на краю пыльной площади. Всадник повернул туда.
Оставив коня у крыльца, он вошел в канцелярию, отряхивая хлыстом грязь с сапог. Тут гость действительно застал старого полковника в мундире едва ли не суворовских времен — окружного начальника Бессарабской карантинной линии Навроцкого. Вместе с ним, как и ожидал приезжий, находился невысокий человек в статском сюртуке, с широким лбом, черными живыми глазами и типично немецким лицом.
— Здравия желаю, господин полковник! — громким командирским голосом поздоровался приезжий. — А вы — господин Пестель, если не ошибаюсь? — обратился он к господину в статском.
— Да, а кто вы — не изволите представиться? — холодным умным взглядом окинул тот вновь прибывшего.
— Майор в отставке Петр Ломоносов. Хотел бы присоединиться к вашему предприятию, господин полковник!
— Какому предприятию? — взгляд Пестеля еще более заострился.
— Ходят слухи, что вы тут готовите большое дело против турок. Я, поскольку в отставке, с удовольствием в нем поучаствую.
— Ежели дел желаете, — езжайте на Кавказ. У нас все мирно. Откуда вы получили сведения о каком-то деле?
— Ну, если так выразиться, от своего будущего тестя, отставного офицера Николая Жукова. Он, кстати, посоветовал мне сослаться на нашего общего знакомого, Михаила Лунина, его дальнего родственника.
— Вы знаете Лунина по ложе или по полку?
— Ну если считать батарею Раевского ложей на Бородинском спектакле, то именно там мы оба в нее и вошли.
— А, ну меня тогда вы можете считать в той же ложе, — усмехнулся Пестель более приязненно. — Правда, меня из партера вынесли долой еще до занавеса.
— Что же, свинцовых гостинцев тогда много народу получило…
— Кстати, вы не родственник генерала Раевского?
— Вы осведомлены о семейных делах генерала. Его жена — моя троюродная тетка.
— Хорошо, я согласен вас принять в наше дело, — кивнул Пестель. — Вот моя рука. — Они крепко пожали друг другу руки.
— Давайте сюда ваши бумаги, — бегло просмотрев документы майора, он пригласил его к выходу.
— Пойдемте, я познакомлю вас с генералом. Нынче он принужден покинуть кишиневское казино, где обычно обретается с Кантакузином — со дня на день мы ждем известий из-за Прута.
Вслед за полковником Ломоносов зашагал по грязной улочке на окраину Скулян, где располагались подопечные Пестеля. Они зашли во двор большого частного дома, и Ломоносов увидел толпу молодцев в русских драгунских мундирах старого образца. Это были греки и арнауты, составлявшие ударный отряд нового войска. Все они были отменно вооружены, и при появлении Пестеля тут же выстроились в две шеренги. Тут оказалось, что у половины греков определенно славянские физиономии.
— Дома его превосходительство?
— Так точно, генерал-эфор у себя! — доложил старший по чину на хорошем русском языке, да и по виду это был типичный русский унтер.
В это время, заслышав шум, на крыльцо вышел хозяин. Это был невысокий красивый человек с классическим продолговатым лицом и курчавыми рыжеватыми волосами. Одет он был в русский гусарский мундир с генеральскими эполетами. Единственным видимым недостатком его было полное отсутствие правой руки. Вождь греческих повстанцев был инвалидом — он потерял руку под Дрезденом в 1813 году. Сердце Ломоносова екнуло: «У Кутузова хоть глаза не было, а не руки, да еще правой. С таким много не навоюешь…»
— Генерал-майор, князь Александр Константинович Ипсиланти! — представил хозяина Пестель.
— Майор Ломоносов! — отрекомендовался гость.
— Майор в отставке, он хочет присоединиться к вашей Священной дружине, — сказал Пестель.
— Я очень рад тому, что к войску славной «Этерии» присоединяется еще один природный русский! — сказал Ипсиланти, левой рукой пожимая руку Петру. — У нас здесь уже есть пятьсот человек, и каждый новый боец нам ценен!
…«Филики Этерия» — «Семья друзей» — так называлась организация греков, созданная для освобождения Греции в 1814 году в Одессе теми, кто дрался с турками в екатерининские времена и их потомками. Основателями организации были трое греческих купцов, но у истоков обществ «Гетерии» в ее современном виде стоял граф Иоаннис Антонович Каподистрия, ныне возглавлявший русский МИД на пару с графом Нессельроде.
— …Мне нужен квартирмейстер — даю вам чин греческого подполковника, Ломоносов.
— Благодарю за доверие!
— Что доносят ваши люди с того берега, Павел Иванович? — обратился генерал к Пестелю с некоторым оттенком барственности.
— Пройдем внутрь, пожалуй? — настойчиво предложил Пестель и увлек обоих собеседников внутрь. Горница была обустроена под кабинет и украшена бессистемно навешанным на стены дорогим оружием.
— Мои люди говорят мне, что Тудор Владимиреску, который возглавлял отряд пандуров под началом вашего батюшки в прошлую турецкую войну, поднял восстание в Малой Валахии и люди к нему стекаются… У него до четырех тысяч и войско его растет. Как бы нам не запоздать с выступлением.
— Мы с ним сносились, и договорено соединить наши силы, — сказал князь Александр.
— Вы доверяете ему?
— Он офицер русской службы, награжден боевым орденом… Как можно сомневаться в его преданности?!
— А между тем вы знаете — в княжествах греков недолюбливают. И после того, как Тудор бежал от турок в Австрию, он немало обретался в Вене. Кто знает, какие идеи могли горячему валаху вложить в голову венские мудрецы… Они ваши противники, между прочим…
— Но я уверен, что перемены быть не должно… — Апломб князя наводил на мысль, что сведения его не слишком надежны.
— Хорошо. Мне сообщают, что войска из Болгарии и Фракии отозваны для борьбы с буйным старцем, Али-пашой Янинским. Лишь в Браилове, прикрывающем Галац, у слияния Прута с Дунаем, находится около семисот турок, в остальных же крепостях гарнизонов и припасов почти нет. Момент очень благоприятный. Где князь Георгий Кантакузин со своей кавалерией? Почему еще не здесь? — тон полковника становился все более требовательным.
— Князь обещает привести свой отряд через день или два.
— Хорошо.
В это время снаружи раздался шум подъезжающей повозки. В дом вбежал греческий унтер.
— Так что, его превосходительство! — громко доложил он, заставив всех троих собеседников выйти на крыльцо.
К воротам подъехала запыленная двуколка, которую сопровождали несколько верховых гайдуков. Оттуда вылез господин среднего роста, с коротко стриженными темно-русыми волосами и продолговатым властным лицом, одетый в гражданский фрак с накинутым на плечи рединготом. За ним вышли двое — один в мундире подполковника, лицом похожий на князя Александра; другой — в гражданском платье лет тридцати, тоже явный грек, с жестким выражением лица. Господина в штатском почтительно встретили гетеристы, и он, проходя через двор, поприветствовал их кивком головы.
— Здравствуйте, Алексей Петрович!
Ипсиланти и Пестель также приветствовали его. Ипсиланти похлопал по плечу следовавшего за ним подполковника:
— Рад тебя видеть, Дмитриос! — Ломоносов догадался, что это брат князя.
— Барон Ломоносов, майор в отставке, присоединился к нам, — аттестовал Петра Пестель, когда взгляд темно-русого господина задержался на неизвестном ему человеке.
— Это его превосходительство, генерал-интендант Юшневский, надзирающий за нашими действиями от имени верховной власти, — представил он вновь прибывшего.
— Обойдемся без чинов, Павел Иванович! — Генерал по очереди подал руку присутствующим.
— Что привело вас к нам, Алексей Петрович? — спросил Ипсиланти. — Не думаю, что маловажное дело!
— Да, господа, меня привело печальное известие, однако сильно облегчающее всем нам жизнь. Получено известие, что господарь Валахии, Александр Суццо, — тот, что послал голову вашего, Александр Константинович, сербского курьера в Стамбул, только что скончался от тяжелой болезни. Ваших людей работа? — прищурился он.
Ипсиланти слегка покраснел.
— Долмандо, наш поверенный, должно быть, в курсе… — лаконично ответил он.
— Ну, цель все оправдывает, не так ли? Теперь путь открыт. Князь Михаил Суццо, господарь Молдавии, ждет вас на челе вашего войска. Нельзя терять ни минуты, пока Порта не опомнилась и не прислала в Бухарест замену валашскому правителю.
Ипсиланти и Пестель обменялись взглядами.
— Конница Кантакузина еще не подошла, — сказал генерал.
— Князь вас догонит, — парировал Юшневский.
— Да, и еще, — Алексей Петрович пронзительно посмотрел в глаза Ипсиланти и понизил тон: — Ваши греки — в большинстве своем народ трусоватый, склонный к ретираде. Дерутся отчаянно, только если припрешь их к стенке. Поэтому мой вам совет как генералу — устройте небольшое кровопролитие туркам, после которого обратного хода не будет. Я привез человека. — Он слегка покачнул головой, и приехавший с ним грек в статском выступил вперед, сохраняя сумрачный вид. — Это ваш единоплеменник, Василий Каравья, нежинский [4] уроженец. Он бывалый воин и хороший рубака. Возможно, вы его знаете — он из киевского отдела «этерии». Можете смело давать ему любые поручения — он их выполнит.
Каравья, слегка выдвинув челюсть, кивнул головой.
— С богом, господа! — подытожил Юшневский. — Успеха нам всем!
В стане этерии тотчас развернулась бешеная деятельность. Петр тоже решил подготовиться к выступлению. Палаш у него был, но, получив пару пистолетов, он посчитал, что для боя этого мало. А потому нашел шорника и заказал ему срочно сделать перевязь на шесть боевых мест. Только это он и успел.

0

6

Глава 6

Вторжение

     
В ночь, ближе к утру Ипсиланти со своим отрядом в пятьсот человек, на трех десятках лодок переправлялся через неширокий пограничный Прут. Петр ехал в передовой лодке, слабо плескали весла, над холодной рекой, еще недавно покрытой льдом, стелился туман. Инстинктивно он ждал выстрелов с противоположной стороны, но берег, куда они плыли, оставался тих. Когда они высадились, им не попалось ни одного человека. Все силы турки действительно стянули в Грецию. Тяжелая перевязь, украшенная шестью пистолетами, осталась не потревоженной.
— Стройся! Вперед, шагом марш! — с удовольствием командовал своим маленьким войском на молдавском берегу однорукий генерал, когда еще только разгоралась первая заря. Он был в полной генеральской форме, с парадным палашом на боку.
Ипсиланти победным маршем вошел в Яссы, столицу Молдавского княжества. Теперь с ним были уже два брата — к Петру присоединился Георгий. Генерал был торжественно встречен тремястами вооруженных арнаутов [5], кричавших ему «ура!», князем Михаилом Суццо и русским консулом, местными сторонниками «Гетерии». Он тотчас принял начальство городом. В пламенной речи он призвал греков и молдаван к восстанию против турецких поработителей.
В городском соборе отслужили торжественную службу, митрополит освятил шпагу и знамя генерала. Все сопутствующие ему греки поклялись не брить бород, пока над Святой Софией в Константинополе не встанет крест.
Князь обосновался в старом дворце господарей Молдавии, откуда почти полвека правили его предки. С тех самых пор как деда князя, его тезку, главу гильдии меховщиков Стамбула, в тяжелые времена екатерининских войн, султан назначил правителем Молдавии. Впрочем, старый Ипсиланти не оправдал надежд султана, показал себя сторонником русских, за что казнен был турками, а его дети укрылись в России.
На следующий день из Бессарабии подошел князь Георгий Кантакузин с восмьюстами всадниками. Греки стали стекаться толпами под трое знамен Ипсиланти, из которых одно было трехцветным, на другом развивался крест, обвитый лаврами, с текстом «сим знаменем победиши», на третьем был изображен возрождающийся Феникс.
Известия о восстании достигли Одессы. Поднялось всеобщее волнение. В Одессе со времен екатерининских операций в Архипелаге скопилось множество эмигрантов. Старшее поколение их еще помнило, как они дрались с турками под знаменем адмирала корсаров Ламбро Качиони. Дух свободы воспылал. В лавках, на улицах, в трактирах — везде собирались толпы греков. Они продавали свое имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты. Сотни греков просили паспорта для выезда за границу к родственникам: на самом деле они ехали в войско Ипсиланти. Понтийских греков, выходцев с малоазийского побережья Черного моря, называвших себя «ромеос» в память о Византийской империи, у Ипсиланти собралось до четырех тысяч. Но были и уроженцы Эллады — из мятежной Мореи, некогда прозывавшейся Спартой, был прислан бывалый клефт-разбойник, эпирот, капитан Формаки.
Между тем Ипсиланти вызвал к себе угрюмого Василия Каравью.
— Что желаете, генерал-эфор? — спросил нежинский грек слегка развязно.
— Возьмешь две сотни людей и поезжай в порт Галац. Там, говорят, есть турки — разделаешься с ними, отрежешь крепость Брэилу от Дуная.
— Будет исполнено, князь, — Василий небрежно отдал честь и отправился готовить поход на порт Галац в дельте Дуная.
Генерал вызвал худощавого энергичного Пенда-Деку, своего помощника, в юности бежавшего из Турции (он получил воспитание в Москве, где его заметил Каподистрия):
— Ты езжай с Василием, присмотри за ним. Затем найди средство известить турок о резне.
— Все выполню, ваше высочество, — ответствовал Пенда-Дека.
После этого Ипсиланти отдал приказ готовиться к торжественному приему и балу в честь греческой революции.
Петр Ломоносов вернулся в Скуляны через несколько дней, чтобы взять новую партию оружия и боеприпасов для восставших. Первым делом он встретился с полковником Пестелем, нетерпеливо ожидавшим известий с того берега. От Пестеля как раз выходил подполковник Иван Липранди, как пояснил первый, занимавшийся почти тем же делом, что и он, но только в канцелярии наместника Новороссии графа Воронцова. Липранди очень интересовала обстановка в приграничных княжествах.
— Как ваше продвижение? — спросил полковник, здороваясь и пригласив Петра сесть.
— До сей поры стоим в Яссах, — сказал отставной майор, устало опускаясь на стул. — У нас уже настоящий двор, практически мы короновались греческой короной, титулы раздаем.
— Это общая слабость греков — любовь к мишуре. Они привыкли обманывать словами, и словами же обманываются сами. Надеюсь, что храбрости им это не убавит. — При этих словах Петр состроил кислую гримасу.
— Мы бездействуем. Только Василия Каравью послал брать Галац. Судя по всему, предстоит резня.
— Турки слишком долго угнетали православных, эксцессы неизбежны — это издержки восстания, — Пестель неопределенно качнул головой, а Петр вспомнил окончание беседы Ипсиланти с Юшневским.
— Да эти православные — сами разбойники, каких поискать. Один молдавский бандит Кирджали чего стоит… Да и сам князь… Велел арестовать валашского банкира Андра и потребовал от его семьи огромный выкуп…
— Ну, на войну нужны деньги, — ничуть не возмутился Пестель. — Правда, у него их и так немало — пять миллионов франков собрала «Этерия», да мы ему сколько всего передали… Пошло бы впрок… По мне, так ему бы двинуться безотлагательно на Бухарест, пока до Стамбула вести не дошли… Пришло известие из Валахии: Владимиреско собрал около семи тысяч людей и собирается идти на Бухарест. Если князь не двинется, он может опоздать. Молдаване и валахи не любят жадных греков. Жадные фанариотские [6] господари и сами их грабили, и позволяли это делать своим соотечественникам-торгашам. А так называемые русские консулы — суть те же греки: они должны были бы являться нашими политическими агентами при господарях, а на самом деле были у них на содержании. Да и своих-то бояр молдаване хуже турок ненавидят.
— Впрочем, Ипсиланти — все же греческий князь и боевой генерал, с этим не поспоришь. И если он первым войдет в Бухарест, Владимиреско вынужден будет присоединиться. Однако если он опоздает… то, не факт, что войдет вообще.
— Думаете, генерал послушает меня?
— Говорите с ним от моего имени.
— Хорошо… Да, вот еще. Он прокламацию выпустил для греков, вот русский перевод. — Петр достал из-за обшлага и протянул Пестелю листок. Полковник впился глазами в бумагу.
— …Необходимо единство… враг слаб… свобода греков… Боже, зачем это?! «Державная сила могучего государства окажет нам помощь»! — Пестель ударил кулаком по коленке. — Он нас компрометирует! Дивизия Орлова все равно останется стоять в Кишиневе, покуда война туркам не объявлена официально! Если листок дойдет до государя, он велит немедля порвать с восставшими! Ай да генерал! Чтоб его!
— Будем надеяться на лучшее.
— Ну, с богом.
Получив в арсенале очередную партию семнадцатимиллиметровых армейских ружей и патронов к ним, Ломоносов снова переправился на молдавский берег. На переправе его попутчиком неожиданно оказался тот самый подполковник Липранди. На другом берегу возвращения майора ожидали мобилизованные у местных жителей телеги-каруцы с огромными колесами, на которые он и нагрузил оружие. В Яссах их пути с Липранди разошлись, и встретились они лишь десятилетие спустя.
Сдав оружие на склад повстанцев, Петр отправился во дворец к Ипсиланти.
— Генерал-эфор отдыхает, — попытался остановить его свирепый арнаут, стоявший на часах. Но отставной майор молча взглянул на него с высоты своего роста, отодвинул в сторону небрежным движением руки и вошел, плотно затворив за собой дверь.
Через минуту послышались два мужских голоса, общавшиеся на повышенных тонах. Затем Ипсиланти вышел, нервно застегивая одной рукой мундир, и велел позвать своих приближенных — братьев, князя Георгия Кантакузина, Катагони, Сафьяноса, Формаки. Бодро и возвышенно князь объявил им:
— Господа, не время дремать — завтра мы идем на Бухарест!
— Ура! — закричали все, и их крик подхватили вооруженные добровольцы во дворе.
Петр держался скромно, на первые роли не лез.
Пока готовилось выступление, пришли вести из Галаца. Двести греков убили полтораста турок, шестьдесят из них были сожжены в доме, где они пытались скрыться. Ипсиланти одобрительно кивнул, получив это известие.
…Теперь армия восставших двигалась на юго-запад, к Бухаресту. Ипсиланти не торопился, повсюду рассылая своих эмиссаров с воззваниями. У Петра Ломоносова войско не вызывало восторга. Священная когорта представляла собой дисциплинированный батальон пехоты, боеспособны были и отряды наемников-арнаутов. Но прочие подразделения являлись в лучшем случае греческой милицией, вроде знаменитых клефтов. Остальное составляли разношерстные банды, воспламененные ненавистью к боярам и туркам и жаждой грабежа. Конница же была бог знает где навербованным разношерстным сборищем, возглавляемым русским полковником в отставке Георгием Кантакузином.

0

7

Глава 7

Лайбах

     
Тщетно старался полковник Пестель в своих донесениях дежурному генералу Главного штаба Арсению Андреевичу Закревскому убедить его в необходимости ввести в княжества русские войска.
…«По Божию вдохновению поднимаются греки свергнуть с себя четырехвековое иго… — читал Александр. — Более 200 адресов, подписанных более чем 600 000 имен лучших людей Греции, призвали меня стать в челе восстания. <…> Государь! Неужели вы предоставите греков их собственной участи, когда одним словом можете освободить их от самого чудовищного тиранства и спасти их от ужасов долгой и страшной борьбы? <…> Не презрите мольбы 10 000 000 христиан, которые возбуждают ненависть тиранов своей верностью нашему Божественному Искупителю. Спасите нас, государь!..» Это письмо было отправлено Ипсиланти из Ясс. Александр задумался. Слишком рано. Нельзя было выбрать худший момент, нежели этот… Русский царь еще находился в Австрии, в городе Лайбахе, который на славянском наречии звался Любляной. Только-только завершился конгресс держав Священного союза, посвященный борьбе с европейскими революциями. …Александр трезво оценивал ситуацию: британская борьба с континентальным противником, представленным теперь русско-французской симфонией, продолжается. Испанская революция — один из шагов в этом направлении. Восстание в Неаполе, где столь велико влияние британцев, также не могло быть случайностью — это был намек австрийскому императору. Намек на то, что случится с его империей, если он слишком серьезно отнесется к гарантиям Священного союза, вдохновленного русским императором, — и это укрепило позиции антирусской партии Меттерниха. Английский посланник Стюарт, который так удачно произвел во Франции замену прорусского правительства Ришелье на либеральный кабинет Деказа, был теперь в Вене — чтобы поддержать антирусскую линию Меттерниха. Если теперь выступить за греков открыто, — его обвинят в отказе от собственных принципов…
Когда бы чужой человек мог проникнуть в мозг императора, он увидел бы следующую комбинацию: Александр подвигнул восстание в Молдавии и Валахии, чтобы подтолкнуть события в Греции, создать себе возможность вмешательства на Балканах. Но сейчас оно играло роль отвлекающего маневра. А главный удар готовился совсем в другом месте: во Франции, где были подготовлены позиции для победы ультрароялистского кабинета. В поддержке ультрароялистской партии немалую роль играли католические религиозные деятели, в кругах которых действовали надежнейшие агенты. Укрепясь, этот кабинет должен был привести к власти нового короля, лояльного России, в отличие от неверного Людовика… Это была бы политическая победа, достойная того, кто одержал верх в Битве народов под Лейпцигом [8] и кто стремился определять и определял судьбы Европы… Одновременно он пересмотрел свою давнюю точку зрения на второстепенность флота, прежде находившую такую горячую поддержку у его английских друзей. И на архангельской и санкт-петербургской верфях были заложены новые суда, чтобы срочно пополнить боевой состав флота… Они могут в ближайшие годы потребоваться для действий на Средиземном море.
…Александр не ошибся в своих предположениях. Хитромудрый австрийский канцлер Меттерних, давний недоброжелатель России, стремился сколь возможно обуздать ее. Узнав о событиях в дунайских княжествах, высказал Александру свои соображения:
— Государь! Устроители этого мятежа хотят рассорить Россию с Австрией, которая стоит за сохранение в целостности Порты. Нет нужды, что речь заводят об освобождении христианского народа. С точки зрения политической без разницы, кто управляет, турки или греки, лишь бы только не господствовала революция и пропаганда!
Меттерних был не одинок. С той же позицией — о невозможности вмешательства в греческие дела — выступил и английский министр иностранных дел Кэстлери, известный меломан и танцор. Тот самый, что категорически возражал и против вторжения французской армии в революционную Испанию. Он делал ставку на Турцию как противовес России.
Единственным возможным союзником в греческом вопросе могла быть Франция, о чем император не замедлил переговорить с французским посланником Ле Фероннэ. Однако пока, после отставки сторонника России герцога Ришелье, рассчитывать было не на что. К власти пришел кабинет, ищущий интересов не в Греции, а в Египте, фактически независимом от турецкого султана. Выхода не оставалось, в шахматной игре приходилось жертвовать фигуру.

0

8

Глава 8

Тудор

     
Войско гетеристов шло к Бухаресту, столице Валахии, а с юга, из Олтении, или Малой Валахии, продвигалось другое — семитысячное — войско Тудора Владимиреску. Сто лет тому назад эта область за рекой Олт была уже отторгнута от турецких владений и на пару десятилетий присоединена к австрийской Трансильвании. В Вене это хорошо помнили. Основу тудоровых сил составляли его земляки-пандуры — воинственные уроженцы Олтении, в которой славянские корни сохранились наиболее из всех областей, составивших в будущем Румынию. Немалую роль играли и отряды наемников-арнаутов, отправленные против восставших боярами и перешедшие на сторону Владимиреску. И еще с ним шел отряд капитана Иордаки Олимпиота. Иордаки — храбрый и коварный разбойничий атаман, некогда хозяйничавший в районе горы Олимп, откуда и получил свое прозвище. Иордаки, головой своей обязанный вытащившим его из турецкой петли гетеристам, был их связью при Владимиреско. Люди Владимиреско грабили боярские усадьбы, уничтожали податные ведомости. В конце марта Владимиреско первым вошел в Бухарест. Четыре дня спустя неподалеку разбил лагерь и Ипсиланти.
В качестве посланца Тудора в лагерь Ипсиланти приехал Олимпиот, немолодой жилистый грек с ясными глазами прожженного обманщика. Он передал приглашение. Вожди должны были встретиться в Бухаресте, чтобы объединить свои силы, как было уже договорено заранее.
Торжественно встреченный, Ипсиланти с небольшим конвоем въехал в город. На главной улице Петр увидел выехавшего им навстречу Владимиреско. Расширяющееся кверху лицо сорокалетнего вождя пандуров было суровым, усы скобкой оттеняли небольшой волевой рот. На голове его была высокая папаха. Поздоровавшись, предводители сошли с коней, вошли в опустевший после бегства хозяина боярский дом и там, сев в большой горнице, начали переговоры.
Ипсиланти, сказав несколько высоких слов об эллинской свободе, выразил желание, чтобы Тудор подчинил свои отряды ему. Владимиреску возразил:
— Вы, греки, боретесь за свободу от турок. А мы, валахи, пандуры, боремся за свободу народа от кровопийц. Турки за морем. А кровь из народа в первую голову пьют богатые бояре да греческие господари и откупщики. Вот и выходит, что враг у нас разный. Вам, грекам, надо сражаться в Греции, а здесь — наше поле.
Ипсиланти, считавшего себя некоронованным королем княжеств, эта отповедь обескуражила.
— Мы, конечно, заключим военный союз, чтобы враги наши нас поодиночке не разбили, — сгладил неловкость Владимиреско.
После переговоров Ипсиланти имел приватную беседу с Иордаки.
— Как войско у Владимиреско?
— Преданы ему. Правда, у него заведена суровая дисциплина — как в регулярных войсках. Это многим не нравится, особенно арнаутам.
— Можно ли ожидать, что часть войска отойдет от него и присоединится ко мне?
— Пока он жив — вещь маловероятная…
Ипсиланти велел сформировать и вооружить в Яссах дополнительный отряд — тысячи полторы людей. Но удалось набрать только человек триста. Это говорило о трудностях с людскими резервами.
Шестой корпус русской армии придвинулся к границе, но стоял на месте и переходить на молдавский берег, на что в глубине души рассчитывал Ипсиланти, похоже не собирался.
Вскоре пришло письмо от русского государя, в котором он известил Ипсиланти, что русские войска не сдвинутся с места и что он и его братья будут исключены из русской службы и не должны возвращаться в Россию.
…Между тем до Стамбула дошли известия о восстании. Это нарушило спокойствие над зеркальным Босфором. Вскоре вышел султанский манифест, возбуждающий фанатизм мусульман. В Стамбуле обезоружили всех христиан. По мере того как удачно развивалось восстание, возбуждение народа росло.
…Барон Строганов, русский посланник, человек средних лет, приехал во дворец к Великому визирю Реис-Эфенди. Одутловатый властный турок принял его холодно. Строганов говорил с напором:
— Ваше превосходительство, я слышал, что назначены таборы янычар для похода в Молдавию и Валахию? Как это возможно, если по договору между нашими государствами войска Порты могут войти в приграничные княжества только в случае моего согласия? А я этого не дам, потому что будет резня православных жителей княжеств!
— Никто вас не спросит. Вы поддерживаете врагов Порты, даете им убежище. Другие государства по иному к нам относятся — приведу в пример Англию. Вам отныне запрещено выезжать из города…
Янычары, назначенные для выступления в княжества, начали буйствовать и резать в Стамбуле христиан. Чуть позднее пришло известие, что восстали греки Мореи (полуострова Пелопоннес). …В первый день Пасхи, 10 апреля, был повешен Константинопольский патриарх Григорий, родом из Мореи, из города Калаврати, в котором началось восстание, и три его митрополита. Толпа турок напала на стоявшие в порту русские суда, сорвала флаги и убила много матросов. Посланник Строганов возмущался тщетно. Драгоман русского посольства был казнен.
Английский посланник, лорд Странгфорд, внушал туркам, что русские боятся войны и следует решительно действовать против мятежников, не обращая внимания на существующую согласно мирному договору 1812 года протекцию России над княжествами. Англию считали союзницей.
Не откладывая, в Молдавию и Валахию отправили пашей с войсками. Турки высадились в дельте Дуная, близ русской границы, другой отряд двинулся с юга, из Болгарии, и третий десантировался в Констанце. С трех сторон они шли на Бухарест, и Ипсиланти отступил на северо-запад, в предгорный город Тырговиште, где чувствовал себя увереннее с военной точки зрения. В середине мая турки вошли в Бухарест.
В Морее греки устроили туркам резню. Но янычарам и башибузукам не надо было предлога для истребления греков, а заодно и попавшихся молдаван с валахами.
В этих условиях русский посланник в Вене граф Головкин сделал представление участникам Лайбахского конгресса:
Турецкое правительство не может примириться со своими подданными, будучи способно лишь к истреблению народа. Меж тем необходимо скорее усмирить разгоревшуюся революцию, пока не запылали и соседние края. По решению конгресса русские войска готовы сделать это. Корпуса уже стоят на границе, нужно только согласие держав.
Однако предложение графа Головкина было поспешно отклонено Меттернихом и графом Кэстлери. Меньше всего они хотели появления русских войск на Балканах.
Между тем война разгоралась…
Честолюбие и коварство — вот два качества, характерные для Иордаки Олимпиота. Он приехал вновь к Ипсиланти в его лагерь у Тырговиште, в предгорьях Карпат. После отхода из Бухареста между вождями углубился разрыв. Ипсиланти предполагал пробиваться через Балканы в Грецию, на соединение с армией повстанцев. Однако теперь Иордаки привез отказ Владимиреско пропустить гетеристов через Малую Валахию.
— Турки придут за вами и уничтожат мою Олтению, — сказал Тудор.
— Турки его обрабатывают, разделяют с тобой. Пока он жив, он не пропустит тебя, — сказал Иордаки князю.
— Что делать? — взглянул на него однорукий генерал.
— Ты должен убить его.
— Но как это сделать?
— Доверься мне. Я уговорю его встретиться и предам в твои руки. Но ты не должен оставить его в живых!
Иордаки, клянясь честным словом Ипсиланти, ручался за безопасность Тудора. Он уговорил его еще раз встретиться с генералом и найти возможные точки соприкосновения.
Как только Владимиреско выехал из лагеря, на него тут же набросились ехавшие с ним гетеристы во главе с Василием Каравли. Отбиваясь от них, он бросил тщетный взгляд на Иордаки и его людей — и, понял, что предан.
К вечеру связанного Владимиреско привезли в лагерь под Тырговиште.
— Ты предатель! — закричал на него Ипсиланти.
— Я защищаю свой народ, не греков, — ответил тот. Два бывших инородных офицера русской армии с ненавистью смотрели друг на друга.
— Казнить его. Только тихо, — приказал князь Александрос. Василий и двое его подручных в темноте вывели Владимиреско на берег речки Дымбовица и там зарубили саблями. Изуродованное тело бросили в реку.
Теперь можно было двигаться на Олтению. Часть людей Владимиреско, его пандуры и арнауты, перешли к Ипсиланти. А о гибели Тудора сложили грустную песню, которую запишет в Кишиневе молодой поэт Александр Пушкин, сосланый в то время в столицу Бессарабии.
Но содеянное ничего не могло изменить в судьбе восстания.

0

9

Глава 9

Изменники

     
Ломоносов отсутствовал в лагере, когда произошла расправа с Владимиреско. Он был в разведывательном рейде. Партизанская разведка теперь составляла главное занятие майора. Вернувшись, он был до крайности возмущен убийством вождя пандуров, что и позаботился немедленно высказать генералу в цветистых выражениях. А когда стоявший тут же Каравья схватился за саблю, молча вынул пистолет и взвел курок. Князю пришлось усталым голосом мирить своих сподвижников.
Наступившее лето приближало развязку. Петру с некоторых пор трудно было находиться в обществе Александра Ипсиланти. Ему не по себе становилось при виде угасшего взора вождя восставших. Слишком воспарил тот в своих мечтах, всерьез примерив греческую корону, и теперь, когда его отряды терпели одно поражение за другим, это надломило его веру. Его люди стали дезертировать. Самые преданные приближенные стремились потихоньку покинуть его лагерь.
Ломоносов снова отправился в рейд. Он взял с собой полуэскадрон, в котором осталось тридцать всадников, и помчался на юг. Четкого плана действий у него не было.
Чем дальше они продвигались в сторону Бухареста, тем меньше признаков жизни подавали придорожные деревни. Обнаружив, наконец, турецкие аванпосты, демонстрировавшие движение основной массы янычарских войск к западу от Тырговиште и таким образом предвосхищавшие замысел Ипсиланти, Петр решил возвращаться. Утомленный целым днем скачки, его отряд вынужден был заночевать в одной деревеньке, еще довольно далеко от пункта назначения. Они заняли корчму, вынудив корчмаря раньше времени распустить посетителей — крестьян, зашедших опрокинуть кружку водки.
Ночью Петру не спалось, и он в темноте вышел во двор. Несмотря на свои размеры, он двигался почти бесшумно в мягких турецких черевиках. Он поднял глаза к черному, бархатному южному небу с крупными звездами, вдохнул теплый воздух, очистившийся от дневной пыли. И подумал, как хочется жить и любить. Внезапно до его ушей донеслись голоса двух людей. С пятого на десятое он понял речь двух румын — за последние несколько месяцев ему не трудно было постигнуть азы их наречия с отменным знанием другого языка латинской группы — французского.
Корчмарь жаловался кому-то на несносных греков и русского.
— Почему бы тебе не выдать их туркам? Янычары уже тут, в доме старосты.
— Я ничего не знал о них.
— Теперь знаешь, помогай тебе бог, и сам себе помоги… — На этом говорившие расстались.
Петр быстро скользнул в дом и поднял своего лейтенанта, казака Сокиру:
— Тихо разбуди людей. Здесь турки. Задержите корчмаря, заседлайте коней. Я пойду разведаю, много ли турок и где они.
С этими словами он снова нырнул в ночь. Дом старосты нашелся довольно быстро. Там, единственное на всю деревню, тускло светилось окошко, затянутое бычьим пузырем.
Во дворе, загражденном тыном, действительно переминались с ноги на ногу и сидели с десяток турецких сипахи — кавалеристов, чьи лошади стояли возле кормушки. Но светящееся окно выходило не на двор, и Петр благодаря этому сумел к нему прислониться.
К его удивлению он услышал греческую речь, которую затем переводили на турецкий. Тут пахло предательством. Он вслушался внимательнее, стараясь припомнить все, чего нахватался за эти месяцы у своих товарищей-гетеристов.
Грек говорил следующее:
— …Он собирается дать решительное сражение. Прольется кровь, многие погибнут. Я предлагаю убить Ипсиланти, чтобы вы могли отправить его голову в Стамбул. А за это вы выпустите нас уйти за границу. Таким образом, вы достигните цели, а мы спасемся…
— …Часть пандуров надо выдать на расправу, одной головы мало. Вы уйдите ночью, а затем подойдут наши таборы…
— Хорошо, но каковы гарантии, что вы сдержите обещание…
Петр не стал ждать более. Он тихо возвратился в корчму, где уже дрожал корчмарь, туго спеленатый веревками. Кавалеристы задали своему начальнику нетерпеливые вопросы.
— Мы сейчас нападем на турок, это небольшой отряд и с ними какой-то предатель из наших рядов. Его я хочу взять живым. Поэтому — не стрелять до крайней возможности!
Выходим!
Молча они прошли по улице до той хаты, где сидели турки, незаметно окружили двор. По сигналу Петра двадцать его людей ворвались за тын, и тотчас раздались хриплые вскрики, звон сабель и глухие удары, поражавшие человеческие тела. В это время еще полдюжины кавалеристов, предводительствуемые Петром, вторглись в дом. В сенях они смяли часового и ввалились в просторную горницу.
Там, на колченогих табуретах и скамьях, сидели — справа янычарский полковник и толмач, а слева — гетерист, Ломоносов тут же вспомнил его имя — Алесандрос Колпакидис, и еще один, которого Петр вспомнить не смог. Между ними на столе горела дрянная масляная лампа. Тут же были еще трое или четверо турок в янычарских мундирах. Они с яростным криком вскочили, отшвыривая табуреты и выхватывая ятаганы и пистолеты. Янычарский ага тоже выхватил пистолет, между тем как греческие предатели оставались недвижимы, точно громом пораженные. Но в руках ворвавшихся также были пистолеты, грянули выстрелы, и комната заволоклась пороховым дымом. Послышались тяжелое падение пораженных тел, крики и божба раненых. Петр стрелял в грудь янычарского полковника. Кто-то ломанулся через нападавших, его зажал под мышкой Петр и оглушил ударом пистолетной рукоятки. Кого-то пронзили саблей или ятаганам, послышалась возня.
Дым быстро развеялся, улетучившись через окошко, выбитое кем-то выпрыгнувшим наружу. На полу лежали несколько трупов в янычарских мундирах и один гетерист. На другом ломоносовском кавалеристе верхом сидел янычар и с безумным видом продолжал тыкать в него ятаганом. Его тут же закололи саблями. Петр держал под мышкой обеспамятавшего предателя Колпакидиса, которому выбил глаз пистолетом. Второго предателя не было — вероятно, он и выскользнул через окно.
Взвалив пленника на плечо, Петр выскочил на улицу, за ним остальные. Во дворе, вытирая окровавленные сабли, стояли пятнадцать уцелевших гетеристов. Бойцы выскочили на улицу, где к ним присоединились те пятеро, которых оставил Ломоносов охранять свои тылы. Они волокли с собой второго греческого изменника, бледного от страха.
Весь отряд с лошадиным топотом помчался в сторону корчмы, где стояли их кони. И вовремя! Из темноты донесся гомон и топот янычар, бежавших на помощь своим на звук выстрелов. Но, увы, — они опоздали. Ну и вой же поднялся, когда они увидели начальников убитыми, а греческих изменников исчезнувшими! Наверное, поклялись не брать в плен ни одного грека (да они этого и так не делали).
Люди Петра успели вскочить на коней и забросить пленников на седла тех скакунов, чьим хозяевам они больше не понадобятся. Топот янычар быстро приближался к корчме, они уже подбегали с ятаганами в руках, когда ворота распахнулись, засверкали огоньки и грянул стройный пистолетный залп. Толпа всадников вырвалась из ворот, рубя кого и куда попало, и мгновенно исчезла в темноте.
Уже давно перевалило за полдень, когда качающиеся в седлах от усталости всадники Ломоносова достигли своих аванпостов. Он сразу повел пленников в штаб Ипсиланти. Там он кратко изложил результаты разведки, а затем выразительно описал историю пленников.
Ипсиланти все выслушал, затем он показал пальцем на пленников и велел их увести.
— Что вы хотите с ними делать?
— Мы будем их судить…
— Ты убил героя, а теперь не желаешь казнить трусов, потому что они твои соплеменники? — разгадал Петр колебания генерала.
Ипсиланти передернуло, затем, не поднимая глаз, он вызвал Каравли и велел:
— Немедленно расстрелять предателей.
— Мы не узнаем их сообщников? — удивленно спросил Ломоносов.
— Зачем? Скоро сражение — договоренностей с врагом у них нет, и они принуждены будут защищать свою жизнь, сражаясь вместе с остальными либо дезертировав, — сказал Ипсиланти. Предатели были казнены…

0

10

Глава 10

Битва

     
Битва в Драгошанах состоялась через день. Двигавшиеся на запад войска гетеристов натолкнулись на турецкие аванпосты. Решено было дать генеральное сражение. Часам к десяти утра войска выстроились на равнине. Впереди, в полутора верстах, виднелись полки янычар. После диверсии, устроенной Петром, османы были настороже и не хотели начинать первыми. Тогда Ипсиланти сам двинул войска вперед. Ломоносов видел, что начальник конницы князь Кантакузин еле сидит в седле. Вероятно, полковник переусердствовал, успокаивая расшалившиеся нервы, которых не было у него на Бородинском поле. Возможно, он хорошо оценивал, чем может окончиться битва с двукратно превосходящим противником. Сам Ломоносов возглавил отряд конницы, стоявший на правом фланге. Но Петр не успел ничего предпринять, так как запела труба к атаке. Конница устремилась на янычар. Навстречу им ринулись многочисленные всадники-сипахи и конные янычары. Стычка была короткой, греки не выдержали и опрокинулись в бегство. Начальник не был способен отдать никаких здравых команд. Петр, видя, что дело проиграно, отмахиваясь палашом, с частью своего отряда стал пробиваться к стоящей в центре Священной дружине.
Между тем янычары, увидев, что греческой кавалерии им больше нечего опасаться, всеми силами ударили на пехотные построения, в центре которых находилась Священная дружина. Полки пандур и отряды гетеристов не выдержали удара янычарских отрядов и побежали. Только Священная дружина, дав два залпа, встретила янычар в штыки. Но напор турок не ослабевал, они быстро уничтожили большую часть упрямых бойцов. Вот-вот должен был обрушиться завершающий удар, под которым пала бы последняя горстка израненных людей, обступивших греческое и трехцветное знамена.
Но тут случилось то, о чем долго после еще рассказывали старые янычары молодым в своих стамбульских казармах.
Громадный всадник на могучем коне с фланга врезался в толпу янычар во главе небольшого отряда казачьей кавалерии и бегущей следом пехоты. Его кавалеристы как железный таран рассекли отряд бунчужных шапок. Янычары сражались ятаганами — прекрасными изогнутыми клинками с внутренним лезвием, наследниками египетских мечей и кописов конницы Александра Великого, отличным оружием для рубящего удара. Однако делать колющий выпад ятаганом гораздо труднее, а именно такой удар нужен для отражения пехотинцами атаки всадников, в чем янычарам тут же пришлось убедиться на собственном печальном опыте.
Гигант рубил янычар громадным палашом и непрерывно стрелял в них из пистолетов, которых только на его неохватной груди висело шесть штук. Под этим нажимом потрепанные предыдущим боем турки стали откатываться, теряя убитых. Напавший отряд отрезал турок от остатков Священной дружины. При этом большая часть людей Ломоносова осталась на поле боя. Прикрытые ими от рокового удара янычар, уцелевшие герои сумели отойти и спасти знамя.
Совершив это нападение и убедившись, что остатки гвардии Ипсиланти спасены, Ломоносов приказал отступать. Он едва не столкнулся лоб в лоб с подошедшим к месту боя отрядом Иордаки Олимпиотиса, который тут же присоединился к общему бегству.
Остатки повстанческой армии отходили в полном беспорядке. Вечером Петр нашел Александра Ипсиланти в состоянии полной прострации, сидящего возле маленького костерка, глядя в пламя.
— Господин генерал, дело проиграно, нам надо уходить, — сказал ему Ломоносов.
— Как, бросить мое дело? — с остатком пафоса сказал Ипсиланти.
— Оно уже не твое! — сказал, неожиданно появляясь из тьмы, Олимпиот. — Я теперь до конца буду турок резать, а ты, почтенный князь, дергай в Австрию. Иначе, ходят разговоры, твоей головой с янычарами расплатиться хотят…
— Я не останусь с этими трусами, — тут же с пренебрежением отозвался генерал о своих сподвижниках, кто еще этим утром умирал за него. Побледневшему Ипсиланти помогли сесть на коня, с ним были его брат Георгий и несколько приближенных.
— А как же вы, турки будут вас искать, — обратился он к Петру.
— У меня только одно отечество. Я буду пробираться туда.
Ипсиланти перешел Карпаты и пересек венгерскую границу. Там адъютант австрийского генерал-губернатора дал ему паспорт для проезда через Гамбург. В нем он был поименован русским купцом. Однако в Венгрии он был схвачен, и император Франц-Иосиф на шесть лет дал ему убежище в одном из своих замков.
Остатки армии гетеристов разделились на два войска: один отряд в восемь сотен людей возглавил Иордаки Олимпиот, другой, семьсот человек, во главе с Георгием Кантакузином, начал движение к русской границе. Отчаявшиеся повстанцы дрались как звери. В середине июля Священная дружина вышла к русской границе, Кантакузин перешел в карантин на русской стороне, но другие уцелевшие вожди гетеристов — Николай Кантагони, Георгий Сафьянос, Георгий Мано, решили дать бой. С семьюстами бойцами они стали спиной к Пруту и сразились с пятнадцатитысячным турецким войском. Турки не решались применить орудия ввиду близости российской границы, резались ятаганами, а верные им казаки-некрасовцы кололи пиками. Битва окончилась гибелью вождей гетеристов, человек шестьсот оставшихся в живых перешли в русский карантин.
Уцелели Мано и Каравья. Но Ломоносова с ними не было…
Примерно в то же время через карпатские предгорья, вдоль австрийской границы на истощавшей лошади ехал рослый путник в изорванном рединготе. Уже оставалось не так много пройти до русских рубежей. Внезапно навстречу ему выехал австрийский поручик во главе пикета из полудюжины улан и спросил, куда он направляется.
Путник, удивленный появлением австрийцев в Молдавии, ответил, что в Россию.
Не согласится ли незнакомец проводить его в австрийскую крепость? — спросил офицер.
Путник ответил, что ему очень не хочется видеть сиротами семьи доблестного офицера и всех его храбрых солдат. Он открыл перевязь на груди, в которой торчало шесть пистолетов и еще пара выглядывала из седельных кобур. Два из них вдруг оказались в его руках со взведенными курками. Путник выжидательно улыбнулся. При виде такой любезной настойчивости офицер приподнял шляпу и вежливо пожелал незнакомцу счастливой дороги.
Тем же вечером отставной русский офицер пересек границу Отечества, возвращаясь, по его словам, с целебных вод, где провел полгода.
С некоторым сожалением, примерно два месяца спустя, он прочел в газете о том, что храбрый вождь повстанцев, Иордаки Олимпиот, был предан и, окруженный турецким войском, погиб, защищаясь, вместе с семьей, в монастыре Секу, зажженном янычарами. Так окончилось это восстание, хотя его сполохи не год, не два еще бродили по княжествам.
Турки, пойдя навстречу пожеланиям бояр, стали назначать господарей княжеств из природных молдаван и валахов.
Но примерно в тот июньский день, когда случилась несчастная битва в Драгошанах, на другом конце пока еще турецкой империи, в Морее, в Греции высадился Дмитрий Ипсиланти, офицер русской службы и член Гетерии. Он принял на себя, именем своего брата, руководство восстанием. Правда, признали его не все. Лишь несколько лет спустя смерть виднейшего вождя восставших, лорда Байрона, позволила ему стать действительным главнокомандующим армии повстанцев. Но борьба греков за независимость разгоралась. Турки, отвлеченные восстанием в дунайских княжествах, не сумели его загасить.
Но Иоаннис Каподистрия пока вынужден был удалиться в бессрочный отпуск для поправки здоровья.
…«Дорогая Марья Николаевна! С легкой руки вашего батюшки принял я участие в неких приключениях по ту сторону бессарабской границы. Не раз дело шло о смерти, но я всегда помнил сияние ваших глаз и красоту ваших рук. Мне не надо открывать медальон с вашим портретом, чтобы увидеть вас въяви. Однако повременю некоторое время приезжать в наши места. Засим кланяюсь и нежно целую ваши руки и все, что выше.
Ваш Петро».
Прочитав это письмо, Мария Жукова опустила голову на руки и заплакала.

0


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"