ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Муравьёв Александр Николаевич


Муравьёв Александр Николаевич

Сообщений 1 страница 10 из 29

1

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ МУРАВЬЁВ
   

https://img-fotki.yandex.ru/get/53301/199368979.14/0_1af40f_f16421fd_XXXL.jpg

Ф.А.Тулов. Портрет Александра Николаевича Муравьева. 1820-е


(10.10.1792-18.12.1863).

Отставной полковник Гвардии генерального штаба.

Отец — общественный деятель, основатель Московского учебного заведения для колонновожатых генерал-майор Николай Николайевич Муравьёв (15.9.1768 — 20.8.1840), мать — Александра Михайловна Мордвинова (1770 — 1809). Воспитывался дома. В службу вступил из студентов Московского университета колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части — 1.3.1810, подпоручик — 14.9.1810 с назначением состоять «при исправлении подробной карты России», с осени 1810 по январь 1811 находился на съемках в Волынской и Киевской губернии, состоял при генерал-квартирмейстере 1 западной армии — с марта 1812, в июне поступил в 5 корпус, участник Отечественной войны 1812 (Бородино — награжден орденом Анны 4 ст., Тарутино, Малоярославец, Красное, за взятие Вязьмы получил золотую шпагу за храбрость) и заграничных походов (Бауцен, Кульм, откомандирован в корпус Платова — 11.9.1813, Лейпциг, Фер-Шампенуаз, награжден орденами Владимира 4 ст с бантом и Анны 2 ст , прусским орденом За заслуги и знаком прусского железного креста — Кульмским крестом, баварским орденом Максимилиана, австрийским орденом Леопольда), поручик — 16.3.1813, штабс-капитан — 2.11.1813, переведен в Гвардии генеральный штаб — 18.1814, капитан — 20.8.1814, полковник — 7.3.1816, обер-квартирмейстер при 1 резервно-кавалерийском корпусе, начальник штаба гвардии отряда во время пребывания гвардии в Москве в 1817 — 1818. Арестован по приказу Александра I за неисправность унтер-офицеров на крещенском параде — 6.1.1818, в знак протеста подал в отставку и уволен от службы — 7.10.1818. Масон, член ложи «Елизаветы к добродетели» (конец 1810) и ложи во Франции (1814), ложи «Трех добродетелей» (с 1816, в июне 1817 — августе 1818 ее наместный мастер). За женой в Волоколамском уезде Московской губернии в с. Ботове с деревнями 600 душ, приобретенных в долг после свадьбы и заложенных в Опекунском совете, в 1826 имели около 100 тысяч долга.
Член преддекабристской организации «Священная артель», основатель Союза спасения, член Военного общества и Союза благоденствия до мая 1819 (член Коренного совета, некоторое время руководил Московской управой).
Приказ об аресте — 5.1.1826, арестован в с. Ботове Волоколамского уезда — 8.1.1826, доставлен в Петербург на главную гауптвахту — 13.1.1826, 14.1 переведен в Петропавловскую крепость («присылаемого Муравьёва, отставного полк[овника], посадить по усмотрению, содержа хорошо») в №17 куртины между бастионами Екатерины и Трубецкого, затем содержался на лабораторном дворе в №19.
Осужден по VI разряду и по конфирмации 10.7.1826 сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Отправлен из Петербурга в Якутск — 28.7.1826, предписано было «отправить с фельдъегерем, наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже» (жене, решившей разделить его участь, запрещено ехать вместе с мужем и разрешено только отправиться за ним вслед), прибыл в Ялуторовск — 28.8.1826, по ходатайству тещи кн. Е.С. Шаховской (27.9.1826) место ссылки было изменено на Верхнеудинск (был уже отправлен из Иркутска в Якутск, но возвращен с дороги), прибыл в Верхнеудинск — 24.1 1827, разрешено по его ходатайству вступить в гражданскую службу (объявлено 30.11.1827), представление генерал-губернатора А.С. Лавинского о назначении при нем чиновником по особым поручениям отклонено, назначен городничим в Иркутск — 19.1.1828, вступил в должность — 23.4.1828, представление Лавинского о назначении председателем Иркутского губернского правления отклонено Николаем I — 10.10.1829, статский советник с назначением на эту должность — 11.7.1831, назначен председателем Тобольского губернского правления — 25.6.1832, прибыл в Тобольск — 28.10 и исправлял должность тобольского гражданского губернатора с 30.10.1832. Вследствие конфликта с генерал-губернатором И.А. Вельяминовым перемещен в Вятку председателем уголовной палаты — 21.12.1833, переведен председателем Таврической уголовной палаты — 25.5.1835, в 1837 в отсутствие гражданского губернатора несколько раз выполнял его обязанности, из-за конфликта с генерал-губернатором гр. М.С. Воронцовым переведен на должность гражданского губернатора в Архангельскую губернию — 6.11.1837. В связи с делом о крестьянских волнениях в Ижемской волости уволен от должности без прошения с запрещением жить в этой губернии — 7.6.1839, причислен к Министерству внутренних дел — 15.4.1843, назначен членом Совета министров — 16.2.1846, выполнял поручения по ревизии ряда губерний, действительный статский советник —18.9.1848. По его просьбе вновь зачислен на военную службу и переименован в полковника Генерального штаба — май 1851, член Военно-ученого комитета по отделению Генерального штаба, командирован в Варшаву в распоряжение командования 1 и 2 гренадерских корпусов — июль 1854, состоял при Главном штабе действующей армии — с августа 1854, назначен исправляющим должность начальника штаба 2 пехотного корпуса — 7.1.1855, генерал-майор — 27.3.1855, участник Крымской войны, в отпуске для лечения катаракты — с 28.7.1855, нижегородский военный губернатор — 10.9.1856. Активно участвовал в подготовке освобождения крестьян, принадлежал к левому крылу либерального дворянства, генерал-лейтенант — апрель 1861, уволен от должности и высочайшим приказом назначен сенатором с переводом в Москву — 16.9.1861. Умер в Москве, похоронен в Новодевичьем монастыре.
Мемуарист.

Жены:
первая — с 29.9.1818 кж. Прасковья Михайловна Шаховская;
вторая — с 1841 ее сестра кж. Марфа Михайловна (20.12.1799 — 1885).
Братья:
Николай (известный как Муравьёв-Карский, 14.7.1793 — 18.10.1866), член Священной артели, генерал-адъютант, генерал от инфантерии;
Михаил, Андрей (30.4.1806 — 13.8.1874), чиновник Синода, церковный писатель; Сергей (14.4.1809 — 16.8.1874);
сестра — Софья (1804 — ум. до 1826), девица.

ВД, III, 7-36; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 119.

2

Алфави́т Боровко́ва

МУРАВЬЕВ Александр Николаев

  Отставной полковник Гвардейского Генерального штаба.

Был в числе основателей общества. В 1817 году по его предложению и в его доме происходило совещание, когда Якушкин вызвался покуситься на жизнь покойного императора. Между тем, как в 1818 году занимались в Москве составлением Устава, он приготовлял новых членов и весьма многих привлек в Союз благоденствия. В 1819 году с сильным раскаянием в своих заблуждениях удалился от общества и убеждал других последовать его примеру. Получив тогда же уверение, что общество уже не существует, он оставался в сей уверенности и ничего последующего затем не знал.

По приговору Верховного уголовного суда осужден, по уважению совершенного и искреннего раскания, к ссылке на житье в Сибирь, не лишая чинов и дворянства.

3

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ МУРАВЬЁВ

Старший сын Николая Николаевича – Александр (10.10.1792 – 18.12.1863), полковник гвардейского Генерального штаба, один из создателей преддекабристской Священной артели, раннедекабристских тайных обществ Союза спасения, Военного общества, Союза благоденствия.

Получив основательное домашнее воспитание и образование, продолжил обучение в Московском университете, который окончил в 1810 г. В марте того же года вступил в службу колонновожатым в свиту е.и.в. по квартирмейстерской части.

Первые жизненные уроки молодой офицер получил, участвуя в геодезических работах в западных губерниях – Волынской, Киевской, Подольской. Там он воочию наблюдал противоречия тогдашней российской действительности: рост помещичьего землевладения за счёт сокращения крестьянских наделов или даже попыток вообще отобрать у крестьян землю, что приводило к крестьянским протестам и открытой борьбе с помещиками.

В указанных губерниях волнения крестьян активно проходили как раз в этот период, в 1810 – 1811 гг. Уже тогда мысль А.Н. Муравьёва искала ответы на трудные жизненные вопросы, формировала политическую идею о необходимости глубоких государственных преобразований.

Сходные взгляды на российскую действительность он встретил у своих кузенов – Артамона Муравьёва, Матвея и Сергея Апостолов, родного брата Николая и их друзей – братьев Колошиных, Перовских, Михаила Орлова, Ивана Бурцова и других. Молодые люди спорили, читали произведения французских энциклопедистов, самообразовывались.

Как отметили исследователи жизни и деятельности А.Н. Муравьёва - Ю.И. Герасимова и С.В. Думин - у них росла и крепла та духовная близость, «та общность интересов и стремлений, которые привели потом этих юношей в тайные декабристские общества».

В Отечественной войне 1812 года Александр - с первых дней и до взятия союзниками Парижа. Его послужной список богат названиями населённых мест России и Европы, в освобождении которых он участвовал (Гриднев, Витебск, Островная, Смоленск, Бородино, Тарутино, Малоярославец, Вязьма, Дорогобуж, Красное и далее до Березины; Бауцен, Лейпциг, Сансе, Вильневле-Руа, Сезанн, Фер-Шампенуазе, Арси-сюр-Об, Париж); воинскими званиями от подпоручика до капитана; наградами отечественными и иностранными (за Вязьму награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость»).

Во время Бородинской битвы А.Н. Муравьёв состоял при главнокомандующем 1-й армией Барклае-де-Толли «во всё продолжение сражения» и, как он сам позднее описал события в своих «Автобиографических записках», находился в самой гуще боя в центре русской позиции: «Я видел эту ужасную сечу, весь день присутствовал на ней, был действующим лицом, употребляем был Барклаем-де-Толли, при котором весь день находился и исполнял его приказания».

Участие в европейском походе русской армии позволило Александру увидеть иную жизнь народа, чем в России, а после возвращения на родину осенью 1814 г. - сделать сопоставления и очень чёткие выводы о несправедливом и исторически отжившем общественном и государственном строе Российской империи.

Особенно тяжёлое впечатление оставляла жизнь крестьян: всеобщее разорение, незасеянные поля, нищета и убожество их жизни при сытости и барстве помещиков. Устройство царского самовластья было просто ужасающим, ибо оно позволяло временщику Аракчееву единовластно распоряжаться судьбами миллионов людей.

Политическое сознание А.Н. Муравьёва требовало выхода. Единомышленники были здесь, рядом. Их, передовых образованных дворян, также как и Александр Николаевич прошедших горнило войны, возмущало состояние дел в самой России. И уже не нужно было предпринимать каких-то особых усилий, чтобы составить сообщество патриотов, одинаково мыслящих и чувствующих. Так и возникла Священная артель из молодых офицеров Генерального штаба. И она была не единственной. Во многих полках гвардии и армии (например, в Семёновском гвардейском полку; во 2-й армии) стали образовываться подобные сообщества – артели. При этом главным мотивом была отнюдь не бытовая сторона (объединение ресурсов для более удобного и приемлемого существования), а жажда духовного общения, чтение произведений европейских мыслителей, обсуждение острых вопросов современности. В этих артелях оттачивалось политическое сознание прогрессивной дворянской военной молодёжи.

И не только военной. Вот замечательное свидетельство И.И. Пущина, лицейского друга А.С. Пушкина: «Ещё в лицейском мундире я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьёвы (Александр и Михайло), Бурцов, Павел Колошин и Семёнов… Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком; я сдружился с ними, почти жил в нём» (курсив наш - М.С.)[14]. Ему вторит И.Д. Якушкин: основными темами бесед в артели были «главные язвы нашего отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами, которых служба в течение 25 лет почти каторга; повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще».

Логика развития политического сознания молодых артельщиков привела их к созданию тайного общества с вполне оформившейся целью – борьбы против самодержавия и крепостничества со всеми вытекающими отсюда последствиями: установлением представительного правления, освобождением крестьян и модернизацией всего политического и общественного и экономического строя. Так, 9 февраля 1816 г. составилось раннедекабристское тайное общество - Союз спасения. Инициатором и организатором его стал Александр Николаевич Муравьёв.

Авторитет его среди офицеров гвардии был велик. Об этом есть свидетельства многих декабристов, в частности, С.П. Трубецкого: А.Н. Муравьёв – «человек с пламенным воображением, пылкою душою», способствовал становлению их свободомыслия и вступлению в тайные политические общества. А вот свидетельство более позднего времени – М.А. Бакунина, будущего теоретика анархизма, с которым декабрист познакомился в Москве в 1838 г.: «Я подружился с Александром Николаевичем Муравьёвым в настоящем и полном смысле этого слова: мы сошлись с ним в том, что составляет сущность наших двух жизней; разница лет исчезла перед вечной юностью духа <…>Он – редкий, замечательный и высокий человек».

Его высокая образованность, военный талант, ответственность и преданность служебному долгу обеспечили ему достижения раннего, в 23 года, воинского звания полковника. Он, как магнит, притягивал к себе лучших людей России. Достаточно назвать имена тех, кто составил ядро первой декабристской организации – Союза спасения: Никита Муравьёв, Сергей и Матвей Муравьёвы–Апостолы, С.П. Трубецкой, И.Д. Якушкин, П.И. Пестель, М.Н. Новиков (племянник знаменитого в России просветителя Н.И. Новикова), Михаил Лунин, генералы М.Ф. Орлов и князь П.П. Лопухин, статский советник Николай Тургенев, И.И. Пущин, полковники Фёдор Глинка и Павел Грабе, братья Перовские и Шиповы.

Уже на следующий, 1817 год, Союз спасения готовился к активизации действий, направленных на осуществление целей Общества. Дело было связано с концентрацией гвардии в Москве и прибытии туда самого императора Александра I. Готовилось празднование 5-й годовщины окончания Отечественной войны 1812 года. Весь царский двор, император и гвардейский корпус были в Москве. Корпус был размещён в Хамовнических казармах, там же – квартиры многих офицеров, в том числе и А.Н. Муравьёва. В самом корпусе большинство офицеров – участники Союза спасения. Такая концентрация оппозиционных правительству сил в старой столице создавала удобный прецедент для постоянных сборов, совещаний, уточнений стратегии и тактики тайного общества. Фактически все находились в состоянии крайнего возбуждения и жажды деятельности.

Ситуация обострилась, когда из Петербурга Александр Муравьёв получил письмо от С.П. Трубецкого, в котором декабрист извещал Общество о готовящемся со стороны царя акте присоединения к Царству Польскому литовских, белорусских и украинских земель и переносе столицы в Варшаву. Письмо вызвало всеобщее возмущение. Патриотические чувства гвардейцев были уязвлены. А.Н. Муравьёв выразил общее настроение словами: «Для отвращения бедствий, угрожающих России, необходимо прекратить царствование императора Александра». Здесь же он предложил «бросить жребий, чтобы узнать, кому выпадет нанесть удар царю».

Как вспоминал позднее И.Д. Якушкин, «…меня проникла дрожь…, и я отвечал, что они опоздали, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести…Я решился по прибытии императора Александра отправиться к Успенскому собору с двумя пистолетами, и когда царь пойдёт во дворец, из одного пистолета выстрелить в него и из другого – в себя. В таком поступке я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих».

О своей готовности убить Александра I заявили и другие декабристы – А.З. Муравьёв, Ф.П. Шаховской и сам А.Н. Муравьёв. Однако на следующий день, по здравом рассуждении все увидели бесперспективность этого акта: небольшая группа заговорщиков, не имевшая поддержки в широких общественных кругах, вряд ли могла заставить нового царя принять их требования об уничтожении крепостного права и введении конституции.

Члены Союза спасения хорошо осознали, что при их малочисленности невозможно решать поставленные грандиозные задачи по переустройству России. Тогда руководство Союза спасения приняло решение о роспуске Общества и создании новой, имеющей более широкую общественную базу, организации. Но, чтобы не терять времени, было решено создать промежуточную организацию – Военное общество.

По воспоминаниям И.Д. Якушкина, «У многих из молодёжи было столько избытка жизни при тогдашней её ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством, и потому не мудрено, что все порядочные люди из молодёжи, бывшей тогда в Москве, или поступили в Военное общество, или по единомыслию сочувствовали членам его». Главным организатором Военного общества был Александр Николаевич Муравьёв.

Вскоре, в самом начале 1818 г., Александр Муравьёв, Михаил Фонвизин, Пётр Колошин, Фёдор Шаховской организовали новое тайное общество – Союз благоденствия. Александр Муравьёв написал и устав Общества – «Зелёную книгу» с двумя частями. Первая часть документа, адресованная всем членам организации, «указывала на необходимость использования всех возможностей для развития передового общественного мнения и для уменьшения тяготевшего над Россией зла». Вторая часть – «сокровенная», предназначалась руководящему ядру Общества и всем руководителям отделов Союза благоденствия – «управ». Она-то и содержала главную цель новой декабристской организации – введение Конституции или законно-свободного правления (с 1820 г. – Республики). Наиболее мощными по составу и делам были три управы Союза благоденствия - Московская, Петербургская и Тульчинская на Юге, во 2-й армии.

Александр Муравьёв был членом Коренного совета, возглавлял Московскую управу Союза благоденствия и многое сделал для распространения идей новой декабристской организации и приёма в неё большого числа новых участников.

Сильной стороной деятельности Союза благоденствия было распространение идеи о силе общественного мнения. Практическая сторона идеи означала, что все участники данного Общества должны добиваться по военной и гражданской части наиболее видных и руководящих постов, быть образцовыми и видными чиновниками, воспитывать юношество так, чтобы выросли «истинные сыны Отечества»; заботиться о «человеколюбивых заведениях» - больницах, сиротских домах; бороться за победу справедливости и искоренение злоупотреблений; способствовать развитию промышленности, сельского хозяйства, торговли; стремиться к освобождению крестьян.

Формирование общественного мнения, с точки зрения Александра Муравьёва и других декабристов, могло стать тем рычагом, которым можно было руководить историей. В связи с этим «Зелёная книга», по свидетельству А.Н. Пыпина, определила для всех участников Общества четыре «главных отрасли деятельности»: 1) человеколюбие, 2) образование, 3) правосудие, 4) общественное хозяйство . Слабой же стороной этого проекта были значительные сроки достижения поставленных задач – 25 – 50 лет. Декабристы же «болели» военной революцией, однако для многих из них, в частности для Александра Муравьёва, и этот, эволюционный, путь был вполне приемлемым.

Такая полярность взглядов декабристов породила неоднозначную оценку самого Союза благоденствия в отечественной историографии. Так, М.Н. Покровский считал эту декабристскую организацию «пёстрой кучей болтающих интеллигентов» и делал вывод о недопустимости смешения Союза благоденствия с заговором декабристов. Н.М. Дружинин разделил эту точку зрения: «Новый устав (т.е. «Зелёная книга») ликвидировал революционное наследство «Союза истинных и верных сынов отечества» - он создавал мирное полулегальное общество, призванное содействовать правительству в сфере благотворительности, образования, правосудия и общественного хозяйства. Принцип активного революционного действия заменялся идеей широкой, но мирной пропаганды…».

Однако М.В. Нечкина считала, что с такой оценкой Союза благоденствия согласиться нельзя. С.Б. Окунь поддерживает точку зрения исследовательницы: «…было бы неверно оценивать Союз благоденствия, исключительно исходя из положений первой части «Зелёной книги». В рамках этой организации, под прикрытием весьма ограниченной программы проходил активный процесс дальнейшего развития русской революционной мысли. Об этом наглядно свидетельствуют попытки создания второй части «Зелёной книги», где должны были быть чётко сформулированы политические цели и тактические принципы, призванные не только подготовить общественное мнение к предстоящим изменениям общественных порядков, но и обеспечить проведение таковых. Дальнейшим шагом в развитии декабристской мысли в Союзе благоденствия явилось зарождение и попытки программного оформления идей республиканизма».

В судьбе же самого А.Н. Муравьёва произошли крутые изменения: в мае 1819 г. он заявил о выходе из Союза благоденствия, передав товарищам все документы Коренной управы. Кроме того, он подал прошение об отставке из гвардии.

Это событие взволновало, даже возмутило декабристов и вызвало много противоречивых толков и попыток понять и объяснить его. И.Г. Бурцов, И.Д. Якушкин винили в этом жену Александра. Он женился в сентябре 1818 г. на княжне П.М. Шаховской (1788–1835), женщине весьма религиозной и приведшей якобы мужа к мистицизму.

Было одно обстоятельство, задевшее честь и достоинство А.Н. Муравьёва, которое сыграло не последнюю роль в судьбе декабриста. Об этом свидетельствует письмо Александра брату Николаю от 31 января 1818 г. Александр сообщил, что во время крещенского парада, устроенного императором Александром I в Москве, четыре унтер-офицера совершили ошибки, а царь совершенно незаслуженно наказал за них А.Н. Муравьёва, посадив на гауптвахту.

Полковник, начальник штаба гвардейского отряда, находящегося в Москве, прослужившего восемь лет с честью и отличием, бывший в походах, в 50–ти и более сражениях, - он был оскорблён и подал в отставку. Желал получить удовлетворение от императора публичным его извинением: «Я сего последнего желаю не ради моего возвышения, но ради чести моей, которая оскорблена, страждет и не иначе восстановлена быть может, как когда в общем мнении меня оправдают».

Исследователи жизни и деятельности А.Н. Муравьёва Ю.И. Герасимова и С.В. Думин считают, что мировоззренческий кризис Александра был вызван совокупностью причин: религиозностью, унаследованной от матери и развившейся под влиянием масонства; семейными обстоятельствами – женитьбой и хозяйственными заботами; оскорблением со стороны императора; преувеличением роли «общественного мнения» в деятельности Союза благоденствия. Мы полностью разделяем эту точку зрения. Действительно, все эти факторы имели место и более того, они совпали по времени. Но более всего действовала последняя причина. В самом деле, Александр считал, что не революционный взрыв (ещё рано!), а постепенная пропаганда передовых идей и подготовка российского общества к коренным преобразованиям – наиболее правильная и приемлемая тактика новаторов. Об этом сохранилось прямое свидетельство норвежского учёного профессора Христофора Ганстена, в 1828-1830 гг. путешествовавшего по Восточной Сибири, познакомившегося в Иркутске с А.Н. Муравьёвым и проведшего много часов в беседах с декабристом.

Хотя А.Н. Муравьёв отошёл от дальнейших дел в тайных обществах и не принимал участия в восстаниях декабристов, всё-таки он не избежал наказания. 5 января 1826 г. московский генерал-губернатор получил предписание об аресте отставного полковника Александра Муравьёва «со всеми принадлежащими ему бумагами так, чтобы он не имел времени к истреблению их». Рано утром 11 января А.Н. Муравьёв был арестован, 13–го доставлен в Петербург на главную гауптвахту, 14–го – в Петропавловскую крепость, а 15–го его уже допрашивали в Следственном комитете.

Следственные показания Александра Муравьёва были обдуманны и сдержанны. Фактически он назвал лишь те имена, которые уже были известны следствию (это – руководители декабризма, которые уже были арестованы), и никому не навредил. О себе - подтвердил уход из тайного общества и раскаяние в раннем участии. Такое поведение декабриста дало основание Николаю I смягчить приговор в отношении А.Н. Муравьёва. Верховный уголовный суд отнёс его к VI разряду и приговорил к шести годам каторжных работ. Однако Николай I при конфирмации приговора 10 июля 1826 г. заменил каторгу ссылкой в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Местом ссылки был определён далёкий и холодный Якутск. Вслед за мужем выехала в Сибирь и его жена П.М. Муравьёва с четырёхлетней дочерью.

Влиятельная при дворе княгиня Е.С. Шаховская (урождённая графиня Головина), тёща Александра Николаевича, выхлопотала ему перемену места ссылки – Верхнеудинск, что более чем на 2,5 тыс. км южнее Якутска.

Стеснённое материальное положение семьи, а также желание деятельности заставили Александра Николаевича хлопотать о разрешении поступить здесь на гражданскую службу. Хлопоты были удовлетворены. 13 апреля 1828 г. он был назначен иркутским городничим. Должность для отставного полковника Генерального штаба была унизительной, но А.Н. Муравьёв в силу своего характера и воспитания относился к службе ответственно и ревностно. Он очень много сделал для благоустройства Иркутска: тротуары, парк на берегу Ангары, составил статистическое описание Иркутска с подробными сведениями о численности населения, национальном и социальном составе, состоянии торговли и промышленности. Боролся со взяточничеством и корыстолюбием иркутских чиновников. Дисциплинировал полицию города. Всемерно поддерживал декабристов, сосланных в Сибирь. Гостеприимный кров нашли в его доме жёны декабристов, получившие разрешение царя следовать за мужьями в Сибирь.

Как справедливо пишут Ю.И. Герасимова и С.В. Думин, «Несмотря на все трудности и сложности своей жизни, А.Н. Муравьёв до конца своих дней во многом сохранял верность идеалам молодости. О нём отзывались как о замечательном, благородном человеке, правдолюбце и правдоискателе и его товарищи по тайным обществам, и люди, познакомившиеся с ним в более поздние годы».

Свои профессиональные знания, опыт и моральные качества Александр Николаевич мог бы в большей мере применить и принести тем пользу людям и Отечеству, находясь на посту, более соответствовавшему его статусу. Об этом он и его влиятельные родственники беспрестанно хлопотали. Однако мстительный Николай I сдерживал эти благородные порывы и только спустя три года, 11 июля 1831 г., А.Н. Муравьёв был назначен председателем Иркутского губернского правления и оставался на этом месте до осени 1832 г.

Дом декабриста в Иркутске постепенно стал центром притяжения всех прогрессивных людей города и округи: учителей иркутских гимназий, лучших чиновников, врачей, купцов, промышленников, музыкантов. Культурные, научные, общественные интересы семьи Муравьева, библиотека, периодика, в изобилии имевшиеся в доме, – всё это позволило Александру Николаевичу осуществлять просветительскую программу Союза благоденствия, оставить значительный культурный след на земле Сибири.

Однако семья продолжала хлопоты о переводе ссыльного декабриста в Европейскую Россию. Царь не спешил с удовлетворением просьб. Проходили месяцы, годы. Наконец, 5 июня 1832 г. был издан высочайший указ о переводе А.Н. Муравьёва в Западную Сибирь, в Тобольск, на должность председателя Тобольского губернского правления. Не спешил царь с возвращением декабриста в центр страны. Николай I удерживал декабристов в течение десятилетий в неблагоприятных условиях и, самое главное, оторванными от возможности полезной деятельности.

Место исполняющего обязанности Тобольского губернатора А.Н. Муравьёв занимал до 25 января 1834 г., всё ещё находясь под строгим секретным наблюдением. Даже похороны умершей дочери, а затем и жены, не пережившей смерти ребёнка, проходили под надзором специального царского агента.

По хлопотам влиятельных родственников А.Н. Муравьёв был переведён в Вятку, где был председателем уголовной палаты, затем – в Симферополь на подобную же должность, где прослужил до осени 1837 г. Занимая названные должности, Александр Николаевич везде проводил свою линию соблюдения строжайшей законности, справедливости, «обличения беспорядков», что и приводило постоянно к конфликтам с власть предержащими. Так было, в частности, в Симферополе, где наместник царя граф М.С. Воронцов не погнушался даже сочинением против него доноса царю, указав, что Муравьёв неуживчив и имеет «наклонность к подозрению». Результатом доноса был перевод декабриста в ноябре 1837 г. на север, в Архангельск, на должность губернатора.

Эту должность А.Н. Муравьёв занимал один год. 7 июня 1839 г. он был уволен с должности. Причиной увольнения послужили его попытки добиться справедливого решения вопроса, связанного с крестьянским бунтом в селе Ижмы Архангельской губернии. Крестьяне подвергались нещадной эксплуатации, их заставляли размежёвывать общинные земли, строить дороги. По свидетельству жандармского полковника С. Сорокина, поддержавшего действия губернатора, в губернии были «непозволительные действия и лихоимство со стороны чиновников земской полиции». В совокупности эти факторы и вызвали волнения крестьян, а прибывшие для разбирательства столичные чиновники Министерства государственных имуществ фактически занимались взяточничеством. Тот же С. Сорокин указывает: « <…> они (непозволительные действия и лихоимство – М.С.) со вступлением г[осподина] Муравьёва в управление губернией пресеклись или пресекаются со всею строгостью». Однако доказать свою правоту А.Н. Муравьёву не удалось.

После увольнения он вынужден был поселиться в своём имении и заняться хозяйственными заботами, которые были тяжелы, запутанны, обременены долгами. В этой ситуации, отчаянно нуждаясь материально, декабрист вынужден был вновь хлопотать о службе.

В апреле 1843 г. А.Н. Муравьёв был причислен к Министерству внутренних дел и выполнял различные поручения по ревизии отдельных губерний. В сентябре 1848 г. он был произведён в действительные статские советники. Служба эта декабриста не удовлетворяла, и в мае 1851 г. он вновь одел полковничий мундир, тот, что вынужден был снять 30 лет назад.

В июле 1854 г., во время Крымской войны, А.Н. Муравьёв, находясь в Царстве Польском, в армии И.Ф. Паскевича, составил по его поручению «Военное обозрение Галиции в конце 1854 года». Этот труд Александра Николаевича был высоко оценён и представляет вклад декабриста в развитие военного искусства российской армии. Муравьев был произведён в генерал-майоры Генерального штаба и назначен начальником штаба 2-го пехотного корпуса. Был участником похода Дунайской резервной армии в Крым в июле 1855 г. и очевидцем последнего этапа Севастопольской обороны. Очевидцем, но не участником, т.к. почти ослеп: «не различая лиц буквально на расстоянии двух шагов, какую пользу я могу принести своей службой?» - писал он свояченицам княжнам Е.М. и К.М. Шаховским. В сентябре 1855 г. А.Н. Муравьёв был окончательно уволен от должности и продолжал только числиться при Генеральном штабе.

Отставка эта вновь оказалась недолгой: в стране складывалась новая революционная ситуация, всё более остро и на широком общественном уровне стоял вопрос об отмене крепостного права. Замалчивать его уже было невозможно, что признал и сам новый император России – Александр II, произнесший в марте 1856 г. на приёме представителей уездного дворянства в Москве речь следующего содержания: «Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо… Вы можете это сказать всем направо и налево. Я говорил то же самое предводителям, бывшим у меня в Петербурге. Но не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого. Мы живём в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу» (выделено нами – М.С.). Государь попросил дворян подумать об этом и высказать свои предложения, а 3 января 1857 г. сформировал секретный комитет из доверенных лиц с целью подготовки проекта об отмене крепостного права в России.

Александр Николаевич, чувствовавший в себе ещё достаточно жизненной энергии и сил, понимал, что в этот судьбоносный момент русской истории он может пригодиться и лично поучаствовать в решении крестьянского вопроса. Он вновь подал прошение о возвращении на государственную службу и по протекции своего старого друга, тогда министра внутренних дел С.С. Ланского, был назначен военным губернатором Нижнего Новгорода.

Вся деятельность нового нижегородского генерал-губернатора была посвящена благородной цели - освобождению крестьян от крепостного рабства, хотя он встретил на этом поприще стойкое и даже ожесточённое сопротивление той части помещиков, которые в истории получили название «крепостников».

М.И. Серова.

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/196631/199368979.28/0_1e0da3_244bcd29_XXL.jpg

ПЕРВЫЙ ДЕКАБРИСТ

Любовь к правде — вот все мои титла и права.
(А. Н. Муравьев)

В 1911 году отмечалось 50-летие крестьянской реформы. Либеральная общественность рассыпалась в славословиях по поводу пресловутого «освобождения». А писатель-народник Владимир Галактионович Короленко выступил в журнале «Русское богатство» с очерком «Легенда о царе и декабристе». Это было романтическое повествование о… военном губернаторе Нижнего Новгорода Александре Николаевиче Муравьеве. Короленко рассказывал о бывшем декабристе, который на рубеже 50–60-х годов прошлого столетия, облеченный правительственным саном, пытался сделать все возможное для защиты прав и свободы народа. Отдав себя претворению в жизнь юношеской «мечты» о полной свободе крестьян и убедившись, что это неосуществимо, старый мятежник понял, что «его роль кончена», и «подал в отставку»[34]…

Через три года после ограбления крепостниками крестьян, закрепленного «Положением 19 февраля», Муравьев умер. Эта коллизия несколько напоминала последнюю страницу жизни другого Александра Николаевича — Радищева, сочинявшего после возвращения из Илимского острога проекты государственных преобразований, отрезвленного высочайшим внушением и покончившего с собой.

Короленко захватил сюжет очерка. В феврале 1911 года он сообщал дочерям из Полтавы: «Сегодня, наконец, я закончил свою срочную статью… Вышло не так, как я себе представлял, садясь за работу, но фигура интересная. Почувствуете ли Вы то, что я хотел передать: мечта юности, которую человек осуществляет стариком. Формы для вас непривычные: юношей — член общества или точнее „Союза благоденствия“, потом городничий, наконец, губернатор, остающийся в душе членом „Союза благоденствия“. Между прочим, родной брат виленского вешателя»[35].

За 73 года до выхода этого очерка, еще при жизни декабриста, сделал того же Муравьева своим литературным героем Виссарион Григорьевич Белинский. Это было в 1838 году. Белинский передал в цензурный комитет пьесу «Пятидесятилетний дядюшка». Один из персонажей драматического произведения — некто Петр Андреевич Думский — декабрист, возвратившийся из сибирской ссылки и сохранивший верность идеалам юности. Его прообразом был Александр Муравьев. Пьесу запретили.

Первой в истории русской литературы попыткой создать образ героя-декабриста Белинский был обязан своему тогдашнему другу Михаилу Александровичу Бакунину, позднее известному анархисту.

Бакунин познакомился со ссыльным родственником Муравьевым, когда тот из Таврической губернии перебирался на службу в Архангельск и при этом лишен был права заехать за соответствующими документами в Петербург — навязчивые страхи и после 14 декабря долгие годы терзали Николая I.

«Я подружился с Александром Николаевичем Муравьевым в настоящем и полном смысле этого слова, — заверял Бакунин, — мы с ним сошлись в том, что составляет сущность наших двух жизней; разница лет исчезла перед вечной юностью духа… Он редкий, замечательный и высокий человек»[36].

Муравьев казался Бакунину особенно симпатичным еще и потому, что пылкому молодому человеку очень нравилась дочь декабриста — Софья Александровна. «Мне кажется, что я люблю»[37],— писал он в той же весточке к сестрам.

Увлечение личностью декабриста Бакунин передал и Белинскому. Но это не все. Образ человека, создавшего первую тайную организацию — Союз Спасения, покорил и норвежского ученого — физика Ханштевена. В описании его путешествия в Россию русскому революционеру было посвящено немало проникновенных строк. Книга Ханштевена появилась впервые в Швеции, а в 1854 году часть ее, касающаяся пребывания ученого в Иркутске, встреч со ссыльнопоселенцем и его женой — Муравьевой (урожденной княгиней Шаховской), последовавшей за «государственным преступником», была напечатана в популярной немецкой газете Allgemeine Zeitung[38].

Автор записок о Сибири рассказывал биографию, полную военных подвигов в Отечественной войне 1812 года, рассказывал о человеке, который страстно любил родину и сочувствовал угнетенному крестьянству. «Он участвовал в 30 больших и маленьких битвах в войне против Наполеона… получил наградное оружие с золотой надписью „за храбрость“ и множество орденов. Но особое значение придавал он только Кульмскому кресту, который обрел в кровавой битве 30 августа 1813 г., где захватил в плен отряд с 10 тыс. человек. В 1815 г. он был при взятии Парижа… Он охотно воспринял при своем несколько приподнятом образе мыслей и мечтательном характере идею конституционного правления, которая, как он верил, способна сделать счастливым его Отечество. Покоренный этой идеей, он вернулся в Санкт-Петербург и создал Союз»[39]. Это было в 1816 году.

А в 1825 году «приехал фельдъегерь в 7 часов утра из Санкт-Петербурга, взял его в свою кибитку, чтобы отвезти в столицу, не дав ему возможности проститься с женой. Он был заперт в одну из башен Петербургской крепости, почти лишенную воздуха. Здесь он провел 8 месяцев…

Его испуганная жена, которая не знала, где он, догадывалась о его судьбе. Она тут же поехала в Петербург и разделила тяжкую долю общего несчастья…

Жена Муравьева рассказывала мне, как она впервые увидела его, прежде такого молодого, полного сил, цветущего, живого, теперь бледного, слабого, со впалыми щеками, в ветхом платье. Он стоял перед ней и жалость к жене светилась в его взгляде. И как тяжело ей было скрыть впечатление от его вида, чтоб не оглушить его этим еще более»[40].

После приговора, «когда он был уже за Уралом, он предвидел свою гражданскую смерть; его жена могла возвратиться обратно, когда она захочет… Но не так поступили на этот раз русские дамы… Она добилась разрешения от царя следовать за мужем… Ее примеру последовали жены осужденных из знатнейших русских фамилий»[41].

О Сибири Ханштевен рассказывал так: «Вблизи Иркутска Муравьев был остановлен курьером, который объявил ему вид на жительство около города и не разрешил остаться в жилом доме, чтобы переночевать.

Это было лютой сибирской зимой, сани застревали в снегу, и они должны были встать из саней и итти пешком по берегу Лены. Измученная фрау Муравьева держала на руках маленькую дочь…

Все письма, которые он писал или получал, вскрывались в Иркутске и прочитывались»[42].

Профессор Ханштевен, сделав Муравьева героем воспоминаний, не преминул определить значение декабристов в истории Сибири: «Здесь благодаря им распространилась высокая русская культура; появились большие библиотеки, увлечение музыкой и все, что необходимо для нужд образованного общества»[43].

Пожалуй, это был первый в истории русской и зарубежной печати серьезный рассказ при жизни императора Николая о подвиге декабристов и их страданиях. Газету Allgemeine Zeitung читали и русские. Мы нашли вырезку из нее (о встрече норвежца с Александром Муравьевым) в архиве С. Д. Полторацкого, известного библиографа и библиофила, знакомца Пушкина. Его личный архивный фонд находится в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина.

Итак, первый декабрист Александр Николаевич Муравьев — фигура, приковавшая внимание Короленко, Белинского, известного норвежского физика. Проследим же шаг за шагом его биографию, послушаем его самого.
* * *

Отец декабриста — генерал-майор Николай Николаевич Муравьев (1766–1840) происходил из старого дворянского рода. Женат он был на А. М. Мордвиновой. Имел небольшое имение в Лужском уезде близ Петербурга. С крестьянами обходился гуманно, заводил школы для крепостных и пугал нововведениями окрестных помещиков-ретроградов.

Николай Николаевич был человеком образованным, недюжинного ума и редких способностей. Он учился в Страсбургской академии вместе с сыновьями «Пиковой дамы» — юными князьями Голицыными. Один из них — Дмитрий Владимирович стал потом московским генерал-губернатором и оставался в течение всей своей жизни близким другом Н. Н. Муравьева.

В молодости Муравьев служил во флоте и даже командовал Золотой яхтой императрицы Екатерины II. В зрелом возрасте он поселился в Москве на Большой Дмитровке, в доме князя Урусова, одно время служившем Английским дворянским клубом. В 1809 году Николай Николаевич составил Общество математиков при Московском университете, написал его устав и был его председателем. За старания на пользу Отечества он получил бриллиантовый перстень с вензелем императора. Несколько позже (1816–1823 гг.) Муравьев оказался основателем и возглавлял Московскую школу колонновожатых, ставшую прообразом Академии генерального штаба. 127 офицеров Генштаба гвардии были учениками Муравьева. Историки сравнивали его частное училище, из которого, кроме генштабистов, вышло также много декабристов, с Царскосельским лицеем.

Муравьев участвовал и в создании Московского общества сельского хозяйства, Земледельческой школы в Москве; он печатал и переводил множество агрономических сочинений.

Некрасовский «Современник», обозревая деятельность Муравьева через 12 лет после его смерти, писал: «Он был замечательным примером того, какую общественную пользу могут принести бескорыстные, просвещенные труды частного человека, ограниченного собственными своими средствами»[44].

Николай I, испытывавший инстинктивную ненависть к таланту и культуре, чуждался беспокойного старика, недолюбливал Муравьева, ибо, как свидетельствует одна из родственниц генерал-майора в семейных хрониках, напечатанных в начале нынешнего века в журнале «Исторический вестник», «он у себя в имении устроил не только школу грамотности для своих крепостных, но обучал их ремеслам и всячески старался облегчить жизнь»[45].

У Муравьева было пять сыновей и одна дочь. Четыре его сына оказались, каждый по-своему, людьми выдающимися.

Старший — Александр Николаевич (1792–1863) — первый декабрист.

Второй сын — Николай Николаевич Муравьев-Карский (1794–1866) — знаменитый полководец, покоритель Карса и Эрзерума.

Третий — Михаил Николаевич Муравьев-Виленский (1796–1866) — министр государственных имуществ, польский наместник, задушивший восстание 1863 года и с гордостью заявлявший о себе: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Этот Муравьев отличался тонким умением «ставить паруса по ветру».

Четвертый сын — Андрей Николаевич Муравьев (1806–1874) — известный в свое время духовный писатель, друг московского митрополита Филарета, ханжа, лицемер и мракобес, герой пушкинской эпиграммы и в свою очередь автор эпиграммы на Пушкина.

Итак, дети генерал-майора не повторяли отца и один другого; каждый из названных сыновей — личность оригинальная и в своем роде талантливая.

Старшего Александра младшие рационалисты считали мечтателем. Жизнь этого мечтателя и является предметом нашего разговора.
* * *

На закате жизни московский сенатор Александр Муравьев, отставленный от губернаторства в Нижнем Новгороде, писал воспоминания. Они не предназначались для печати, а были адресованы далекому потомству. Отрывки рукописи, переписанные второй женой Муравьева, сохраняются в фамильном архиве князей Шаховских в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина. Воспоминания увидели свет в 1955 году, спустя почти сто лет после кончины автора.

Предвоенный александровский Петербург, факты и герои знаменитых баталий, заграничные походы, социальные мечтания и личная жизнь — вот сюжеты муравьевских записок.

После окончания Московского университета в марте 1810 года, занятий в Обществе математиков, преподавания колонновожатым Муравьев уезжает в Петербург. Он принят в свиту его императорского величества по квартирмейстерской части. Близкое окружение юноши: братья Колошины, братья Муравьевы-Апостолы, его собственные младшие братья — Николай и Михаил, Михаил Федорович Орлов, Артамон Захарович и Александр Михайлович Муравьевы. Всех этих людей мы встретим позднее среди привлеченных к следствию по делу 14 декабря.

В 1811 году девятнадцатилетний офицер свиты его императорского величества вступает в модное в те времена масонское религиозное братство. Подобные братства под флагом нравственного совершенствования и самопознания проповедовали идеи равенства и политических свобод. Недаром среди русских революционеров начала прошлого века окажется потом много бывших масонов. Пребывание в рядах масонов усугубило критический настрой мыслей Александра Муравьева. Он неотступно размышляет о том, что «беспечность и равнодушие к идеалам и общественному благу… без сомнения, входит в цель самодержавной власти, равно как и развращение народа, дабы властвовать над бессмысленными подданными и заставлять их без рассуждения повиноваться ее прихотям, но тем не менее унижать достоинство человека»[46]. И если упомянутый нами ранее норвежский профессор Ханштевен склонен был искать причины зарождения революционной идеологии Александра Муравьева и его товарищей в знакомстве с западными конституционными режимами, то мы видим из мемуаров, что мысли о пороках деспотии и необходимости равенства и просвещения народа пришли к нему еще до похода в Европу. Это заставляет считать, что размышления о судьбах Отечества и стремление облегчить народную жизнь не были привнесены образованной молодежью извне, а явились порождением собственно российской действительности.

Политические мечты и общность взглядов оказались почвой для духовного сближения военной молодежи. Муравьев особенно предпочитал Михаила Орлова. «Очень коротко познакомился я с живущим от меня недалеко в кавалергардских казармах поручиком того же полка М. Ф. Орловым, человеком весьма ловким и достойнейшим, великолепной наружности и большого образования, начитанности и красноречия… Часто я ходил к нему беседовать и фехтовать и мы на эспадронах бились до синих пятен. Орлов был силы необыкновенной не только физической, но и умственной, — вспоминал Муравьев 70-летним стариком, — и мы часто встречались с ним в разных случаях нашей жизни, и он всегда оправдывал в глазах моих то высокое мнение, которое я о нем себе составил»[47].

Впрочем, кроме чтения, фехтования, политических и философских бесед, столица не дарила братьям Муравьевым искушений и удовольствий: «Жили мы трое очень умеренно в Петербурге, потому что с малолетства уже были к тому приучены и тем не тяготились и потому, что средства наши были крайне ограничены, получая тогда очень малое содержание от отца, который сам почти ничего не имел»[48].

Часть мемуаров, касающаяся 1812 года, особенно замечательна. Перед нами проходят портреты современников Муравьева: Кутузова, Багратиона, Сперанского, Барклая, Дохтурова, дается анализ сражений, словно вышедший из-под пера отличного военного стратега. В записках передан дух патриотизма, героизма, бесстрашия, которым был охвачен русский народ перед войной с наполеоновской армией: «Дух патриотизма без всяких особых правительственных воззваний сам собою воспылал… Трудно описать, в каком все были одушевлении и восторге и как пламенно было стремление к войне не одних только офицеров, но и солдат. Всем хотелось отомстить за Аустерлиц, Фридланд и за неудачи, которыми мы в прошедших войнах постыжены были»[49].

Муравьев вспоминает об участи Михаила Михайловича Сперанского — гениального законодателя, «великого реформатора», по выражению Чернышевского. Молодой офицер хорошо знал масона и преобразователя, сановника из поповичей, автора широких конституционных проектов. «Незадолго до отъезда нашего, на том же дворе, где жили мы, помещался знаменитый граф Михаил Михайлович Сперанский, молодой, но гениальный советник императора Александра I, правая рука его по готовящимся преобразованиям, чем и навлек на себя недоброжелательство и зависть невежественных сановников и почти всего дворянства. Этот необыкновенный человек в одну ночь нечаянно, по повелению Александра, был схвачен и отвезен в Пермь. Император, убежденный в его невинности и совершенной чистоте намерений, против воли принес его в жертву общему мнению»[50].

«Так в некоторых случаях, — заключает Муравьев, — силен этот рычаг, что движет сердцами властителей, вопреки даже воле их и убеждений!»[51].

К портрету Ф. В. Ростопчина следует короткая выразительная ремарка: «Он был деятелен, горд, умен, хитер и без всякой жалости жертвовал другими для себя, обманывая всех для достижения своих целей»[52].

Считаем нелишним привести и чрезвычайно высокую оценку Муравьевым Барклая-де-Толли. «Барклай лучше других предвидел, что нам придется вести сначала войну оборонительную, послал офицеров вплоть до Москвы для избрания заблаговременно разных военных позиций… Как военный министр он заранее приступил к заготовлению магазинов и военных запасов внутри государства… Дивиться надобно твердости характера сего полководца!»[53].

О своих настроениях в период боев и тяжких лишений быта Александр Николаевич Муравьев высказался коротко и недвусмысленно: «Я… забывая все неудобства, радовался близости моей к неприятелю, которого ежечасно видел пред собою, и горе мое о претерпеваемых недостатках тем рассевалось»[54]. Бородино, Тарутин, Березина, Кульм, Лейпциг, Париж — вот дорога войны. А на этой дороге — романтика подвигов и упоение бранной славой, цинга и голод, жадные чтения и споры… Муравьев спал под дождем или в курной избе и штудировал Руссо и Вольтера, Лейбница и Ньютона, Юлия Цезаря и военного писателя Жомини. Да и потом, в пору быстрого наступления русских, когда стало легче, кутежи и развлечения не занимали воображение молодого гвардейца — он имел другое направление мыслей. (Помните, у Дениса Давыдова: «Жомини да Жомини, а об водке ни полслова».) Итогом военных походов явились для нашего героя, по выражению Сергея Трубецкого, «связи, сплетенные на бивуаках, на поле битвы» и легшие в основу будущего первого тайного политического союза, поставившего целью свержение самодержавия и уничтожение крепостничества.
* * *

В Москве в начале Комсомольского проспекта есть обветшалый дом, украшенный четырехколонным портиком и треугольным фронтоном, построенный в модном в начале прошлого века стиле «ампир». Фасад здания выходит ныне на красную черту широкой улицы, по которой непрерывным густым потоком движется транспорт. Но возле этого особняка экскурсионные автобусы останавливаются: экскурсовод вспоминает о «московском заговоре 1817 года» и читает отрывки из десятой главы «Евгения Онегина» о декабристах.

Оказывается, здесь была квартира обер-квартирмейстера, полковника гвардии Александра Муравьева — основателя Союза Спасения, или Общества верных и истинных сынов Отечества. Здесь происходили тайные совещания, зрели проекты военной революции и план цареубийства: «Меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал». В этом доме первый декабрист А. Н. Муравьев — душа «Союза» — под аккомпанемент зычной переклички гвардейцев и звон колоколов в церкви Николы в Хамовниках (так некогда назывался район Комсомольского проспекта) писал памфлет против рабства. Здесь пели «Марсельезу».

«В беседах наших обыкновенно разговор был о положении России. Тут разбирались главные язвы нашего Отечества: закоснелость народа, крепостное состояние, жестокое обращение с солдатами… повсеместное лихоимство, грабительство и, наконец, явное неуважение к человеку вообще»[55],— сообщает Иван Дмитриевич Якушкин в своих «Записках».

Тот же Якушкин прямо называет основателями тайного общества Александра и затем Никиту Муравьевых. Он свидетельствует о предложении Александра ему, Якушкину, вступить в создаваемое общество.

«Главная цель общества вообще есть благо России»[56],— говорил Якушкин на допросах.

Союз, целью коего было «благо России», был создан по замыслу А. Н. Муравьева в 1816 году в Петербурге, а в следующем году его активные деятели, как люди военные, вместе с гвардией оказались в Москве и на квартире Муравьева рассматривали возможности представительного правления и действия конституции. Здесь же Александр Муравьев предложил использовать для будущего революционного выступления волнения в Новгородской губернии, возникшие как следствие введения аракчеевских военных поселений.

Осенью 1817 года на первом заседании в Хамовниках читалось письмо С. П. Трубецкого из Киева. Об этом чтении вспоминает Якушкин: «Александр Муравьев перечитал вслух еще раз письмо Трубецкого. Потом начались толки и сокрушения о бедственном положении, в котором находится Россия под управлением императора Александра. Меня проникла дрожь; я ходил по комнате и спросил у присутствующих, точно ли они верят всему сказанному в письме Трубецкого и тому, что Россия не может быть более несчастна, как оставаясь под управлением царствующего императора…»[57] Александр Муравьев предложил бросить жребий, «чтобы узнать, кому достанется нанесть удар царю. На это я ему отвечал, что они опоздали, что я решился без всякого жребия принести себя в жертву и никому не уступлю этой чести»[58].

Верных и истинных сынов Отечества было 30 человек. Среди них братья С. И. и М. И. Муравьевы-Апостолы, племянник знаменитого просветителя М. Н. Новиков, уже упомянутый нами Якушкин, герой войны и поэт Федор Глинка, П. И. Пестель, Н. М. Муравьев, братья Колошины. Бунтари были очень молоды. Основателю «Союза» в момент заговора едва минуло 25 лет. Пестелю было 23 года.

В 1859 году, в период подготовки крестьянской реформы, редакция «Чтений Общества истории и древностей российских» решилась напечатать муравьевский «Ответ сочинителю речи о защищении права дворян на владение крестьянами, писанной в Москве 4 апреля 1818 года». Автор ответа называл себя просто Россиянином: «Мудрено бы мне было сказать, кто я; ибо мое имя ничем не известно в Отечестве. Любовь к правде — вот все мои титла и права. Полагаю их достаточными, чтобы защищать ее пред всеми моими согражданами»[59].

Какую же правду собирался защищать Россиянин, что его волновало? «Что более определяет истинную любовь к Отечеству, как не попечения о благосостоянии сограждан?., сословия, составляющего 7-ю часть народа Русского, прокормляющего и обогащающего всю Россию, сословия, дающего самое большое число защитников Отечеству?»[60].

Что вызывало гнев правдолюбца? «Чем же жаловали дворян? Поместьями, дающими законное право… Законное право (!!!) пользоваться, чем же? Землями и трудами своих крестьян и располагать их участию! Есть ли то право законное, что же беззаконное?»[61]

Как определял Россиянин истинное существо власть имущих и способ правления страной, их опекающий? «Описываемый Вами дворянин не есть защитник престола: он раб, готовый ради личных выгод исполнить все хорошее и худое… Его правда — суета, богатство — властитель грозный. Он раб всенижайший, вельможа днесь, он завтра червь… Ваше Патриархальное правление никуда не годится… Хорош тот Патриарх, который покупает, торгует, продает себе подобных, меняет людей на собак, на лошадей; закладывает и уплачивает ими свои долги; вопреки воле их употребляет на свои удовольствия, прихоти, расторгает браки…»[62]

Пламенной мечтой молодого Муравьева было освобождение крестьян, оно несло просвещение народу, оно способствовало процветанию России. Он обличал, негодовал, убеждал, доказывал: «Вы называете химерическими постановлениями те, кои в пользу 35 миллионов делаются; те, кои обеспечат их собственность, их благосостояние, их бытие; те, кои умножат просвещение, образование нравов, увеличат промышленность, усовершенствуют хлебопашество, образуют внутреннюю торговлю, умножат богатства, увеличат народонаселение… Вы называете их химерическими, потому что с младенчества привыкают у нас повелевать и взыскивать самовластно»[63].

В конце своей страстной филиппики, обращенной к крепостникам, автор откровенно заявлял: «Вы желаете, чтобы отношения помещиков и крестьян не изменялись, и чтобы Правительство отклонило некоторыя токмо злоупотребления; я желаю, чтобы отношения владеющих и подвластных совершенно были определены справедливым, непременным, постоянным законоположением…»[64].

В 1818 году тот же Александр Николаевич Муравьев стал одним из создателей Союза Благоденствия, — гораздо более разветвленной и обширной организации, старавшейся сочетать легальные и нелегальные формы борьбы с правительством и преследовавшей в конечном счете те же цели свержения самодержавия, уничтожения крепостного права, просвещения народа.

В 1821 году «Союз» прекратил существование и позднее распался на Северное и Южное общества, выступившие на арену вооруженной борьбы в 1825 году. Но сам Муравьев еще ранее отошел от движения. Он отказался от блистательной военной карьеры, вышел в отставку, уехал в имение жены и зажил уединенной жизнью… Говорили, что как-то в масонскую ложу «Трех добродетелей», где наместным мастером был Александр Муравьев, явился государь-император — «плешивый щеголь» Александр I. По обычаю масонов, Муравьев — рыцарь Востока и Иерусалима 6-й степени — обратился к царю на «ты». Государь вспылил. Вскоре Муравьеву за ошибку, допущенную на параде, пришлось отсидеть на гауптвахте. Может быть, это и были поводы отставки 26-летнего обер-квартирмейстера.

«Александр Муравьев не раз рассказывал своим друзьям, что император во время посещения масонской ложи, при встрече с ним, попросил его объяснить что-то себе. Изъясняясь с государем, Муравьев обращался к нему, по масонскому обычаю, во втором лице единственного числа. Это обстоятельство произвело на государя, как можно было заметить, неблагоприятное впечатление, и после того, кажется, он более не приезжал уже в ложу. С той поры, по словам Муравьева, началось видимое неудовольствие к нему императора»[65].

В 1823 году, отдалившись от былых друзей по Тайному обществу и уйдя в частную жизнь, влюбленный в свою очаровательную жену, Муравьев, однако, отзывается еще на одно общественное событие — появление «Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина. Он публикует замечания на нее в журнале «Северный архив» за подписью «Московский уроженец А. М.». Его не устраивает антинародность, кастовость карамзинской концепции, не устраивает то, что на авансцене истории появляется калейдоскоп царей, князей, полководцев, а граждане России запрятаны в глубокую тень.

«Мы, может быть, не в состоянии судить о современных происшествиях (но не о Писателях), — многозначительно подчеркивал автор „Замечаний“, — однако ж в отношении к событиям, описанным г. Карамзиным, мы сами составляем потомство. Имея пред глазами материалы, коими пользовался историограф, можем и должны судить о настоящем оных употреблении, об изображении характеров исторических лиц, о связи происшествий и достоинстве целого в политическом, философическом и нравственном отношениях»[66].

Итак, Муравьев искал в истории не занимательности сюжетов, не красоты стиля — его интересовала политическая идея автора, степень ее связи с исторической истиной и влияние авторской концепции на умы. В глубине постановки вопроса рецензенту отказать было никак нельзя.

Критик выдвинул в ответ Карамзину достойные внимания контрвзгляды, в частности такие:

«Народ Русской никогда не отдалялся от высоких и благородных чувств»[67].

«Автор и его труд должны быть невидимы… мы должны беседовать не с автором истории, но с героями, мудрецами и гражданами протекших веков»[68].

При чтении строк муравьевской публицистики вспоминаются слова Пестеля: «Дух времени заставлял везде умы клокотать». Но политическая публицистика приоткрывает лишь одну сторону личности декабриста. Образ его становится более живым и выпуклым, когда в круг наших сведений вводятся записки современников Муравьева.

И. Н. Горсткин — один из московских мятежников — рассказывал: «Он (Муравьев. — Н. Р.) владел всеобщей доверенностью, был привлекателен и во всей гвардии репутацию имел отличнейшую, уважаем был не только равными и младшими… Одно знакомство такого человека уже восхищало. Мне все в нем нравилось»[69].

«Общество… — заключает тот же свидетель, — составляли люди во всех отношениях хорошие, образованные, одаренные умом и всеми качествами, неминуемо долженствующими привлечь молодого человека»[70].

Обратимся к другому источнику. С. А. Волков — друг Андрея Муравьева, брата мятежника, — называл Александра «горячей головой»[71].

Один из первых биографов Муравьева П. М. Головачев характеризует нашего героя как человека «прямого по натуре, последовательного и убежденного в своих принципах, стойкого, непреклонного, даже увлекающегося, несмотря на свой незаурядный ум»[72].

* * *

Как уже известно из предыдущего изложения, Александр Николаевич Муравьев был привлечен к следствию, восемь месяцев находился в каземате Петропавловской крепости, затем был осужден по VI разряду и сослан в Сибирь без лишения чинов и дворянства.

В «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного Уголовного суда осужденным…» значилось: «Полковник Александр Муравьев. Участвовал в умысле цареубийства согласием, в 1817 г. изъявленным, равно как участвовал в учреждении тайного общества, хотя потом от оного совершенно удалился, но о цели его правительству не донес»[73].

Прелести его турне по берегам ледяной Лены, извлеченные из записок Ханштевена, уже излагались. Вскоре Муравьев с семьей поселился в Иркутске и стал служить иркутским городничим. Образ заштатного городничего николаевских времен известен каждому школьнику. Это тупой, изворотливый, лживый, беспринципный Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, как бы олицетворивший всю провинциальную чиновничью Россию. И вот в его роли теперь оказывается эрудит, герой, конституционалист, военный теоретик. Но что делать?..

Муравьев находится в Иркутске под строжайшей слежкой вездесущего III отделения, его провоцирует наемный шпион, осужденный в свое время за мошенничество, — некий Роман Медокс. Он пишет доносы Бенкендорфу о новом фантастическом заговоре декабристов и дом иркутского городничего называет его организационным центром. Действительно, Муравьев покровительствовал ссыльным, и так как вся его переписка проверялась, бывали случаи, когда приватные письма к товарищам-каторжникам пересылались в ящиках с табаком, имевших двойное дно, в переплетах духовных книг. Жена Александра Николаевича и ее сестра — невеста декабриста П. А. Муханова и здесь были бесстрашны и изобретательны.

Муравьев понимал, что если в его положении выбирать лобовой ход, то вообще никакого хода не будет… и он приспосабливается к обстановке. Лишь таким путем он мог чем-то помочь друзьям и сделать для них хотя бы немногое возможное. В 1925 году историк С. Я. Штрайх опубликовал в журнале «Красная новь» статью «Кающийся декабрист». В ней он ставил Муравьеву в вину верноподданность, «готовность припадать к ногам высшей власти», но вынужден был признать, что Муравьев «при всей преданности петербургскому правительству не мог отрешиться от свойственного ему чувства справедливости и старался оградить сосланных»[74].

Двоюродный брат А. Н. Муравьева — Александр Николаевич Мордвинов — занял место небезызвестного Дубельта — управляющего канцелярией III отделения. Оба Александра когда-то вместе росли: начальник собственной его величества канцелярии III отделения воспитывался в доме Муравьевых. Ныне сосланный пытался использовать родственные связи и прежнюю дружбу.

Трогательны его сетования в письме от 9 октября 1832 года (письма хранятся в архиве Государственного Исторического музея): «Я бы очень желал узнать причину твоего молчания. Ужели думаешь ты, что переписка со мною была бы тебе вредна? Это было бы очень странно. Ко мне пишут многие и никому это вреда не приносит. Ужели, наконец, дружеская связь наша, почти от колыбели начавшаяся, — теперь разрушилась: это было бы выше всякой меры болезненно! Это бросило бы мрачную тень на наши нравы»[75].

В письме от 10 декабря 1832 года к тому же Мордвинову, наряду с дежурными заверениями в любви и преданности государю, следуют настойчивые просьбы облегчить участь ссыльного, осужденного по делу о восстании в Польше в 1831 году — графа Мошинского.

В это время Муравьев — уже тобольский гражданский губернатор. Брат из III отделения упрекнул его за сношения с «государственными преступниками» Тизенгаузеном, Ентальцевым и Черкасовым, на что 23 мая 1834 года сибирский губернатор ответил: «Ревизуя же присутственные места в Ялуторовске, они все трое приходили ко мне днем, на самое короткое время, с различными просьбами и надобностями, которые обязанность моя, как управляющего губернией, выслушивать и, по мере законной возможности, удовлетворять»[76].

В Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина в личном архивном фонде С. Д. Полторацкого есть биобиблиографическая справка об А. Н. Муравьеве, составленная владельцем фонда.

После Тобольска, сообщается в данной справке, Муравьева «милостиво» отправили в Вятку председателем палаты Уголовного суда, затем на аналогичную должность в Таврическую губернию, а из южных причерноморских степей — к Белому морю, в Архангельск гражданским губернатором. Таким образом, государь Николай I и его правая рука Бенкендорф организовали процедуру прощения покаявшегося, выталкивая его из одного конца России в другой. Но на последнем посту «верноподданный» не пробыл и двух лет, и 7 июня 1839 года Муравьев без всяких оговорок был уволен от службы без прошения и с воспрещением въезда в Архангельскую губернию. Что так? Чем был вызван гнев венчанный?

Дело в том, что в губернии начались крестьянские волнения, военный губернатор требовал войска для усмирения бунтовщиков; Муравьев же выступил против, этого и успокоил крестьян «мерами кротости». После сего «проступка» не устоявший перед человеколюбием гражданский губернатор надолго осел на покое в маленьком Волоколамске.

В 1855 году А. Н. Муравьев — участник Крымской войны, генерал-майор, исправляющий должность начальника штаба второго пехотного корпуса.

Даже самый скептический биограф декабриста — С. Я. Штрайх считал, что «долгая административная карьера основателя первого тайного общества» прошла «с унижениями и низкопоклонством, но все-таки и с упорной борьбой против самодурства и казнокрадства царских чиновников. А в условиях тогдашней русской действительности борьба с злоупотреблениями чиновников и с крепостничеством имела большое революционизирующее значение»[77].

* * *

В истории русского общественного движения неизгладимый след оставили последние страницы жизни и службы Александра Муравьева.

17 сентября 1856 года император Александр II подписал указ о назначении Муравьева военным губернатором Нижнего Новгорода. Было время недолгой оттепели после лютых николаевских морозов, время переоценки 30 безгласных лет, время амнистии живых еще стариков декабристов. Новый царь хотел казаться добрым и либеральным, но его доброта и либерализм сильно отдавали полицейской будкой, казенщиной, стойким запахом деспотизма. «Щуки нет, да зубы остались»[78],— писал один из амнистированных декабрист Владимир Иванович Штейнгель.

Объективная ситуация в стране была такова, что угрожающим образом встал вопрос о дальнейшей практической возможности существования крепостного права.

Царь и некоторые из его сановников (или в угоду ему, или в зависимости от своих убеждений) заговорили о необходимости освобождения крестьян «сверху». Подавляющая часть крепостников отказывалась от самой идеи освобождения, несмотря на все компромиссы, коими ее осуществление обставлялось. Вельможи типа председателя совета министров князя А. Ф. Орлова, министра юстиции графа В. Н. Панина, заводчика С. И. Мальцева, С. В. Шереметева — одного из бывших душителей восстания 14 декабря ни о каком освобождении и слышать не желали.

Но император действовал не только исходя из объективных требований времени. Нет, Александр был упрям, слабохарактерен и капризен. Собственный престиж заставлял его идти до конца.

1856–1861 годы буржуазные историки называли временем нравственного и политического подъема и обновления; советские историки квалифицируют их как период преддверия и апогея революционной ситуации.

В ноябре 1857 года последовал первый правительственный рескрипт дворянам — так называемый рескрипт В. И. Назимову, где говорилось о подготовке отмены крепостного права. Прожекты были пока туманны, конкретная метода не выработана, но вопрос возбужден. Правительство обращалось к российскому дворянству за помощью, то есть коты должны были облагодетельствовать мышей, козлы —· беречь капусту. Дворянство стало создавать комитеты по обсуждению проблем грядущего освобождения народа. «Нотабли», как называл землевладельцев и душевладельцев Маркс, прежде всего попытались использовать эти комитеты в эгоистических сословных целях — через них добиться для дворянской элиты политических свобод и установить олигархическое правление вместо самодержавия.

1 октября 1858 года в статье «Вопрос об отмене крепостного права в России» Маркс пишет, наблюдая робкие подготовительные шаги к крестьянской реформе: «Большинство губернских дворянских комитетов, по-видимому, воспользовалось этой возможностью официально обсудить подготовительные шаги к освобождению крестьян с единственной целью помешать этой мере»[79].

После рескрипта Назимову энергичный, напористый, красноречивый военный губернатор Нижнего Новгорода вырвал у местного дворянства согласие на адрес правительству об одобрении грядущего освобождения.

Но едва крепостники очнулись от чар муравьевского красноречия, как вступили со старым якобинцем в затяжной, непримиримый конфликт. Тяжелая мутная ненависть, злоба стали платой Александру Николаевичу Муравьеву за идеалы социального равенства, им исповедуемые. Комитет нижегородских крепостников сплотился против губернатора, меньшинства, его поддерживающего, и левого министра внутренних дел С. С. Ланского, сотоварища декабриста еще по масонскому братству. В Петербург сыпались доносы, жалобы. В Муравьеве помещики почувствовали непримиримого врага.

Сын знаменитого историка Андрей Николаевич Карамзин сообщал в частном письме из Нижнего Новгорода, имея в виду местных консерваторов и непробиваемых крепостников: «Муравьев открыл наш комитет речью, по-моему великолепною, но вся закревщина (Закревский А. А. — московский генерал-губернатор, злейший реакционер — Н. Р.) здесь от нея в негодовании, находя, что официальное лицо ничего не должно говорить кроме пошлостей»[80].

Муравьев выступил против проектов губернского дворянского комитета, заключавших наглое ограбление крестьян, обезземеливание, выкуп личности. Он послал свой личный проект освобождения в Петербург — губернатор был за немедленное освобождение с землей и без выкупа. Это не устраивало и столичных либеральных бюрократов; Ланской во избежание неприятностей предпочел не знакомить государя с муравьевскими выкладками.

Открытые военные действия продолжались.

В фонде Орловых-Давыдовых, хранящемся в Отделе рукописей Библиотеки им. В. И. Ленина, есть бумаги, представляющие переписку губернатора с дворянским комитетом и жалобы последнего в Петербург.

«Они (дворяне. — Н. Р.), — пишет губернатор, — воздвигают преграды благосостоянию крестьян, лишая их возможности некогда приобрести ту самостоятельность, которую дарует суд общечеловеческий… и ввергают крестьян в несметное количество безземельных пролетариев… По сему прошу комитет обратить свое внимание на последствия, могущие произойти от подобных постановлений… Страшно может выразиться приговор и пробуждение народа, признавшего себя по одному произволу лишенным прав и надежды»[81].

А. Н. Муравьев искореняет и жестоко преследует взяточничество и, как писал один из его первых биографов, старавшихся сохранить объективность, некий А. А. Савельев, «крестьяне считали Муравьева не только защитником их прав, но и сторонником их, лицом, которое симпатизировало им больше, чем помещикам…»[82] Защищая крестьян от притеснений богатейшего магната С. В. Шереметева, «губернатор добился того, что Шереметеву предложено было выехать из имения, что тот и сделал: имение его было взято в опеку»[83].

В Нижнем Новгороде по поводу истории с Шереметевым ходили слухи, что старик губернатор мстит именитому душевладельцу за прошлое: в 1825 году они оказались по разную сторону баррикад, и Шереметев будто бы способствовал фабрикации следственного дела Муравьева.

«Всем таким лицам, — добавлял Савельев, — Муравьев казался или анархистом, или человеком, умышленно преувеличивающим потребность в ограждении личности и имущества одинаково для всех… Стремления его полнее обставить имущественную состоятельность крестьян при освобождении… казались узурпацией прав дворянского сословия. Отсюда вытекает и ненависть к Муравьеву»[84].

Один из нижегородских помещиков — П. Д. Стремоухов утверждал в воспоминаниях о Муравьеве, что некоторые сотрудники губернатора по его наущению послали корреспонденцию в герценовский «Колокол» об антикрестьянских подвигах Шереметева[85].

Согласно В. Г. Короленко, нижегородское дворянство в лице Муравьева столкнулось не только с убежденным противником, но с борцом сильным, опытным, мудрым. «И это был уже не мечтатель… а старый администратор, прошедший все ступени дореформенного строя, не примирившийся с ним, изучивший взглядом врага все его извороты вооруженный огромным опытом. Вообще противник: убежденный, страстный и — страшный… научившийся выжидать, притаиваться, скрывать свою веру и выбирать время для удара»[86].

Ненависть к губернатору-революционеру со стороны господствующей части общества выразилась в писании стихотворных эпиграмм, гулявших в пределах вверенного ему края. Рассказывают, что стряпня местных рифмоплетов была как-то вручена анонимно самому старику. Человек с отличным литературным вкусом и чувством юмора, он лишь громко расхохотался, читая неуклюжие строки, пронизанные бессильной злобой и желчью.
В одном пасквиле говорилось:
Тайным действуя путем,
С молотком масона,
Ты хотел быть палачом
И дворян, и трона.
Ты — хитрейший санкюлот,
Хуже всех французских,
Девяносто третий год
Готовил для русских[87].

В другом:
Наш общий адрес о тебе:
Что губернатор ты плохой,
Что кабинетный ты герой,
Что ты и дряхл, и слеп, и глух,
Что ты губернии злой дух,
Что всю ее ты взволновал,
Всем мужикам потачку дал.
Не работать и не платить,
Но все, что вздумают, творить[88].

Современник событий писал о разногласиях между Александром Муравьевым и его братом, министром государственных имуществ М. Н. Муравьевым.

«М. Н. Муравьев был очень недоволен им. Он написал к старшему брату письмо, в котором, между упреками, напомнил ему, что он опять берется за прежние идеи, за которые некогда пострадал. А. Н. Муравьев до 1819 года, быв членом тайных обществ, особенно думал о личной свободе крепостных людей… На это-то М. Н. Муравьев намекнул брату своему и после того прекратил с ним переписку»[89].

Уже упомянутый нами Стремоухов, депутат от дворянства, посланный, с доносом на Муравьева к царю, все-таки не мог удержаться, вспоминая старого борца, от восторженной оценки его личности: «Александр Николаевич Муравьев был человек ума незаурядного, но мечтательного. Старый масон, с натурой увлекающейся, но с характером настойчивым и упорным, Муравьев, несмотря на свой возраст… был полон жизни и энергии… крестьянская реформа была встречена им с восторгом и с первого же момента он всецело посвятил ей свою деятельность. Мечтою его было: полное освобождение крестьян с землею и с немедленным прекращением всяких к помещикам обязательств»[90].

Автор воспоминаний конкретизировал свою мысль: если Муравьев решительно отвергал консервативные проекты дворянского большинства, то и проекты либерального нижегородского меньшинства его никак не удовлетворяли.

«Положение 19 февраля» не оправдало ожиданий Муравьева. «Разочарование его по получении „Положения“ было глубокое. Прочитав его, он заплакал и только сказал: „Бедные крестьяне!“»[91]

«Неисполнение требований помещиков и ослушание властям не прекращались, скорее усиливались, где проезжал Муравьев»[92].

Подобный государственный служащий, отмеченный царскими грамотами, выглядел на общем фоне парадоксально, если не сказать более. Он не мог надеяться на сочувствие царского окружения. И когда предводитель дворянства отправился жаловаться на губернатора в столицы, то с удовлетворением заметил, что попал в струю.

На пост министра внутренних дел вступил П. А. Валуев, он сменил либерала С. С. Ланского. Как желчно писал в одном из частных посланий Матвей Иванович Муравьев-Апостол, этому человеку были не дороги интересы России, он думал лишь о своей карьере. Валуев, не лишенный ловкости и ума, посоветовал Стремоухову обратиться за помощью против губернатора к министру юстиции графу В. Н. Панину и шефу жандармов князю В. А. Долгорукову. Оба они были нижегородскими помещиками и, естественно, настроены резко отрицательно к действиям А. Н. Муравьева. «Оба они одобрили данный мне Валуевым совет представиться государю, но при этом я не мог не заметить, насколько вообще в тогдашних правительственных сферах относились сдержанно к личности Муравьева»[93].

Если нижегородский помещик пишет о «сдержанном отношении», то Мария Агеевна Милютина, жена военного министра Александра II, в своих записках выражается более определенно. Еще в октябре 1858 года, в период либеральных заигрываний, приехав по делам в Петербург, Муравьев, по ее словам, царскими придворными «был принят с приметною холодностью и вечером не остался»[94]. Он был чужой в обстановке ослепительной роскоши, блеска и фальши петербургского двора.

* * *

Жизнь Муравьева в Нижнем заключалась не только в борьбе с крепостниками. Его дом посещали писатель В. И. Даль и А. Н. Карамзин, здесь нередко устраивались концерты. А летом 1858 года гостил у бывшего мятежника Александр Дюма-отец, автор романа «Учитель фехтования», героем которого был декабрист Иван Александрович Анненков. Дюма рассказывал об этой встрече в путевых заметках, названных «От Парижа до Астрахани».

Романист описал в них красоты нижегородского края, гордые просторы Поволжья, местное пароходство, живописный город, огромную ярмарку, поражающую воображение, но гвоздь повествования составляла встреча со старыми декабристами.

Еще в пароходстве Дюма узнал, что краем правит бывший бунтовщик Александр Муравьев, который, как сообщил начальник пароходства, приготовил писателю интересный сюрприз. Дюма поспешил в губернаторский дворец, тем паче, что предпочитал частные дома вельмож, их общество и прием комфорту местных гостиниц.

«Ровно в 10 часов мы были во дворце губернатора… — читаем мы в путевых записках „высокого курчавого человека“, как называли Дюма в России. — Генерала Муравьева мы застали в обществе m-lle Голинской, его племянницы, княгини Шаховской и нескольких друзей дома, между прочим Карамзина, сына историка. Не успел я занять место, думая о сюрпризе, который, судя по приему, оказанному мне Муравьевым, не мог быть неприятным, как дверь отворилась, и лакей доложил: „Граф и графиня Анненковы“. Эти два имени заставили меня вздрогнуть, вызвав во мне какое-то смутное воспоминание. Я встал. Генерал взял меня под руку и подвел к новоприбывшим. „Александр Дюма!“ — обратился он к ним. Затем, обращаясь ко мне, он сказал: „Граф и графиня Анненковы — герой и героиня вашего романа „Учитель фехтования““. У меня вырвался крик удивления, и я очутился в объятиях супругов»[95].

«В Нижнем мы провели три дня. Из этих трех дней мы провели два вечера и обеденное время у генерала Муравьева»[96], - рассказывал далее беллетрист.

Кстати, в Париж из Нижнего Новгорода Дюма привез не только приятные воспоминания. В подарок от генерал-губернатора А. Н. Муравьева он получил и повесть декабриста А. А. Бестужева-Марлинского, погибшего на Кавказе, — «Фрегат „Надежда“». В том же году в журнале «Монте-Кристо» повесть в переводе частями стала появляться под именем… Дюма. Правда, опубликовав в том же журнале прозу Пушкина — «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», создатель «Трех мушкетеров» не посмел с творением великого гения обойтись столь же бесцеремонно. Под повестями он поставил подпись: «Пушкин. Перевод Александра Дюма».

Впрочем, мы несколько удалились от основной темы. Вернемся же к ней.

* * *

Заигрывания и ужимки властей с подданными подходили к логическому концу, на пороге были аресты Чернышевского и Серно-Соловьевича, разгром студенческого движения, наступление на печать..

Муравьев явно мешал.

Стремоухов, вдохновленный советами и поддержкой, катит из Петербурга в Москву и немедля отправляется в «Александрию» — московский Нескучный сад, где в то время находилась летняя резиденция императрицы.

«Не помню, — писал он, — в каких именно словах я доложил государю об отношении Муравьева к делам по уклонению крестьян от исполнения повинностей, не скрывая и осуждаемого вообще, одностороннего направления его действий, опасения возможности осложнения в дальнейшем ходе дела по исполнению реформы»[97].

Жалобщик был не один. Нижегородские помещики проявили завидное единение. «Находившиеся в то время в Москве нижегородские дворяне, из которых некоторые были поставлены в крайне стесненное положение неполучением следующих им оброков из своих имений… просили меня представить их министру для личного изложения ему своих жалоб»[98].

Колесо завертелось с надежной скоростью. «Дня через три после этого, — рассказывает далее Стремоухов, — я выехал обратно в Нижний. На полпути я встретился с Муравьевым, мчавшимся в Москву, вероятно, по вызову»[99].

Муравьева отставили более деликатно, нежели это делалось при Николае. Ему дали орден под занавес и назначили сенатором в Московском департаменте. Но теперь уже его личная инициатива оказалась парализованной. Оставалось лишь писать мемуары и ждать смерти…

Газета «Московские ведомости» решилась дать следующие сообщения относительно отставки Муравьева: «Весть… мгновенно облетев весь город, быстро понеслась во все концы Нижегородской губернии; все честные и преданные искренно добру и правде люди с грустью и сожалением приняли эту новость, только одно своекорыстие да взятка радостно встрепенулись от нея, подняв с улыбкой надежды и упования свои истощенные долгим постом лица»[100].

В Нижнем был устроен традиционный прощальный обед, и местная аристократия была шокирована его «всесословностью». Отбывающий в Москву правитель края пригласил на прием восемь бывших крепостных — волостных старшин и крестьян.

Автор уже приводимой нами статьи в «Московских ведомостях» так оценивал это событие: «Обед этот первый в. Нижегородской губернии, да едва ли не в целой России. В первый раз еще, только на этом обеде, крестьянин, после своего двухвекового рабства, был принят de facto в среде прочих сословий, как брат, как равный… крестьянин в первый раз видел и чувствовал, что нет больше ни рабов, ни господ, но есть люди»[101].

Однако остановим восторженные возгласы газетного обозревателя: ведь общественный и государственный деятель, боровшийся за «людей», старик Муравьев выталкивался из губернии…

30 января 1863 года Матвей Иванович Муравьев-Апостол, дальний родственник Александра Муравьева, 30 лет отбывавший ссылку в Сибири, пишет Н. М. Щепкину: «Времена настали такие, что мы, людишки опальные, имеем прямой обязанностью соблюдать большую осторожность в наших сношениях с другими. Когда Александр Николаевич (Муравьев. — Н. Р.) возвратился из Петербурга, я был в Москве, имел большое желание его видеть, но когда пришло на мысль, что мое посещение могло навлечь, какие-нибудь подозрения, я тогда отказался от удовольствия пожать его руку»[102].

Подобным образом складывались обстоятельства. Так заканчивался жизненный путь первого декабриста.

* * *

Александр Николаевич Муравьев умер в конце 1863 года в Москве, похоронен он на кладбище московского Новодевичьего монастыря. Его архив сохранили близкие, а память о нем — все, кто его видел, знавал, с ним беседовал. В. Г. Короленко, поселившемуся в Нижнем Новгороде в 80-х годах прошлого века, много и многое рассказывали и читали о старом мечтателе и заговорщике. Умерший более 20 лет назад, он еще беспокоил, бередил, удивлял, тревожил. И, отвечая на вопрос о причинах муравьевской легенды, Короленко писал: «В его лице, в тревожное время, перед испуганными взглядами явился настоящий представитель того духа (курсив мой. — Н. Р.), который с самого начала столетия призывал, предчувствовал, втайне творил (курсив мой. — Н. Р.) реформу и, наконец, накликал ее. Старый крамольник, мечтавший „о вольности“ еще в „Союзе благоденствия“ в молодые годы, пронес эту мечту через крепостные казематы, через ссылку, через иркутское городничество, через тобольские и вятские губернские правления и, наконец, на склоне дней стал опять лицом к лицу с этой „преступной“ мечтой своей юности»[103].

Примечания:

1

Д. С. Мережковский. От войны к революции. Дневник 1914–1917 гг. Пг., «Огни», 1917, стр. 117–118.

3

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн 3, стр. 497.

4

Сб. «Великая реформа». М., «Образование», 1911, т. 5, стр. 231.

5

Рукописный отдел Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (РО ГБЛ), ф. 133, картон 5819, ед. хр. 13.

6

Центральный Государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР), ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 224, л. 138.

7

«Русская старина», 1889, № 9, стр. 638.

8

Сб. «Памяти декабристов». Л., АН СССР, 1926, т. 3, стр. 100.

9

Декабристы. Летописи Государственного литературного музея. М., изд. Государственного литературного музея, 1938, т. 3, кн. 3, стр. 477.

10

ЦГАОР, ф. 279, оп. 1, ед. хр. 232, лл. 111–112.

34

«Русское богатство», 1911, № 2, стр. 139.

35

В. Г. Короленко. Соч. М., ГИХЛ, 1956, т. 10, стр. 464.

36

М. А. Бакунин. Собр. соч. и писем. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1934, т. 2, стр. 153.

37

Там же.

38

РО ГБЛ, ф. 233, картон 36, ед. хр. 39.

39

Там же.

40

РО ГБЛ, ф. 233, картон 36, ед. хр. 39.

41

Там же.

42

Там же.

43

Там же.

44

«Современник», 1852, № 5, отд. II, стр. 1.

45

«Исторический вестник», 1916, № 11, стр. 407.

46

Декабристы. Новые материалы. М., изд. Всесоюзной государственной библиотеки им. В. И. Ленина, 1955, стр. 166.

47

Декабристы. Новые материалы. М., изд. Всесоюзной государственной библиотеки им. В. И. Ленина, 1955, стр. 168.

48

Там же, стр. 170.

49

Декабристы. Новые материалы. М., изд. Всесоюзной государственной библиотеки им. В. И. Ленина, 5, стр. 170–171.

50

Там же, стр. 171–172.

51

Декабристы. Новые материалы. М, изд. Всесоюзной государственной библиотеки им. В. И. Ленина, 1955, стр. 172.

52

Там же, стр. 199.

53

Там же, стр. 175.

54

Там же, стр. 190.

55

И. Д. Якушкин. Записки, статьи, письма. М., АН СССР, 1951 стр. 11.

56

«Исторические записки», 1947, т. 23, стр. 155.

57

М. В. Нечкина. Движение декабристов. М., АН СССР, 1955, т. 1, стр. 177–178.

58

Там же, стр. 178.

59

Чтения ОИДР, 1859, кн. 3, отдел 5, стр. 43.

60

Чтения ОИДР, 1859, кн. 3, отдел 5, стр. 44.

61

Там же, стр. 43–44.

62

Там же, стр. 44–45.

63

Чтения ОИДР, 1859, кн. 3, отдел 5, стр. 48.

64

Там же, стр. 50.

65

Т. Соколовская. Русское масонство и его значение в истории общественного движения. Спб., изд. Н. Глаголева, 1908, стр. 174.

66

«Северный архив», 1823, ч. V, стр. 94–95.

67

«Северный архив», 1823, ч. V, стр. 97.

68

Там же, стр. 99.

69

Декабристы и их время. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1932, т. 2, стр. 299.

70

Декабристы и их время. М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1932, т. 2, стр. 299.

71

«Красный архив», 1929, т. 5 (36), стр. 213.

72

Декабристы. 86 портретов. М., изд. М. М. Зензинова, 1906, стр. 163.

73

Там же, стр. 161.

74

«Красная новь», 1925, № 10, стр. 150.

75

Отдел письменных источников Государственного Исторического музея (ОПИ ГИМ), ф. 282, ед. хр. 290.

76

ОПИ ГИМ, ф. 282, ед. хр. 290.

77

«Красная новь», 1925, № 10, стр. 169.

78

РО ГБЛ, ф. 20, картон 131, ед. хр. 33.

79

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 605.

80

«Русская старина», 1899, № 2, стр. 270.

81

РО ГБЛ, ф. 213, картон 81, ед. хр. 37.

82

«Русская старина», 1898, № 7, стр 83.

83

Там же, стр. 84.

84

Там же, стр. 84–85.

85

Там же, 1901, № 5, стр. 351.

86

«Русское богатство», 1911, № 2, стр. 117.

87

«Русская старина», 1898, № 7, стр. 87.

88

Там же, стр. 87–88.

89

«Русская старина», 1905, № 6, стр. 610.

90

Там же, 1901, № 5, стр. 354.

91

«Русская старина», 1901, № 5, стр. 355.

92

Там же, стр. 357.

93

Там же, стр. 358.

94

«Русская старина», 1899, № 2, стр. 284.

95

Александр Дюма. Учитель фехтования. Роман из времен декабристов. Горький, 1957, стр. 200.

96

Там же.

97

«Русская старина», 1901, № 5, стр. 360.

98

Там же.

99

«Русская старина», 1901, № 5, стр. 360.

100

Там же, 1898, № 7, стр. 85.

101

Там же, стр. 86–87.

102

ОПИ ГИМ, ф. 276, ед. хр. 55.

103

«Русское богатство», 1911, № 2, стр. 117.

Н.А. Рабкина.

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/53211/199368979.14/0_1af413_90195612_XXXL.jpg

6

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ МУРАВЬЁВ

А.Н. Муравьев стоял у истоков декабристского движения, был инициатором и одним из организаторов самого раннего тайного общества декабристов — Союза спасения. В 23 года вступил он на путь борьбы с самодержавием, прошел через множество испытаний, пережил немало трудностей, но и в 70 лет остался преданным юношеским мечтам и идеалам. Это о нем и ему подобных с сарказмом писал монархически настроенный князь П.А. Вяземский, некогда известный поэт, литературный критик: “Они увековечились и окостенели в 14 декабря. Для них и после 30 лет не наступило еще 15 декабря, в которое они могли бы отрезвиться и опомниться”. Таковы были “лучшие люди из дворян”, таков Александр Николаевич Муравьев, бывший в 1838–1839 годах архангельским гражданским губернатором.

А.Н. Муравьев — представитель одной из ветвей старинного дворянского рода Муравьевых, начальные сведения о котором относятся к первой половине XV века и восходят к угасшему дворянскому роду Аляповских. От двух сыновей рязанского боярина Василия Аляповского — Ивана и Осипа, переведенных по княжеской воле на поместья в Новгород и прозывавшихся Муравьем и Пущей, произошли две известные дворянские фамилии — Муравьевых и Пущиных. Имея общего родоначальника, обе фамилии использовали единую символику в своих гербах.

Потомки Ивана Муравья имели обширные владения на Новгородской земле, но сведения о них очень скудны. Прадед будущего декабриста подполковник Ерофей Федорович Муравьев погиб в войне с Турцией в 1739 г. Его сын, генерал поручик, сенатор Николай Ерофеевич Муравьев (1724–1770), был просвещенным человеком, математиком, автором едва ли не первого учебника алгебры на русском языке, депутатом комиссии 1767 г. по составлению проекта нового Уложения. Известны его стихотворения и песни.

Примечательной личностью был отец декабриста Николай Николаевич Муравьев (1768–1840), образованный и культурнейший человек своего времени, ученый-математик, военный специалист, педагог, общественный деятель. Он окончил Страсбургский университет, получил основательные познания в математических и военных науках, отличался постоянной тягой к знаниям и интересом к передовым идеям, чутким отношением к настроениям молодого поколения. В 1791 г. он женился на Александре Михайловне Мордвиновой, женщине, как тогда говорили, высоких добродетелей. Муравьевы прожили в душевном согласии 18 лет. Александра Михайловна умерла в 1809 г. По семейным преданиям, она была женщиной глубоко религиозной, хранительницей патриархального быта, любящей матерью, много внимания уделявшей воспитанию своих детей, а их в семье было шестеро — пять сыновей и дочь.

Семья Муравьевых жила более чем скромно: отец владел лишь небольшим селом Сырец (90 душ) в Лужском уезде Петербургской губернии. Его служба тоже не давала семье достаточного обеспечения.

С 1801 г. Н.Н. Муравьев проживал в Москве, управляя всеми делами своего отчима А.В. Урусова, после смерти которого стал владельцем его московского дома и села Осташево, расположенного в 110 верстах от Москвы. Он являлся одним из основателей Московского общества сельского хозяйства и земледельческой школы, а также образцовой фермы в Подмосковье.

В 1811 г. Н.Н. Муравьев вместе с сыном Михаилом основал при Московском университете общество математиков, целью которого было распространение в России математических знаний путем чтения публичных бесплатных лекций, издания лучших математических сочинений современников, в том числе иностранцев, труды которых переводили члены общества. Занятия его проходили в доме Муравьева на Большой Дмитровке. Здесь были прекрасная библиотека, необходимый для практических работ инструментарий, удобное для занятий помещение.

В 1815 г. Н.Н. Муравьев основал училище колонновожатых (прообраз Академии Генерального штаба). Учебное заведение размещалось тоже в доме Муравьева. Здесь занятия велись с ноября до мая, а летом училище переезжало в Осташево, где, кроме лекций, проводились полевые занятия. Воспитанники жили в крестьянских избах, наблюдали за жизнью и бытом деревни, своими глазами видели плоды крепостничества. Но видели они и другое — их наставник “у себя в имении устроил не только школу грамотности для своих крепостных, но обучал их ремеслам и всячески старался облегчить жизнь”. Столь добрые примеры прогрессивной деятельности и сама атмосфера равенства и высокого товарищества, царившая в училище, способствовали тому, что учебное заведение стало “очагом воспитания декабристского мировоззрения”.

Н.Н. Муравьев руководил училищем и содержал его “своим иждивением” с 1815 по 1823 г. За этот период было выпущено 138 офицеров, в том числе 25 будущих декабристов. Среди них были Н.В. Басаргин, Н.А. Крюков, В.Н. Лихарев, Н.Ф. Заикин, А.И. Черкасов, П.А. Муханов, 3.Г. Чернышев, П.И. Колошин и другие. После окончания училища колонновожатые получали офицерский чин и направлялись на службу в армию.

В 1823 г. училище колонновожатых было переведено в Петербург и взято на казенный счет, а в 1826 г. закрыто как неблагонадежное.

Заметный след в истории страны оставили два старших сына Н.Н. Муравьева. Александр Николаевич (1792–1863) известен как участник движения декабристов, один из первых учредителей тайных революционных организаций. Николай Николаевич (1794–1866) — полководец, крупный военный деятель, прославил себя взятием турецкой крепости Каре, за что стал именоваться Муравьевым-Карским. Это был близкий друг “людей 14 декабря”, сторонник отмены крепостного права.

Третий сын Н.Н. Муравьева, Михаил Николаевич (1796–1866), — государственный деятель, сенатор, министр государственных имуществ, в отличие от старших братьев он снискал себе недобрую славу в истории: за жестокость при подавлении Польского восстания 1863 г. прозван “вешателем”. О себе он заявлял: “Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают”. Четвертый из братьев, Андрей Николаевич Муравьев (1806–1874), был известен в свое время тем, что занимал крупные должности в синоде. В молодые годы он писал стихи, был хорошо знаком с Пушкиным. А.С. Пушкин принимал самое живое участие в литературных начинаниях А.Н. Муравьева, привлек его к сотрудничеству в “Современнике”. Младший сын Н.Н. Муравьева, Сергей Николаевич (1809–1875), не оставил заметного следа в русской истории. Единственная дочь, Софья Николаевна (1804–1819), умерла в молодые годы.

Братья Муравьевы, как было принято в дворянских семьях, первоначально получили домашнее образование. Преподавание вели гувернеры. Учил детей наукам и отец. Особое внимание в обучении сыновей он придавал математике и военному делу, а также языкам, в овладении которыми все дети проявляли большие способности. Несмотря на стесненность в средствах, Н.Н. Муравьев дал сыновьям хорошее образование.

Александр Муравьев окончил Московский университет. В марте 1810 г. он уехал и Петербург и поступил в свиту императора на службу по квартирмейстерской части. В сентябре того же года был произведен в подпоручики.

А.Н. Муравьев служил в Петербурге в течение 1810–1811 гг. Общество молодого человека в этот период составляли в основном будущие декабристы, прекрасно образованные, прогрессивно настроенные молодые люди — Михаил Орлов, братья Колошины, братья Муравьевы-Апостолы, родные братья и другие представители разных ветвей старинного рода Муравьевых (“московский муравейник”, как шутливо их называли тогда). Кроме молодости, всех их объединяли стремления к глубокому познанию русской истории и культуры, постоянный интерес к событиям внутренней жизни России, вера в ее освобождение от самодержавно-крепостнического гнета, от иностранного засилья при дворе и в армии, обостренное чувство патриотизма. В умах рождались первые, еще неясные, мысли о путях преобразования существующего порядка. Это привело многих молодых людей, будущих революционеров, в масонские религиозные братства, ложи. Как свидетельствуют показания Сергея Трубецкого, в ту пору “масонство было в большом ходу. Александр Муравьев, бывший тогда молодым человеком с пламенным воображением, пылкою душою, видел в нем какое-то совершенство ума человеческого, предлагал вступать всем в масоны”.

В конце 1810 г. А.Н. Муравьев был принят в ложу “Елизаветы к добродетели” и позднее, когда уже было создано тайное общество, имел намерение использовать масонство для прикрытия революционной деятельности. Это подтверждает своими показаниями опять же Сергей Трубецкой, бывший в ту пору в дружеских отношениях с Александром Муравьевым: “Александр Муравьев… весьма привязанный тогда к масонству, доказывал, что общество только и может существовать посредством ложи… Но многие члены с ним в сих мыслях не согласовались, попытка его осталась без успеха”.

Жизнь убедила в невозможности соединения масонства с революционной программой, тайные организации создавались и развивались по своему пути. Важной вехой на этом пути была Отечественная война 1812 года. Многие члены тайных обществ участвовали в крупнейших ее битвах. Война свела их лицом к лицу с русским народом, соединила в общем стремлении защитить Отечество. Александр Муравьев вспоминал: “Трудно описать, в каком все были одушевлении и восторге и как пламенно было стремление к войне не одних только офицеров, но и солдат. Всем хотелось отомстить за Аустерлиц, Фридланд и за неудачи, которыми мы в прошедших войнах постыжены были”.

Движимый патриотическим чувством, снова вступил в действительную службу в чине подполковника Николай Николаевич Муравьев. Он отправился в Нижний Новгород начальником штаба для формирования ополчения и участвовал не только в изгнании наполеоновских войск из России, но и в заграничных походах. В боевых действиях активно участвовали и три его старших сына.

Горя желанием поскорее вступить в схватку с врагом, Александр Муравьев выпросился у своего командира в часть, принимавшую сражение при Островне, под Витебском. Русские войска отходили к Смоленску. “Хотя армия наша отступала в чрезвычайном порядке, но у всех на душе лежало тяжкое чувство, что французы более и более проникают в Отечество наше, что особенно между офицерами производило страшный ропот… но при всем этом порядок повсюду сохранялся неизменный”, — так отзывался о тех днях А.Н. Муравьев в своих записках, которые содержат колоритный рассказ очевидца об Отечественной войне 1812 года.

После сражения под Смоленском А.Н. Муравьев находился в арьергарде под командованием генерала П.П. Коновницына. Его послужной список свидетельствует, что он участвовал во многих боевых действиях против французов: 23 августа — в бою под Гридневом, 24 — “в смертоносной битве” под Колоцким монастырем; 26 — в сражении при Бородине (в этом бою он состоял при главнокомандующем 1-й армии Барклае-де-Толли, а потому находился в самом центре русской позиции, в гуще сражения, за мужество награжден орденом св. Анны 3-го класса). 6 октября был в атаке при Тарутине, 11 — под Малым Ярославцем, 22 — в бою при взятии Вязьмы. Наградой отважному офицеру стали золотая шпага с надписью “За храбрость” и более высокий чин — поручика.

Отечественная война 1812 года закончилась полным разгромом наполеоновской армии. Авангард русских войск перешел через Неман и вступил в пределы Пруссии. Среди офицеров заграничных походов 1813–1814 гг. было немало будущих декабристов, которые воспринимали борьбу с Наполеоном как освободительную миссию, как помощь движению порабощенных народов Западной Европы в борьбе за национальную независимость. Александр Николаевич Муравьев участвовал в больших и малых сражениях за границей, был произведен в штабс-капитаны, удостоен многих боевых наград.

В 1814 г. русским войскам был дан приказ возвратиться в Россию. Вернулись из боевых походов и братья Муравьевы. Александр Николаевич Муравьев в тот же год был переведен на службу в Петербург во вновь основанный Главный штаб. В 1816 г. произведен в полковники. Казалось, ничто не могло помешать блестящей карьере офицера и личному счастью этого человека. Он был молод, красив, любим в семье и кругу друзей. Друзья не только любили его — своими высокими нравственными качествами, высокой образованностью, эрудицией он вызывал их восхищение.

Отличительной чертой мировоззрения А.Н. Муравьева в ту пору, как, впрочем и на протяжении всей жизни, была ненависть к крепостничеству. Эти его настроения разделяли многие передовые офицеры Главного штаба, друзья, которые на почве общих взглядов объединились вскоре в преддекабристскую офицерскую организацию — Священную артель. Основателями ее были братья Александр и Николай Муравьевы и Иван Бурцов. В артель входили также Петр и Павел Колошины. В мае 1817 г. туда был принят А.В. Семенов. Центром организации стала квартира ее основателей, живших под одной крышей. Внутренний распорядок жизни артели был устроен на республиканский манер, в общей комнате висел “вечевой колокол”, по звону которого все собирались вместе для решения важнейших дел. “Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком, я сдружился с ним, почти жил в нем”, — писал друг А.С. Пушкина Иван Пущин.

Священная артель, которая существовала с 1814 по 1818 г., была не единственной преддекабристской организацией. Начатки объединений будущих декабристов против самодержавно-крепостнического строя постепенно стягивались к общему руслу, вылившись в первое тайное политическое общество — Союз спасения. Учредительное собрание его, по свидетельствам декабристов, состоялось 9 февраля 1816 г. Одним из основателей общества был 23-летний полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев. Декабрист И.Н. Горсткин, принятый в 1818 г. в общество Александром Муравьевым, показывал следствию, уже находясь в застенках Петропавловской крепости: “Предложивший мне оное владел всеобщею доверенностью, был привлекателен и во всей гвардии имел репутацию отличнейшую; уважаем был не только равными и младшими, но и начальники некоторым образом всегда в нем видели (как мне казалось) образцового офицера. Одно знакомство такого человека уже восхищало. Мне все в нем нравилось”.

Первыми членами Союза спасения были подпоручик Главного штаба Никита Муравьев, который по словам М. Лунина, “был один равен целой академии”, старший офицер штаба князь Сергей Трубецкой, офицеры лейб-гвардии Семеновского полка братья Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы и Иван Якушкин. К концу 1816 г. в обществе было уже 14 человек, в том числе сюда входил один из самых деятельных декабристов — Павел Иванович Пестель. В это время он числился в гвардейском кавалергардском полку и был адъютантом командира 1-го корпуса, а затем 2-й армии графа Витгенштейна. Это был необыкновенно волевой человек, обладавший прекрасными организаторскими способностями и ораторским искусством. Исключительная одаренность Павла Пестеля поражала всех, кто знал его.

Устав организации, написанный П.И. Пестелем, обязывал каждого ее члена, по мере возможностей, умножать Союз численно. Немало в этом плане поработал Александр Муравьев. Он же принял деятельное участие в Московском заговоре 1817 г.

Это событие связано с переездом царского двора из Петербурга в Москву в связи с подготовкой и проведением празднеств в честь 5 летней годовщины Отечественной войны 1812 года. Царскую свиту сопровождал отряд сводных гвардейских полков, в среде которых был почти весь состав тайного общества. Александр Муравьев был начальником штаба этого отряда. Его квартира в Хамовнических казармах стала местом постоянных заседаний тайной организации. Другим местом бурных собраний общества был дом полковника М. Фонвизина в Староконюшенном переулке (теперь ул. Кропоткинская).

Заговор состоял в том, что члены тайной организации, стремясь ускорить свержение самодержавия, решили убить императора Александра I. Иван Якушкин вызвался стать цареубийцей и никому не хотел уступить “этой чести”, хотя вызвались на это все присутствовавшие на заседании члены общества, в том числе и Александр Муравьев. После жарких споров проект цареубийства все же был отвергнут, так как не обеспечивал достижения главных целей — уничтожения крепостного права и установления в стране конституционной монархии.

Пройдет несколько лет, и важнейшим вопросом Следственного комитета станет выяснение деталей разрабатывавшихся декабристами планов бунта и цареубийства. Николай I никогда не простит Александру Муравьеву того, что у него на квартире “во время сих прений на одном собрании… родилась или по крайней мере объявлена в первый раз ужасная мысль о цареубийстве”, и сам он вызывался быть цареубийцей.

Александр Николаевич Муравьев стоял у истоков новой конспиративной организации декабристов, Союза благоденствия (1818–1821), входил в число ее учредителей и членов руководящего центра — Коренной управы. Он же был одним из авторов второй, не сохранившейся, части устава Союза благоденствия, которая излагала “сокровенные цели” организации.

Предметом больших раздумий для членов тайного общества был вопрос о путях ликвидации крепостного права. Некоторые декабристы обращались тогда к царю с обстоятельными записками о вреде крепостничества и необходимости его отмены. В числе авторов этих записок был и Александр Муравьев. Вопрос отмены крепостного права волновал его на протяжении всей жизни. В мучительных раздумьях он неустанно искал способы освобождения крестьян от рабства.

В начале 1818 г. А.Н. Муравьев выступил с гневной острополемической отповедью на записку предводителя калужского дворянства князя Н.Г. Вяземского — ярого защитника крепостнических порядков. Записка А.Н. Муравьева под названием “Ответ сочинителю речи о защищении права дворян на владение крестьянами” за подписью “Россиянин” ходила в копиях по обеим столицам и была передана Александру I через министра двора князя П.М. Волконского. “Ответ” А.Н. Муравьева, написанный по предложению членов Коренной управы Союза благоденствия, — документ, ярко выразивший раннюю идеологию движения декабристов. Записка во многом напоминает пафос и убежденность А.Н. Радищева. Из мемуаров С.П. Трубецкого, часто цитируемых исследователями, широко известна оценка записки А. Муравьева “просвещенным монархом”: “Его величество, прочтя, сказал: “Дурак! Не в свое дело вмешался”. “Такие действия государя, — продолжал Трубецкой, — казались обществу не согласующимися с тою любовью к народу и желанием устроить его благоденствие, которое оно в нем предполагало”.

“Любовь к правде — вот все мои титла и права”, — пишет в начале своего сочинения Александр Муравьев. Эти слова как никакие другие могут служить оценкой всей его жизни. Гневно осуждает он позицию крепостников, выраженную в записке Н.Г. Вяземского. “Чем же жаловали дворян? — спрашивает Муравьев и отвечает, цитируя “записку” и с возмущением возражая крепостнику: “Поместьями, дающими законное право”… Законное право (!!!) пользоваться чем же? Землями и трудами своих крестьян и располагать их участию! Если это право законное, что же беззаконное? Скажите: в каком столетии, в каком благополучном граде сие начертано?” Н.Г. Вяземский, защищая “законные права” крепостников, прикрывался “патриархальностью” отношений помещика и крепостного. “Хорош тот “патриарх”, — отвечал ему Муравьев, — который покупает, торгует, продает себе подобных, меняет людей на собак, на лошадей, закладывает и уплачивает ими свои долги, вопреки воли их употребляет на свои удовольствия, прихоти; расторгает браки и часто, весьма часто удовлетворяет ими гнуснейшие свои страсти! Довольно!.. Упаси боже от таких патриархов!” В этом же сочинении, напоминая о французской революции 1789 г., Александр Муравьев признает правомерность народных выступлений против деспотизма.

В мае 1819 г. Александр Муравьев неожиданно вышел из тайной организации декабристов. Он письменно известил об этом руководство общества, вернул Никите Муравьеву первую часть устава “Зеленой книги” и сдал ему рукописное “полномочие” на право приема других членов в организацию. Перед тем как выйти из Союза, Муравьев собрал “рассеянных в Москве членов” и составил из двух ранее созданных управ одну, сделав председателем ее своего друга, П.И. Колошина. Точное соблюдение формы выхода из тайного общества, а также организационное мероприятие характеризуют А.Н. Муравьева как человека дисциплинированного.

Еще ранее, в октябре 1818 г., Александр Николаевич вышел в отставку “по домашним обстоятельствам” — так об этом записано в формулярном списке. Однако есть основания предполагать, что истинная причина была иной. В сентябре того же года он женился на княжне П.М. Шаховской (1788–1835). Как известно, А.Н. Муравьев не имел достаточных наследственных средств, и служба, кажется, должна была бы быть источником необходимого достатка семье, но он вышел в отставку. Внешне поводом послужило такое обстоятельство: на параде, который принимал царь, унтер-офицеры “не так заняли свое место”, Александру I, приверженцу муштры, это крайне не понравилось. В результате начальник штаба А.Н. Муравьев был арестован и посажен на главную гауптвахту. Он тяжело пережил случившееся — аракчеевщина была ему чужда. В этом, думается, и состоит одна из главных причин его прошения об отставке.

В эти дни тяжелых душевных терзаний Александр Николаевич писал брату: “Начальником штаба был я во всей силе слова, а при дворе немного значил, да и, кажется, никогда значить не буду… и что всего ужаснее, пошлины платить должно великие и такою монетою, какою я ничего приобретать не намерен. Моя же монета при дворе курса не имеет. Она слишком проста и правдива”.

Выход Александра Муравьева из Союза благоденствия поразил многих его единомышленников. Друзья сожалели о случившемся. С полной уверенностью можно утверждать, что принятие такого решения было мучительным и для самого А. Муравьева, но в решении своем он был непреклонен. По свидетельству С.П. Трубецкого, А.Н. Муравьев при встрече с ним в Петербурге в 1823 г. сказал, что “много потерпел от прежних товарищей за то, что отстал от общества, но нашел утешение в религии, которая теперь его единственное занятие”. Конечно, уход в изучение христианских догм, в которых А.Н. Муравьев искал ответа на вопрос о путях совершенствования действительности, не мог целиком поглотить ум и волю этого незаурядного человека, но он был причиной усиления его разногласий с членами тайной организации, значительно активизировавшей свои действия в конце 1819 — начале 1820 г.

Выйдя в отставку, Муравьев уехал в село Ботово, занялся устройством хозяйства, часто жил в имении жены — селе Белая Колпь и в Москве. Все это время он встречался и вел переписку с некоторыми друзьями по тайному союзу. Это подтверждается свидетельствами современников. Так, член общества офицеров, собиравшегося у М.А. Фонвизина для “изучения военных наук”, М.М. Муромцев вспоминал: “В августе 1822 года я уехал в Москву… Фонвизин ездил часто ко мне… Я бывал у него, и мы собирались вечером. Всегдашние гости были М. Муравьев, А. Муравьев, Якушкин, Мамонов, Граббе, Давыдов, иные проездом через Москву, имена которых не назову. Разговоры были тайные: осуждали правительство, писали проекты перемены администрации и думали даже о низвержении настоящего порядка вещей”.

В 1823 г. А. Муравьев выступил в журнале “Северный архив” с замечаниями по “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина. Полемика, развернувшаяся вокруг этого труда, получила широкое общественное звучание, вызвала интерес как к прошлому, так и к настоящему России. Вне сомнения то, что А.Н. Муравьев был в курсе событий, происходивших в стране, следил за развитием общественной мысли, знал и о действиях тайной организации.

7

После восстания на Сенатской площади, когда преследования участников движения приняли широкий размах, очередь дошла и до Александра Муравьева. Впервые на допросах его имя прозвучало в одном из показаний С.П. Трубецкого. В начале января 1826 г. А. Муравьев был арестован в Москве, 13 января доставлен в Петербург на главную гауптвахту, заключен в Петропавловскую крепость, а 15 января давал показания. (Следственное дело Александра Муравьева в советское время опубликовано в числе первых дел декабристов).

В ответах на вопросы Следственного комитета (с мая 1826 г. — Следственной комиссии) Александр Муравьев пространно излагал свои переживания, заблуждения, был необыкновенно уклончив, постоянно ссылался на свою забывчивость и неосведомленность, хотя и чувствовал, что ему не верят. Несмотря на покаянный характер показаний, он ничем не погрешил против своих товарищей, проявил исключительный такт и благородство. Следственный комитет был не удовлетворен показаниями Муравьева, отмечал их особенную осторожность и заключал, что Муравьев “продолжает отрицаться незнанием”.

С начала февраля 1826 г. арестанту, находившемуся в Петропавловской крепости, разрешили переписку с женой, Парасковьей Михайловной, приехавшей в Петербург вслед за мужем в сопровождении сестер — Екатерины и Елизаветы Шаховских. С этого времени и до конца жизни Александра Николаевича сестры Шаховские принимали самое живое участие в его судьбе.

Письма А.Н. Муравьева к жене дают возможность правильно оценить душевное состояние декабриста, проследить, как менялось его мировоззрение — все более усиливались религиозные настроения. Александр Николаевич необычайно страдал от того, что приносил много горя своей горячо любимой жене, беспокоился за ее и без того слабое здоровье (она страдала туберкулезом, и эта страшная по тем временам болезнь стала в конце концов причиной ее преждевременной смерти), просил прощения за доставляемые муки.

Зная, что вся переписка тщательнейшим образом проверяется, он пытался через письма к жене склонить власти к смягчению своей участи: “Ты говоришь о моей невиновности, дорогой друг: правда, что я уже семь лет невиновен, что я не поддерживал ни малейших отношений с кем бы то ни было, что я даже торжественно отрекся от всех своих прежних связей, от всех своих прежних заблуждений. Но эти ошибки, эти заблуждения давно прошедших дней, кто искупит их за меня?”. В то же время Муравьев прекрасно понимал, что на царскую милость, на “прощение” ему рассчитывать не приходится. Действительно, вместе со 120 причастными к “злоумышленному обществу” он был предан Верховному уголовному суду, хотя другие члены тайных обществ, вышедшие из их состава после Московского съезда 1821 г., суду не подвергались. Коронованный “судья” не мог простить А.Н. Муравьеву инициативы в создании обществ и того, что он “приготовлял новых членов и весьма многих привлек в Союз благоденствия”, а особенно того, что “в 1817 г. по его предложению и в его доме происходило совещание, когда Якушкин вызвался покуситься на жизнь покойного императора”.

По решению Верховного уголовного суда, А.Н. Муравьев был отнесен к VI разряду государственных преступников и приговорен к шести годам каторги, а по указу императора от 10 июля 1826 г., утвердившему приговор декабристам, — к ссылке в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Правитель государства явно хотел выглядеть справедливым. О царской “милости” широко сообщалось в официальных правительственных материалах по делу декабристов. В 1825 и 1826 гг. эти материалы были опубликованы в газетах, изданы отдельными листками и брошюрами, впоследствии перепечатывались в различных изданиях. Во все губернии циркулярно были посланы типографские экземпляры этих документов. В них декабристы были представлены как злодеи и бунтовщики, речь шла о “горсти извергов”, истинные цели этой тайной организации — уничтожение крепостного права, устранение всякого насилия и произвола в управлении государством — тщательно скрывались от народа. В отношении Александра Муравьева в следственных документах говорилось, что наказание ему смягчено императором “по уважению” к “раскаянию” декабриста. Объявить “бунтовщика” раскаявшимся, а царя “милосердным” правительству было важно, было просто необходимо создать именно такое общественное мнение. Но всей своей последующей жизнью Александр Николаевич Муравьев это мнение опроверг.

Местом ссылки А.Н. Муравьеву указывался Якутск. 26 июля 1826 г., после восьмимесячного заточения в Петропавловской крепости, Александр Николаевич был отправлен в Сибирь с третьей партией ссыльных. Предписанием начальника Главного штаба от 17 июля 1826 г. определялось отправить А.Н. Муравьева с фельдъегерем, “наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже; буде жена его пожелает с ним ехать вместе, то ей в том отказать, дозволив ей только отправиться за ним вслед”. Парасковья Михайловна Муравьева в числе первых жен декабристов последовала в Сибирь за мужем. Сохранившиеся свидетельства современников представляют ее как женщину, которая была “украшена всеми возможными добродетелями и большим умом”. Она отправилась в Сибирь с четырехлетней дочерью Софьей в сопровождении своих сестер, Варвары Михайловны (невесты декабриста П.А. Муханова) и Екатерины Михайловны Шаховских. В Иркутске они встретились с А.Н. Муравьевым (он прибыл сюда 24 сентября 1826 г.) и дальше им разрешено было до места назначения следовать вместе. Тем временем родственники А.Н. Муравьева, особенно теща, княгиня Е.С. Шаховская, три дочери которой добровольно последовали в Сибирь, настойчиво добивалась замены Якутска другим, более благоприятным по климату, местом жительства. Царский указ о перемене места ссылки догнал семью Муравьева севернее Иркутска на расстоянии двухсот верст от него. В невероятно трудных условиях проходило это путешествие: большую часть пути вдоль реки Лены приходилось идти пешком, так как загруженные повозки едва могли передвигаться по заснеженному берегу.

Семейство вернулось в Иркутск и, “дождавшись замерзания Байкала”, переехало в январе 1827 г. в Верхнеудинск (ныне Улан-Уде), где ссыльный проживал “тихо, смирно, безмятежно, спокойно один год и два месяца”.

Семья Муравьевых испытывала тяжелые материальные затруднения, все попытки Александра Николаевича поправить дело заканчивались неудачами. Ничем не могли помочь и родственники: единственное его имение — село Ботово разорялось и не давало дохода. Все это вынудило А.Н. Муравьева обратиться к властям с просьбой о предоставлении места службы. Хлопотали об этом и родные. В апреле 1828 г. ссыльный декабрист был назначен на должность иркутского городничего. Назначение на полицейскую должность тяжело ранило душу Муравьева. Однако свой долг декабрист видел в честном исполнении обязанностей, и, как всегда, стремился “быть истинным сыном Отечества”.

В письме к В.И. Ланской от 31 марта 1828 г., еще не приступив к службе, но как бы приготовляя себя к ней, он писал: “…нет должности столь низкой, столь пренебрегаемой, в которой бы человек не мог сохранить своего достоинства и которая могла бы понудить его отступить от долга христианина и честного человека. Это, по мнению моему, есть предрассудок, который опровергать и делами и словами я, кажется, призван…”. 23 апреля 1828 г. А.Н. Муравьев вступил в должность городничего. “Моя служба идет своим ходом, — сообщал он Е.С. Шаховской 21 сентября 1828 г., — я занят от 7 часов утра до 11 ночи кряду, да, кроме того, часто и по ночам”.

Письма сестер Шаховских из Сибири, а также письма и мемуары декабристов и их окружения значительно дополняют представления о деятельности Александра Муравьева. Деятельность эта была плодотворной. Так, по инициативе А.Н. Муравьева проведено благоустройство Иркутска: впервые устроены тротуары, на берегу Ангары заложен городской сад. Александр Николаевич составил план города и статистическое описание его. Будучи человеком исключительно честным, он пресекал взяточничество, корыстолюбие, бюрократизм. Активная деятельность декабриста вызывала недовольство имущих сословий, каждое из которых не принимало то, что нарушало привычную стихию его жизни.

Подвергаясь опасности и проявляя при этом мужество, А.Н. Муравьев прилагал все усилия, чтобы искоренить в городе преступность, грабежи, воровство. М.И. Муравьев-Апостол в воспоминаниях приводит любопытный факт неустрашимого поведения А.Н. Муравьева при разоблачении шайки разбойников. И все-таки выполнение обязанностей городничего тяготило декабриста-изгнанника. Когда в июне 1831 г. А.Н. Муравьев был назначен исполняющим обязанности председателя Иркутского губернского правления, он с радостью известил об этом Е.С. Шаховскую: “Ах, как я счастлив, любезная маменька, что уже более не есть городничий! Вы не можете вообразить себе, что это за поганая должность, какое беспрерывное сжатие сердца и стеснение всех благородных чувств”.

С первых дней поселения в Сибири Муравьев и его семья делали все возможное для оказания помощи декабристам, которые понесли наиболее тяжкое наказание. В частности, помогали им в организации переписки: все письма декабристов проверялись в 3-м отделении, однако жена Муравьева, а особенно ее сестра, Варвара Михайловна Шаховская, находили возможность переслать их “с оказией”, минуя жандармскую цензуру. “В.М. Шаховская во все время пребывания при родной сестре в Верхнеудинске и в Иркутске была неутомимая защитница и утешительница всех наших узников читинских”, — вспоминал декабрист А.Е. Розен.

Несмотря на то, что семья декабриста материально была крайне стеснена, А.Н. Муравьев оставался постоянным вкладчиком средств в малую артель декабристов, созданную для оказания помощи несостоятельным товарищам и их семьям.

Дом Муравьевых в Иркутске был открыт для декабристов, и все, кто был здесь, находили в нем приют. Прежде всего в этой гостеприимной семье побывали жены осужденных — Е.И. Трубецкая, А.В. Розен, француженка Полина Гебль (Анненкова) и другие. М.В. Волконская в воспоминаниях писала: “Я остановилась у полковника Александра Муравьева… его жена и невестки меня приняли с распростертыми объятиями; было уже поздно, и они заставили провести у них ночь”. “В Иркутске остановился у Александра Николаевича Муравьева, — вспоминал М.И. Муравьев-Апостол. — Кроме существовавшего между нами родства, я с малолетства знал его и имел случай оценить его во время походов 1812, 13 и 14 годов, в которых оба мы участвовали… Гостивши у Муравьева, я имел случай познакомиться с профессором, находившимся во главе норвежской ученой экспедиции, снаряженной по его инициативе, и часто нас посещавшим… В Иркутске я пробыл 6 недель. А.Н. Муравьев не отпускал меня, а я так приятно проводил время в кругу доброго семейства, что охотно согласился с ним, что на новое место ссылки всегда вовремя поспею”. Упоминаемый в записках М.И. Муравьева-Апостола норвежский ученый Христофор Ганстен организовал поездку в Сибирь для научного наблюдения земного магнетизма в районе Оби и Иртыша. Познакомившись с А.Н. Муравьевым, Ганстен длительное время переписывался с ним и членами его семьи, считал Александра Николаевича своим другом и оставил о нем самые восторженные отзывы.

Другой ученый, наш соотечественник, выдающийся полярный исследователь и государственный деятель Ф.П. Врангель с осени 1829 до мая 1830 г. останавливался в Иркутске, следуя через Сибирь в столицу Русской Америки Ново-Архангельск. В путевых заметках Врангель оставил такую запись: “В Иркутске мы испытывали гостеприимство и нелицемерное к нам участие, а в семействе Муравьевых обрели истинных друзей, с которыми расстаться было очень грустно”.

Гостеприимство Муравьевых было замечено и теми, кто “с высочайшего позволения” следил за ссыльными. Декабрист находился под неусыпным негласным надзором. Переписка А.Н. Муравьева и членов его семьи перлюстрировалась, был известен список их адресатов. Подосланный в Иркутск провокатор и авантюрист Роман Медокс сообщил о том, что в доме Муравьевых якобы готовится новый заговор декабристов. Этим доносом охранное отделение и Николай I были введены в заблуждение, факт не подтвердился, и тем не менее положение декабристов ухудшилось. Доносы Медокса причинили много неприятностей не только ссыльным, но и их родственникам, безусловно, и семье Муравьевых.

В конце 1832 г. А.Н. Муравьев был переведен в Тобольск, где ему было поручено исполнение обязанностей гражданского губернатора. В письме В.М. Шаховскому от 5 ноября 1832 года Александр Николаевич признавался, что весьма рад этому переводу и считает величайшим счастьем оставить Иркутск, “в коем, — писал он, — мне приходилось одному бороться со всеми, что меня очень утомляло”.

В Тобольске Муравьев по-прежнему заботился о товарищах по несчастью. Он настойчиво ходатайствовал о переводе декабриста А.Ф. Бриггена в местность с более благоприятным климатом, в результате получил выговор от Бенкендорфа за неуместные хлопоты о государственном преступнике.

Поводом для очередного выпада высшей власти против Муравьева послужил донос иркутского губернатора И.Б. Цейдлера генерал-губернатору Восточной Сибири А.С. Лавинскому, а далее — Бенкендорфу об обнаружении в посылке с семенами, отправленной Варварой Михайловной Шаховской “к находящемуся на поселении государственному преступнику Муханову”, двойного дна, в котором были спрятаны письма к Муханову. Письма были невинны, они содержали планы новых ходатайств к дозволению брака В.М. Шаховской с П.А. Мухановым. Брак не разрешался под предлогом того, что они были уже “в родстве”: брат Шаховской был женат на сестре Муханова. И хотя родства по крови не было, вступление в брак других брата и сестры церковь считала противоугодной богу. Варвара Шаховская все-таки последовала в Сибирь, чтобы быть ближе к любимому, получать о нем известия, иногда видеть его. Убежденная, “что всякие браки разрешаются в Сибири… что все препятствия теперь отпали”, она продолжала надеяться на счастье. Но в ноябре 1833 г. последовал решительный отказ на дозволение этого брака. Силы Варвары Михайловны были окончательно подорваны. Она тяжело заболела и в результате этой болезни в 1836 г. умерла.

Несмотря на то, что обнаруженные письма В.М. Шаховской не содержали ничего предосудительного, Александр Николаевич 5 июля 1833 г. получил назидательное предупреждение от Бенкендорфа, выразившего к тому же недоверие ему в управлении губернией. Последнее Бенкендорф объяснял тем, что жена и свояченица А.Н. Муравьева ведут “скрыто от правительства переписку с государственными преступниками”. “Положение, в котором сами Вы находитесь, — напоминал шеф жандармов, — и неоднократные милости, оказанные Вам всемилостивейшим государем нашим, возлагают на Вас священную обязанность более всякого другого стараться о предупреждении непозволенных действий государственных преступников”.

В декабре 1833 г. А.Н. Муравьев был переведен в Вятку с понижением в должности — назначен председателем уголовной палаты. О переводе опального декабриста в европейскую часть России много хлопотал его брат, уже имевший большие заслуги перед государством, Н.Н. Муравьев. Избежать же наказания, по-видимому, помог двоюродный брат, тогда управляющий 3-м отделением, А.Н. Мордвинов, в молодые годы воспитывавшийся в доме Муравьевых.

Со всей присущей ему энергией Александр Николаевич вступил в начале 1834 г. в новую должность. На свидание с сыном в Вятку приезжал Николай Николаевич Муравьев, побывала здесь и младшая сестра жены, Марфа Михайловна Шаховская. Вероятно, немного было тогда в глухой Вятке людей, близких декабристу по мировоззрению, способных понять его душевное состояние. Стоит только сожалеть, что судьба не свела его здесь с А.И. Герценом. Муравьев выехал из Вятки в феврале 1835 г., а Герцен прибыл сюда в ссылку “под строгий надзор местного начальства” 19 мая того же года. Можно предположить, что Герцен был наслышан о службе Муравьева в Вятке. Позднее он первым оценил высокие достоинства и заслуги декабриста.

Известно, что в Вятке А.Н. Муравьев сблизился с кафедральным протоиереем Азарием Шиллегодским: в тяжелые годы неволи религиозные настроения декабриста усилились. Этому способствовали и новые семейные невзгоды. Надо сказать, что семейная жизнь Александра Николаевича, несмотря на царившие в доме взаимопонимание, любовь и согласие, не была счастливой. Еще в молодые годы, до ареста Муравьева, супруги из пятерых детей похоронили четверых. В Сибири родился сын, а затем дочка, Парасковья, Патенька, как ласково называли ее в семье. Но ставшая общей любимицей девочка умерла в Тобольске. В Вятке в январе 1835 года умерла горевавшая по дочке, тяжело больная жена Муравьева, Парасковья Михайловна. Родственникам удалось выхлопотать разрешение на погребение ее в подмосковном Симоновом монастыре. А.Н. Муравьеву было разрешено сопровождать тело жены, но воспрещался въезд в столицу, и специальный агент следил за исполнением этого предписания. Используя отпуск, более трех месяцев Муравьев пробыл в Подмосковье, в родном Ботове, а с 25 мая 1835 г. был определен на службу в Таврическую губернию председателем губернской палаты уголовного суда. В последний год службы на юге (1837) он исполнял, с перерывами, обязанности гражданского губернатора Симферополя, а также феодосийского градоначальника. Здесь, как и прежде, Александр Николаевич стремился честно и безукоризненно исполнять свой гражданский и служебный долг и тем самым приносить пользу Отечеству. Разоблачая злоупотребления, в которых был замешан и его предшественник — гражданский губернатор, Муравьев столкнулся с высшим чиновничьим миром губернии. На него посыпались жалобы в Петербург. Резюмируя создавшуюся ситуацию, брат его, Николай Николаевич Муравьев, писал: “На твой счет были накинуты злодейские штуки, в Петербурге распустили слух, что ты с ума сошел — какое пакостное средство вредить человеку или удалить его, когда нельзя сразить истиною!”

В ноябре 1837 г. последовал новый указ самодержца правительствующему сенату: “Председателю Таврической уголовной палаты статскому советнику Муравьеву всемилостивейше повелеваем быть в должности архангельского гражданского губернатора”. В Архангельске увольнялся с этой должности “по прошению… за расстроенным здоровьем” Николай Иванович Хмельницкий (1789–1845), известный писатель XIX века, честный человек, нередко гонимый со службы за независимость своих взглядов и действий (последнее и было причиной неудавшейся в целом его служебной карьеры).

Направляясь к новому месту службы — от Черного моря к Белому (как в этом “всемилостивейшем повелении” видна затаенная злоба коронованного палача к декабристу!), — Александр Николаевич побывал в родном Подмосковье, свиделся с престарелым отцом, другими родственниками и друзьями. Позволено было ему заехать и в Москву. Там Александр Николаевич в начале 1838 г. познакомился с молодым Михаилом Бакуниным, будущим известным анархистом, в этот период жизни имевшим самые тесные и дружеские отношения с В.Г. Белинским. (А. Муравьев приходился Бакунину родственником по материнской линии). Бакунин писал своим сестрам в родное Прямухино Тверской губернии: “Я подружился с Александром Николаевичем Муравьевым в настоящем и полном смысле этого слова: мы с ним сошлись в том, что составляет сущность наших двух жизней; разница лет исчезла перед вечной юностью духа… Он редкий, замечательный и высокий человек”.

Бакунин не мог не рассказать о знакомстве с декабристом своим друзьям и, конечно же, “огромной душе” — Виссариону Белинскому. В том же году Белинский написал драму “Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь”. В образе героя драмы Думского автор впервые в русской литературе представил вернувшегося из сибирской ссылки декабриста, который остался верен своим политическим идеалам. Прототипом Думского был А.Н. Муравьев. Можно предположить, что Белинский видел Александра Николаевича в это время в Москве: к декабристу, впервые появившемуся в столице, интерес был необычаен. Духовный же его облик передан автору М. Бакуниным, который часто был в доме Муравьева. Этому была еще одна причина: молодому человеку чрезвычайно понравилась дочь декабриста, Софья Александровна. В письмах к сестрам М. Бакунин сообщал: “Софья Александровна — прекрасная девушка… Во мне что-то расшевелилось и расшевелилось не в шутку…” И в следующем: “Я приехал проститься с Александром Николаевичем… Он был чем-то занят. К нему приезжали гости, и княжна Шаховская (сестра его жены, занимающаяся воспитанием его детей, очень умная и добрая женщина, разделяющая совершенно образ мыслей Александра Николаевича и потому так же полюбившая меня, как и он) вышла в залу для того, чтобы принять их, а вместе с нею вышла и Софья Александровна… Иногда кажется, что я люблю, а в другой раз, что нет. Мы еще слишком мало знакомы… На днях я буду читать им Гоголя „Тараса Бульбу“…”. Начинавшийся роман не получил продолжения: Муравьевы вскоре уехали в Архангельск, Бакунин — в Петербург, а затем за границу.

Петербург для Муравьева был по-прежнему закрыт. На запрос о дозволении ему туда прибыть за получением от министра внутренних дел необходимых указаний по должности последовал 14 февраля 1838 г. ответ, что монарх “не соизволил изъявить высочайшего согласия на таковой приезд г-на Муравьева”.

Немногим более года пробыл Муравьев в Архангельске: 6 апреля 1838 г. он, как тогда было принято говорить, вступил в должность, а 7 июня 1839 г. был “уволен от службы”. Газета “Архангельские губернские ведомости” известила, что 25 июня 1839 г. Муравьев выехал в Москву. Он навсегда покинул Архангельск. Казалось бы, непродолжительным было его пребывание на Севере. Но деятельность Муравьева в Архангельске — яркая страница его биографии, еще одно свидетельство безукоризненного исполнения долга декабристом, верным программным заветам Союза благоденствия.

В ту пору Александру Николаевичу было 46 лет. Как отмечено в его послужном списке, он был вдов, при нем были его дети — сын Иван 8 лет и дочь София 16 лет. Сюда приехали и сестры Шаховские — Марфа Михайловна и Елизавета Михайловна. Они вели обширную переписку с родственниками и друзьями. Их письма — источник дополнительных сведений о жизни и деятельности Муравьева в Архангельске.

Службу здесь Муравьев начал с тщательного изучения состояния губернии — с проверки работы учреждений Архангельска и уездов. В течение 1838 г. А.Н. Муравьев побывал почти во всех уездах губернии, ознакомился с деятельностью местных властей, состоянием городов. Уже 31 мая 1838 г. он выехал из Архангельска “для обозрения” Холмогор, Пинеги и Шенкурска. Возвратился из этой поездки 20 июня, а 2 июля вновь выехал из губернского центра, на этот раз в западные уезды — Онегу и Кемь, более месяца длилась эта поездка. В декабре 1838 г. по зимнику он выезжал из Архангельска “для обозрения г. Мезени и уезда и по другим предметам”. Так об отлучке губернатора информировала своего читателя губернская газета, а губернская канцелярия — подведомственные учреждения. Ознакомившись с состоянием уездных городов, А.Н. Муравьев отметил благоустройство и чистоту только одного из них — Пинеги, другие же нашел в запустении, застроенными без соблюдения планов, со скученными и грязными улицами, по которым даже в летнее время проехать было невозможно. 24 сентября 1838 г. А.Н. Муравьев выступил с предложением к губернскому правлению о проведении благоустройства городов, приведении их в надлежащий порядок “хотя не вдруг, но постепенно, без обременения жителей”. Городничим и городским ратушам было строго предписано “приложить все свое попечение о постепенном, но безотлагательном приведении вверенных им городов в то благоустроенное положение, какого вообще требуют от них… Свода законов правила”. Расшевелились местные власти, и посыпались в губернское правление рапорты, просьбы, жалобы. Следует отдать должное оперативности действий самого губернатора. Так, в отчете за 1838 г. он отмечает, что “на постройку новых и перестройку старых частных домов в Архангельске, Холмогорах, Онеге, Коми и Шенкурске выдано 32 плана с фасадами”, отведены земли под выпас скота, определены доходы городов.

Много внимания Александр Николаевич уделил губернскому центру. Ознакомившись с делами городских учреждений, городским хозяйством, он обратился к императору с предложением учредить комитет по обустройству Архангельска, хотя город в целом произвел на него хорошее впечатление. Вот мнение его, высказанное в официальном рапорте в Петербург: “Из числа городов, Архангельскую губернию составляющих, только один Архангельск находится в цветущем состоянии. Сей портовый город вообще богат и может быть отнесен к числу многолюдных. Он производит значительную заграничную отпускную торговлю и содержится в возможном благоустройстве. В нем строится много новых домов и старым при перестройке дается по возможности лучший вид; улицы постепенно вымащиваются; но есть еще топкие, немощенные, требующие непременной обсушки”. 11 марта 1839 г. было утверждено положение о комитете, которому надлежало заняться благоустройством Архангельска. Однако открыт он был лишь 26 мая 1840 г., уже после отъезда Муравьева. Комитет проработал немногим более двух лет — до 2 ноября 1842 г. Затем его функции были возложены на Архангельскую губернскую строительную комиссию. Еще до открытия комитета, в течение 1838 г., проводились работы по благоустройству города: вымощена камнем площадь, “где воздвигнут памятник знаменитому Ломоносову”, поднят пьедестал его, вокруг памятника была установлена чугунная решетка, окончено строительство деревянного здания училища для детей канцелярских служителей, продолжилось укрепление берега Северной Двины, были проведены и другие работы. На 1839 г. планировался расход городских средств на учебные заведения, учреждения приказа общественного призрения, на улучшение публичной библиотеки, освещение улиц и площадей и другие нужды.

Отчет губернатора А.Н. Муравьева императору о состоянии губернии за 1838 г. содержит положительный отзыв о северянах: “Жители Архангельской губернии вообще оборотливы, остроумны и неустрашимы; при общем, так сказать, добронравии разбои, грабежи им чужды, смертоубийства весьма редки, а воровство совершенно ничтожно, но при том они неохотно повинуются… не весьма религиозны…”. Думается, что добродетельному, честному человеку, каким был А.Н. Муравьев, характер северян пришелся по душе.

Скрупулезно проверяя деятельность аппарата государственных учреждений, Александр Николаевич нашел в ней немало упущений, но не обнаружил чрезмерных злоупотреблений властью. Не без удовлетворения Муравьев писал в отчете, что “в уездных казначействах, начальником губернии обревизованных, найден отличный порядок, наличная казна по освидетельствовании оказалась в целости, а кладовые безопасны”. Жалобы на неправосудие или притеснения со стороны земской полиции, чиновников “немедленно удовлетворялись на законном основании”. Те из чиновников, которые более других уличены были в неправильных действиях, по распоряжению губернского начальства отстранялись от должностей или переводились на другие места.

В своих действиях, распоряжениях губернатор Муравьев был очень обстоятелен, предельно справедлив и честен. В подтверждение приведем такой пример: в поездках по губернии он обнаружил неравномерность распределения дорожных участков (вероятно, по жалобам крестьян, которые содержали их), разобрался в этом вопросе и сразу же поручил дорожным комиссиям пересмотреть эти участки, что и было сделано.

Результатом поездок, во время которых А.Н. Муравьев с сожалением отмечал запустение огромных земельных пространств губернии, были его хлопоты по созданию в Архангельске палаты государственных имуществ. Новое учреждение открылось 1 мая 1839 г. Палата ведала землеустройством государственных крестьян, вела учет вольных хлебопашцев, неиспользуемых пахотных земель и лесов, ведала их охраной и сдачей в аренду, проведением лесоустроительных и агрономических работ, разведкой полезных ископаемых. Словом, цель ее деятельности заключалась в активном содействии дальнейшему развитию производительных сил края. Придавая этому большое значение, А.Н. Муравьев напутствовал сотрудников вновь открываемого учреждения такими словами: “Перед вами поле, которое было возделываемо, но орудиями не столь удобными, как те, коими вы работать будете. Однако чем сложнее средства, тем больше нужно искусства, тем более осторожности в употреблении их, особенно когда человек есть предмет занятий наших…”

Анализ состояния экономики края, сделанный А.Н. Муравьевым в 1838 г., позволил ему отметить некоторые достижения за истекший год и внести ряд предложений по улучшению состояния губернии. Так, в числе достижений было отмечено приращение денежных капиталов губернии, увеличение ее продовольственных (в частности хлебных) запасов, увеличение прибылей в промышленности и торговле, благоустройство городов и прочее. Казалось бы, наступило время губернатору приложить все усилия к тому, чтобы способствовать дальнейшему улучшению дел в губернии, и А.Н. Муравьев готов был к этому, но судьба словно преследовала его превратностями.

На этот раз положение декабриста осложнилось совершенно не зависящими от него обстоятельствами, в которые он был призван вмешаться. Имеется в виду волнение крестьян Ижемской волости Мезенского уезда, которое началось задолго до вступления Муравьева в должность губернатора. В списке нерешенных дел Архангельского губернского правления, представленном губернатору Муравьеву на контроль, первым значилось дело еще от 12 мая 1825 г. “по высочайшему повелению о проложении новой почтовой дороги от города Пинеги к городу Мезени”. Тут же была изложена причина, по которой решение вопроса затянулось на много лет: ижемские крестьяне отказывались от строительства доставшегося им участка дороги. Известно, что обширная по территории Архангельская губерния, покрытая таежными лесами и непроходимыми болотами, к тому же малонаселенная, особенно в северо-восточной части, отличалась бездорожьем. Сооружение почтовых трактов и содержание их в исправности по указанным причинам обходилось слишком дорого. Однако губернское начальство, задумав устройство пинего-мезенской дороги, не предполагало тратить на ее строительство средств из государственной казны. Все расходы возлагались на крестьян Пинежского и Мезенского уездов. Работы по устройству дороги были начаты, но продвигались крайне медленно, она не была сооружена не только в два года, как предполагалось по утвержденному в 1828 г. проекту, но и через десять лет. В 1833 г. решено было привлечь к этим разорительным работам казенных (государственных) крестьян Ижемской волости Мезенского уезда, отдаленной почти на тысячу километров от устраиваемого тракта. Крестьяне отказались повиноваться губернским и уездным властям и в течение пяти лет не исполняли их предписания. Они несколько раз посылали своих ходатаев в Петербург к министру внутренних дел Блудову с прошениями “войти в бедственное положение всей Ижемской волости, претерпевшей и без этого от шестилетнего неурожая хлеба”, и освободить их от дорожных повинностей, а также от самоуправства местных чиновников, не желавших признавать жалобы крестьян законными. Но власти не принимали решения, поскольку удовлетворение просьбы крестьян было бы уступкой им. В начале 1838 г. ходоки от ижемских крестьян в Петербург Василий Попов и Евстафий Филиппов подали прошения сразу в две инстанции: одно — в Сенат, другое, надеясь добиться справедливости, — министру государственных имуществ П.Д. Киселеву.

Проблема требовала безотлагательного решения. А.Н. Муравьев оказался в трудном положении. За его деятельностью пристально следило правительственное око. И для того, чтобы упрочить свою “благонадежность”, ему следовало бы защитить отнюдь не крестьянские интересы, но Александр Николаевич прекрасно знал, в каком трудном положении находятся крестьяне, и, безусловно, сочувствовал им. В отчете по губернии за 1838 г. он указывал, что “жители… близ лежащих к городу Мезени волостей сего уезда особенно преданы нищенству” по причине многолетних неурожаев и неудачных промыслов рыбы и зверя.

Правительство назначило комиссию по расследованию дела о неповиновении ижемских крестьян, но А.Н. Муравьев поспешил упредить ее вмешательство и выработал свой план действий, направленный на разрешение конфликта мирным путем — путем переговоров с поверенными от крестьян. Через мезенского исправника он объявил ижемцам официальные требования, согласованные с Петербургом (так того требовал закон) и вместе с тем распорядился направить к нему в Архангельск “для ключевых объяснений” представителей от крестьян.

Попав в столь сложную ситуацию во время одного из самых реакционных режимов, каким было правление Николая I, ссыльный декабрист, разумеется, не мог так открыто и страстно встать на защиту крестьян, как он это сделал в 1818 г. в “Ответе сочинителю речи о защищении права дворян на владение крестьянами”, но предотвратить карательные меры попытался. Муравьев был уверен, что объективно разберется в сложившейся ситуации и положит конец “ижемскому вопросу”, не допустив военной экзекуции. Однако ижемские крестьяне отвергли предписания губернатора и заявили: “…пока не будет указа от императора за собственноручным его величества подписанием, то мы никаким указаниям не поверим и ничьих предписаний исполнять не будем”. В результате архангельскому военному губернатору Сулиме было предписано выслать на усмирение крестьян воинский отряд, который выступил из Архангельска 17 августа 1838 г. Гражданский губернатор Муравьев употребил предварительно “все меры кротости и убеждения… не приступая к действию военною силою”, которую предполагалось использовать “в самом крайнем случае”. По распоряжению А.Н. Муравьева воинский отряд, находившийся под его контролем, был остановлен на середине пути в ожидании зимника и “в том предположении, что ижемцы, может быть, одумаются, видя решительные меры”. Губернатор все же надеялся на перемены, ожидая поверенных от крестьян на переговоры, и потому предписал уездному заседателю подробно доносить о настроениях ижемцев.

Попутно он предпринимал меры к разрешению других сторон ижемского конфликта. Дело в том, что богатые ижемцы захватили лучшие пастбища ненцев и отказывались размежевать с ними земельные владения в Большеземельской тундре, как того требовал “Устав об управлении самоедами”, принятый в 1835 г. Для наведения порядка — разрешения вопроса в интересах ненцев — А.Н. Муравьев направил к месту событий советника губернского правления Кутейникова. Сам же губернатор 1 декабря 1838 г. выехал в Ижемскую волость, чтобы все-таки мирным путем разрешить крестьянский вопрос и найти “возможность оказать” крестьянам “законное в чем следует удовлетворение”. Но на пути (на Усть-Пинежской станции) его встретил нарочный от станового пристава и сообщил, что ижемские крестьяне “сами собою собрались, объявив, что они… предписания непреминут исполнить в точности и избрали для личных пред начальником губерении объяснений двух поверенных с доверенностью, которые и отправлены были по назначению”. Конфликтная ситуация была исчерпана. Об этом свидетельствуют официальные документы: “…кроткими мерами Муравьева крестьяне обращены были к покорности”. Тяжбы, касающиеся строительства дороги, прекратились. Сооружение ее в болотистой, непроходимой местности вскоре было признано невозможным.

Однако назначенная правительством комиссия все же приехала в губернию. В ее состав входили чиновник министерства внутренних дел Редкин, флигель-адъютант Крузенштерн и чиновник министерства государственных имуществ Забелла. Крузенштерн и Забелла при проведении расследования игнорировали мнение А.Н. Муравьева по этому вопросу и более того — всю вину в возникновении конфликта старались возложить на губернатора и других представителей местной власти. А.Н. Муравьев отправил в Петербург записку, в которой подробно обрисовал подлинное положение ижемских крестьян, стремился защитить интересы ненцев, постарался оградить от несправедливых нападок комиссии высших губернских чиновников, сообщал о том, что Забелла брал взятки от ижемских богатеев.

Но в Петербурге дело решилось не в пользу А.Н. Муравьева. Он был “уволен по службе” с запрещением въезда в Архангельскую губернию. Деятельность его здесь явно не устраивала правительство. В Архангельске Александр Николаевич имел репутацию человека справедливого, применявшего закон без лицеприятия, к нему шли люди за правдой. Тому подтверждение — отзыв о А.Н. Муравьеве жандармского подполковника Сорокина, в одном из рапортов доносившего, что начальник губернии “ищет не защиты чиновников, а справедливости, дабы виновные не остались без наказания. Ежели прежде были, вкравшись в губернию, непозволительные действия и лихоимства со стороны чиновников земской полиции, то они с вступлением г. Муравьева в управление губернией пресеклись или пресекаются со всей строгостью”.

Как хотелось бы декабристу пресечь “со всей строгостью” еще одну явную несправедливость — бесчеловечное отношение к соловецким узникам. Неофициальную поездку на Соловки он совершил летом 1838 г. 27 октября того же года А.Н. Муравьев писал брату Андрею: “Я был в Соловецком монастыре и осматривал тамошние древности и библиотеку. Все это весьма занимательно в отношении историческом…” И далее — о содержании заключенных: “Помещения их крайне тесны; в длину не более 3 аршин, а в ширину 2 аршина. Вообрази себе, каково сидеть в таких клетках всю свою жизнь!” Неизвестно, знал ли Муравьев в свой приезд на Соловки о том, что там в земляном чулане томился декабрист, бывший кавалергард Александр Горожанский. Но в то время, когда писал брату, уже был осведомлен об этом, ибо 1 октября получил рапорт на свое имя, где были поименно перечислены узники монастыря. Зная о том, что письма перлюстрируются, Муравьев, возможно, рассчитывал на облегчение участи узников, так как письмо его содержит своего рода предложение о возможности постройки в монастырском дворе особого флигеля для заключенных.

“Делал он много добра и оставил по себе память бескорыстного начальника края. Очень часто случалось ему при письменном изъявлении своего мнения, при докладах правительственных актов быть одному против мнения других… Но трудно было ему удержаться надолго против происков целой ватаги недоброжелателей и взяточников, которым показалось преступление, что губернатор ничего не берет, даже с откупщиков”, — так охарактеризовал декабрист А.Е. Розен деятельность А.Н. Муравьева в Тобольске. Эта оценка в полной мере приложима и к архангельскому периоду его деятельности. Не без сожаления уезжал Муравьев из Архангельска, трогательными были проводы его семейства при отъезде из города. Одна из сестер Шаховских писала: “…все нам говорили, что еще никогда уезжающие из Архангельска не вызывали столь сильного сожаления”.

После отставки опальный Муравьев долгое время не мог поступить на службу, жил в своем имении, задолго до реформы 1861 г. освободил своих крестьян от крепостной зависимости, наделив их земельными участками без выкупа. В 1843 г. он вновь поступил на службу — был причислен к министерству внутренних дел. Через несколько лет, когда материальное положение семьи стало настолько неблагополучным, что за долги было продано единственное имение — Ботово, А.Н. Муравьев выхлопотал право вступить в военную службу. С 1851 по 1856 г. он начальник штаба 2-го пехотного корпуса, участник Крымской войны. К этому периоду относится написанное им “Военное обозрение Галиции в конце 1854 года”, составленное по поручению графа И.Ф. Паскевича, командовавшего войсками на Дунае. В оперативном, подробном, грамотном составлении этого документа проявились незаурядные способности Александра Николаевича. Оставил военную службу А.Н. Муравьев по состоянию здоровья — из-за большой потери зрения.

В сентябре 1856 г. он при помощи старого друга, С.С. Ланского, ставшего министром внутренних дел, был назначен нижегородским военным губернатором, управляющим и гражданской частью. Впервые Александр Николаевич был введен в должность законным порядком, а не как “исполняющий обязанности”. Нижегородский период деятельности Муравьева нашел широкий и разноречивый отклик у его современников. Одни характеризовали его как “в высшей степени доброго человека”, лучшие качества которого с особой силой проявлялись, “когда вопрос касался помощи в горе или беде”. Оценивали его как человека деятельного, честного и справедливого. Были и недоброжелатели, которым более всего не нравилось, что “не выдохся и в старости в нем якобинский дух”.

Пожалуй, самую точную оценку жизни и деятельности А.Н. Муравьева дал В.Г. Короленко, побывавший в Нижнем Новгороде и собравший у местных краеведов богатый материал о Муравьеве. В “Легенде о царе и декабристе” писатель блистательно подвел итог значительного периода жизни и деятельности Александра Николаевича Муравьева: “Старый крамольник, мечтавший “о вольности” еще в Союзе благоденствия в молодые годы, пронес эту мечту через крепостные казематы, через ссылку… на склоне дней стал опять лицом к лицу с этой “преступной” мечтой юности… А стремился он к новому до конца. И через все человеческие недостатки, тоже, может быть, крупные в этой богатой, сложной и независимой натуре, светится все-таки редкая красота ранней мечты и борьбы за нее на закате жизни”. Сам Муравьев считал нижегородскую службу своей лебединой песней, ибо неутомимая деятельность его в деле отмены крепостного права нашла здесь свое наиболее полное выражение.

В Нижнем Новгороде Александр Николаевич встретился со многими друзьями юности, в частности с возвращавшимся из Сибири декабристом В.Ф. Раевским, который в своих воспоминаниях оставил яркий портрет Муравьева того периода. “По обещанию Александр Николаевич приехал ко мне, — писал В.Ф. Раевский. — Если бы я не ожидал его, я бы нигде и никак не узнал его. Он выехал из Сибири свежий, полный, красивый; он тогда был лет сорока…” Теперь же это был сухощавый, сгорбившийся, совершенно седой старик. “Жизнь его была не светлой: он после потери одной, потерял другую, старшую дочь, потерял жену, потерял свое состояние; у него оставался только один сын, который родился в Иркутске. При рождении его мы выпили по бокалу шампанского с Александром Николаевичем. В радости он послал за мною ночью. Муравьев был честный, благомыслящий человек, он не имел практической жизни и поэтому нередко делал ошибочные заключения о людях и делах. К тому же он был мистик…”

Почетными гостями нижегородского губернатора были многие декабристы, возвращавшиеся из Сибири: М.И. Муравьев-Апостол, С.Г. Волконский, С.П. Трубецкой, П.Н. Свистунов. В эту пору Александр Николаевич навестил жившего уединенно в родовом имении М.Я. Чаадаева, старшего брата известного философа, члена Северного общества декабристов П.Я. Чаадаева. После амнистии в Нижнем с 1856 г. жил И.А. Анненков, принимавший вместе с А.Н. Муравьевым деятельное участие в проведении крестьянской реформы.

В доме Александра Николаевича летом 1858 года побывал известный французский писатель Александр Дюма. Муравьев пообещал гостю сюрприз. “Не успел я занять место, — позднее писал Дюма, — думая о сюрпризе, который, судя по приему, оказанному мне Муравьевым, не мог быть неприятным, как дверь отворилась, и лакей доложил: “Граф и графиня Анненковы”. Эти два имени заставили меня вздрогнуть, вызвав во мне какое-то смутное воспоминание. Я встал. Генерал взял меня под руку и подвел к новоприбывшим. “Александр Дюма”, — обратился он к ним. Затем, обращаясь ко мне, он сказал: “Граф и графиня Анненковы — герой и героиня вашего романа “Учитель фехтования”. У меня вырвался крик удивления, и я очутился в объятиях супругов”. Роман А. Дюма о декабристах был запрещен царской цензурой к переводу на русский язык. Автор романа смог осуществить свою давнюю мечту приехать в Россию только после смерти Николая I.

Как и в бытность свою архангельским губернатором, Муравьев в Нижнем Новгороде многое делал для развития промышленности и торговли. Он любил знаменитую Нижегородскую ярмарку, во время которой, передав свои полномочия вице-губернатору, переезжал за реку и занимался исключительно делами и нуждами простого народа.

В “Справочном листке” давалось объявление, что губернатор “принимает всех, имеющих до него надобность, как с просьбами, так и с жалобами, без различия чина, звания, состояния, промысла или ремесла во всякий час даже ежедневно, не исключая праздничных и воскресных дней”. Он мог выйти к просителю из-за обеденного стола, мог не пойти на дворянский бал — и все это вопреки мнению привилегированного общества.

“Это мудрец, каких мало, дайте нам таких губернаторов повсюду, и в 10 лет мы так шагнем, что и себя не узнаем. Тих, кроток, самостоятелен, умен, опытен, святой муж, доступен во всякое время и для всякого, распорядителен, строг и милостив — словом, это королек золота и серебра, добра и истины”, — заключал один из нижегородцев.

По особому распоряжению губернатора были разобраны дела арестантов Нижегородского замка. В итоге было освобождено 72 невинно содержащихся арестанта, причем один из освобожденных был заключен в тюрьму 12 лет назад.

Значительное место в деятельности А.Н. Муравьева занимала подготовка крестьянской реформы. Вопрос этот волновал всех, никто не мог остаться равнодушным к столь значительному событию. С приездом А.Н. Муравьева в Нижний Новгород здесь произошла своеобразная поляризация сил: к Александру Николаевичу потянулись сторонники реформы, в то время как ее противники сплотились вокруг С.В. Шереметева, одного из самых богатых и влиятельных крепостников в губернии. Муравьев писал об этом брату: “Теперь комитеты об освобождении крестьян весьма затруднительны, тем более, что мне высочайше вверено наблюдение и направление всего этого дела в губернии, где владельцами суть магнаты, занимающие высшие должности в государстве. Дай я промах — то и пропал!”

Действительно, Шереметев, пользуясь покровительством при дворе, собирался “освободить” своих крестьян от крепостной зависимости за очень высокую плату, а за отказ от выкупа сажал их в вотчинную тюрьму, молодых отдавал в рекруты. В ответ на требование Муравьева прекратить насилие Шереметев начал жаловаться во все инстанции на “старого крамольника”, намекая на его былую принадлежность к декабристам. Но теперь Муравьев — “уже не мечтатель из романтического Союза благоденствия, а старый администратор, прошедший все ступени дореформенного строя, не примирившийся с ним, изучивший взглядом врага все его извороты, вооруженный огромным опытом”. Дело кончилось тем, что имение Шереметева, где началось волнение крестьян, было взято под опеку, а землевладелец выехал за границу.

А.Н. Муравьев много работал над подготовкой реформы 1861 г. Его усилиями либерально настроенное нижегородское дворянство одним из первых откликнулось на царский рескрипт об образовании комитетов для выработки проекта об улучшении быта крепостных крестьян. А.Н. Муравьев был третьим губернатором, получившим рескрипт для учреждения комитета. 19 февраля 1858 г. Нижегородский комитет начал работу. Речь Муравьева на открытии комитета — это слово ярого противника крепостничества. С большим интересом восприняли это выступление декабристы. Об этом писал И.И. Пущину Е.П. Оболенский (“…переписал речь Александра Николаевича при открытии комитета. Речь хороша, здесь ее читали и перечитывали…”), сообщал сын декабриста И.Д. Якушкина В.И. Якушкин (в Нижнем “дело освобождения идет успешнее, чем где-либо, А.Н. Муравьев в комитете сказал очень почтенную речь, в которой умолял дворян пожертвовать своими выгодами в пользу нравственного чувства справедливости”), откликнулся на выступление М.И. Муравьев-Апостол. Известный украинский поэт Т.Г. Шевченко, живший в то время в Нижнем Новгороде, записал в своем дневнике: “Великое это начало… открыто речью военного губернатора А.Н. Муравьева, речью не пошлою, официальною, а одушевленною христианскою свободною речью. Но банда своекорыстных помещников не отозвалась ни одним звуком на человеческое святое слово”. Заметим, что в судьбе самого Т.Г. Шевченко А.Н. Муравьев принял самое деятельное участие, только благодаря настойчивым его хлопотам ссыльный поэт “после одиннадцатилетнего невольного служения рядовым” был окончательно помилован и получил право въезда в столицы.

Борьба в Нижегородском комитете носила острый характер, но Муравьев сумел удержать инициативу в руках и выработал свой проект реформы, стремясь расширить рамки правительственных рескриптов. “Даже в ваших рескриптах Назимову, Игнатьеву и Муравьеву, — писали Герцен и Огарев Александру II, — вовсе не видно никакой определенной цели, а говорится только гадательно о каком-то улучшении быта помещичьих крестьян…” Личные же устремления А.Н. Муравьева шли дальше: он мечтал о полном освобождении крестьян “с землею и с немедленным прекращением всяких к помещикам обязательств”.После обнародования “Положений” 19 февраля 1861 г., ярко отразивших крепостнический характер “крестьянской” реформы, разочарование Муравьева было столь велико, что он, получив и прочитав долгожданный документ, заплакал и сказал только: “Бедные крестьяне!”

По губернии прокатилась волна крестьянского недовольства. “Уклонение крестьян от исполнения повинностей, а равно сопровождающие их беспорядки происходили и в Нижегородской губернии; но к первым Муравьев относился более чем равнодушно, а последним он не придавал должного значения, отвергая и необходимость каких бы то ни было более или менее строгих мер. Смотря на крестьян, как на обиженных, а на помещиков… как на неисправимых крепостников… он винил последних во всех происходивших беспорядках”, — с видимым неудовольствием вспоминал бывший тогда губернский предводитель дворянства П. Стремоухов. Поведение Муравьева было слишком смелым. Карательных мер, по свидетельству Стремоухова, военный губернатор не признавал: “Очевидцы рассказывали, что, когда крестьяне, оправдываясь в своих ослушаниях требованиям помещика или местным властям жалобами на тягость повинностей, становились пред ним на колени, он выслушивал их с обнаженною голевой и со слезами на глазах”. Губернатор призывал земскую полицию разрешать конфликты с крестьянами “кроткими мерами и убеждениями”. Как это напоминало его действия в ижемском конфликте! И последствия этих действий (в Нижнем Новгороде более открытых и смелых) были те же — А.Н. Муравьеву пришлось оставить свой пост. Слишком уж расходились его цели с реакционным курсом политики правительства, слишком чужд он был окружавшим его людям, заботившимся о своей карьере, а вовсе не о благе своего народа. Еще одна причина его отставки — замена С.С. Ланского реакционером Валуевым. Ланской поддерживал Муравьева при дворе, информировал его о ходе подготовки реформы. После отставки Ланского на Муравьева посыпались жалобы Валуеву и царю. Стремоухов описывает, какое впечатление произвела на Муравьева отставка Ланского. Он получил это известие во время торжественного обеда, тут же встал из-за стола и, ни с кем не простившись, уехал. С явным злорадством сообщает Стремоухов о том, что многочисленные жалобы стали грозить Муравьеву серьезными неприятностями.

В начале сентября 1861 г. Александр Николаевич был отозван из Нижнего и назначен в присутствие одного из московских департаментов сената. Газета А.И. Герцена и Н.П. Огарева “Колокол” по этому поводу сообщила читателям, что А.Н. Муравьева “призвали… в С.-Петербург, чтобы отнять у него губернию, которою он с честью управлял, и назначили ему содержание вдвое менее, чем он получал в Нижнем, так что ему буквально не с чем выехать в Москву и нечем там жить”.

Газета “Московские ведомости” писала об отставке Муравьева: “…все честные и преданные искренне добру и правде люди с грустью и сожалением приняли эту новость и только своекорыстие да взятка радостно встрепенулись от нее”.

В октябре 1861 г. Александр Николаевич покинул Нижний Новгород. На традиционном прощальном обеде по его приглашению присутствовали представители всех сословий, в том числе восемь бывших крепостных, что немало шокировало местную аристократию. Да и обед происходил не в зале дворянского собрания (в этом отказал губернский предводитель дворянства), а в помещении городской думы — нижегородские магнаты хотели этим “наказать старого революционера”.

Александр Николаевич Муравьев прожил трудную жизнь, полную невзгод и лишений. В неустанных поисках правды он подчас заблуждался и принимал неверные решения, но продолжал искать справедливости и защищать ее. Жизнь его была наполнена глубокой верой в добро и любовью к людям. Он умер 18 декабря 1863 г. В “Колоколе” на первой странице было помещено сообщение о кончине А.Н. Муравьева, в котором говорилось: “18 декабря скончался в Москве на осьмом десятке Александр Николаевич Муравьев, он был одним из основателей Союза благоденствия (в 1818) и до конца своей длинной жизни сохранил безукоризненную чистоту и благородство…”. Такую оценку декабристу дало новое поколение русских революционеров.

"Декабристы на Севере". Фруменков, Волынская.

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/50936/199368979.15/0_1afd89_1e3c7397_XXXL.jpg

Вильгельмина Фёдоровна Гебрард. Портрет Александра Николаевича Муравьёва. 1840-е гг.
Государственный Эрмитаж.

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/27836/199368979.14/0_1af426_1a705a21_XXXL.jpg

Муравьёва (Шаховская) Прасковья Михайловна.

С 29.9.1818 г. - первая жена декабриста А.Н. Муравьёва.

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/59115/199368979.14/0_1af414_61812fbf_XXXL.jpg

Александр Николаевич Муравьёв.
Портрет работы Фёдора Тулова. 1816-1818.

Изображен в мундире полковника Генерального штаба с орденами Св. Анны 2-й степени (крест на шейной ленте; 1814), прусским «Pour le merite» (крест на шейной ленте), серебряной медалью «В память Отечественной войны 1812 года», крестом ордена Св. Владимира 4-й степени (с бантом), австрийским орденом Леопольда 3-й степени (1814), баварским орденом Максимилиана Иосифа (1814) и Кульмским крестом.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Муравьёв Александр Николаевич