Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » В. Владмели. Рассказы о декабристах.


В. Владмели. Рассказы о декабристах.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

В. Владмели.

Рассказы о декабристах.


Отец и сын Чернышёвы


Глава семьи-Григорий Иванович Чернышёв в молодости принимал  участие в походах Потемкина и Суворова, штурмовал Измаил и дослужился до чина генерал-инспектора. Но военная карьера его не очень привлекала. Он любил светское общество, часто бывал при дворе, писал комедии и стихи. Владения у него были чуть ли не во всех губерниях России и, уйдя в отставку, он зажил широко, как и подобало настоящему русскому барину. У него был крепостной оркестр, многочисленный штат учителей и даже домашний художник. Для того чтобы развлекать гостей он несколько раз в неделю устраивал богатые концерты и фейерверки. Григорий Иванович был остроумным собеседником, хорошо знал литературу и имел прекрасный дар нравиться людям. Иногда в его летней резиденции за стол одновременно садилось до 200 человек. При всем этом расточительный богач, граф Чернышёв вел и тайную жизнь: он был канцлер верховного масонского совета, руководившего сетью масонских лож.
У него было 6 дочерей и всего один сын - любимец и наследник Захар. Денег на образование Захара не жалели. Он окончил Муравьевскую школу колонновожатых, (преобразованную впоследствии в Академию Генерального штаба) и был зачислен в свиту царя. Связи отца открывали перед Захаром блестящие перспективы и в 1824 году он уже  был ротмистром кавалергардского полка. В этом привелигерованном полку существовала тайная организация, членом которой стал и Захар. Хотя активного участия в деятельности общества он не принимал, а в день восстания даже не был в Петербурге, к следствию его привлекли. На его несчастье, одним из членов следственного комитета был очень дальний родственник Захара и его однофамилец-Александр Иванович Чернышев. Прекрасно зная, что Захар является наследником богатейшего имения, он лез из кожи вон, чтобы прибрать к рукам чужие владения. Впервые увидев Захара на допросе, он, желая показать свое близкое родство к обвиняемому, в притворном удивлении воскликнул:
-Как, кузен, и вы среди бунтовщиков?
-Бунтовщик, может быть,-ответил Захар,-кузен - никогда.
Во время следствия Захар вел себя смело, порой вызывающе. Своих единомышленников он обвинял в пассивности и критиковал их действия 14 декабря. По его мнению, сначала надо было «увериться в артиллерии и поставить ее против Зимнего Дворца, дать несколько залпов ядрами, гранатами или картечью и тогда дело приняло бы совершенно другой образ». Трудно судить насколько эти слова соответствовали бы его поступкам, окажись он на Сенатской площади, но решительность, сила воли и последовательность поведения Захара говорили о том, что именно таких руководителей не хватало восставшим.
Между тем следствие шло своим чередом и Александр Иванович всячески пытался запутать Захара своими вопросами, а декабрист настолько презирал новоявленного кузена, что не считал нужным скрывать свои чувства. Как всегда в поединке подлости и благородства победила подлость: Захара приговорили к 4 годам каторги и пожизненному поселению. О неблаговидном поведении Александра Ивановича говорил весь Петербург. Даже старуха Голицына, известная своими крепостническими взглядами, высказала презрение ловкому царедворцу. Она устраивала приемы, на которые приходили все представители высшего света, включая и царя. Особенно важно было ее покровительство для людей, желавших сделать карьеру. Быть обласканным влиятельной княгиней –значило получить хорошую рекомендацию. Однажды к ней привели  и А.И.Чернышёва, которого представили как  человека, пользующегося  расположением нового императора. Своенравная княгиня демонстративно отвернулась и во всеуслышание заявила:
-Я знаю только одного Чернышёва, того который в Сибири.
Захар приходился ей внучатым племянником и она, вероятно, ходатайствовала за него перед Николаем 1.
После года каторжных работ Захара отправили на поселение в Якутск. Родные всячески помогали ему, а сестры считали его героем, борцом за счастье Родины и жертвой самодержавия. Они почти не появлялись в высшем свете, к которому принадлежали по рождению. Старшая - Софья писала брату из Москвы: «Император здесь уже 5 дней и весь город в волнениии по случаю его приезда. Ты, конечно, понимаешь, что мы не бываем ни на одном праздненстве, которое устраивают в его честь. Желание развлекаться у нас пропало навсегда, мы достаточно настрадались за последнее время, чтобы получить полное отвращение к свету, ко всем его прелестям и иллюзиям».
Несчастья своих детей тяжело переживал и Григорий Иванович. Некогда остроумный весельчак и душа общества, он построил склеп, в котором находилась скамейка, его собственная могила и саркофаг с бюстом умершей жены. Там он проводил целые дни в молитвах, а спать ложился в свою могилу, на специально устроенную в ней постель.  Несмотря на подавленное состояние, Григорий Иванович делал все возможное для облегчения участи сына и в советах ему проявлял такой демократизм и пренебрежение к предрассудкам, что мог бы быть примером многим деятелям тайного общества. Он был твердо уверен, что женитьба облегчит положение Захара, только бы жена ему попалась добрая и любящая. «А такую женщину можно встретить во всех классах общества, даже среди диких народов,-писал Григорий Иванович сыну.-И если тебе посчастливиться ее найти, кто бы она ни была, я обещаю тебе любить ее как дочь. Не теряй времени на то, чтобы испросить моего благословления, я тебе его даю заранее от всей души. И если небо осудит тебя на смерть в Сибири, по крайней мере ты будешь хоть какое-то время счастлив. А мы все примем твою жену с распростертыми объятиями, будь она хоть китаянка». 
К счастью, Захар не умер в Сибири, но и жениться там тоже не успел: в 1829 году его перевели рядовым в действующую армию на Кавказ. В том же году на Кавказ приехал и Пушкин. Он читал друзьям свои новые  произведения, а однажды он взял с собой томик Шекспира и экспромтом начал его переводить. Один из слушателей усомнился в знании Пушкиным английского языка и на следущий день пригласил в палатку Пушкина с Шекспиром и Захара Чернышова, знавшего английский язык как родной. При первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски Захар расхохотался: «Ты скажи прежде на каком языке читаешь,-спросил он. Рассмеялся в свою очередь и Пушкин. Он ответил, что выучил английский язык самоучкой и произносит все слова на латинский лад. «Правда, понимание Пушкиным языка и перевод его были абсолютно точными»,-вспоминал Захар.
Встречи с поэтом запомнились Захару, как яркий эпизод в его монотонной, полной тягот и лишений солдатской жизни. Ему приходилось терпеть унижения и издевательства, однако он стойко принимал удары судьбы. В боях он проявлял редкую смелость, но пули и ядра щадили его. Только раз он был ранен в грудь навылет. Отец надеялся, что после этого Захара произведут в офицеры и с нетерпением ожидал встречи с сыном. «Твоя рука еще должна закрыть мне глаза»,-писал Григорий Иванович. Но желание его не осуществилось, он умер так и не повидав сына.
В 1834 году Захар, наконец, стал офицером и получил право на отпуск, а год спустя вышел в отставку. Жить ему разрешалось только в «Ярополческом имении Московской губернии», да и то под наблюдением местных властей. Это не могло способствовать его душевному спокойствию и после женитьбы он вновь поступил на службу. Старая рана не позволяла Захару Григорьевичу активно участвовать в военных действиях, а следить за войной сидя в штабе он не хотел. Он вторично подал в отставку, затем некоторое время служил в Орле, потом в канцелярии московского губернатора. По всеобщей амнистии 1856 года ему было возвращено дворянство и графский титул. Став материально независимым, он уехал за границу. Там на него иногда нападали приступы жестокой меланхолии. От одного из них он, наверно, и умер в 1862 году.

0

2

Александрина Чернышёва

Александрина получила обычное для девушек своего круга воспитание: изучала литературу, искусство, хорошо знала иностранные языки. Также как и ее сестры отличалась некоторой экзальтированностью и сама чувствовала это. Свой дневник она открыла словами: «Я говорила, говорю и пишу, что нет большего несчастья, чем иметь голову горячую и ум набекрень». В 19 лет она вышла замуж за одного из руководителей Северного общества Н.М.Муравьева. В браке Александрина была на редкость счастлива, мужа своего обожала так, что даже друзья подтрунивали над ней. Однажды декабрист Якушкин в шутку спросил кого она любит больше: Бога или мужа. Александрина, глубоко верующая женщина, вполне серьезно ответила: «Думаю господь бог на меня не взыщет, если узнает, что моего Никитушку я люблю больше». Вся ее подвижническая жизнь была доказательством этих слов.
Когда за Никитой пришли жандармы, он встал перед женой на колени и стал просить прощения за то, что скрыл от нее свое участие в тайном обществе. Но она успокоила его и пообещала разделить его судьбу. Вскоре после после ареста мужа Александрина приехала в Петербург и стала навещать его в Петропавловской крепости. Ей разрешили встречаться с бунтовщиком только раз в неделю. Для узника, томившегося в одиночной камере, этого было явно недостаточно и Александрина ежедневно писала ему. О том, как это поддерживало заключенного вспоминал он сам: «Твои письма производят на меня такое впечатления как будто самый близкий друг приходит побеседовать со мной... Моя мысль не в тюрьме, она все время среди вас, я вижу вас ежечасно, я угадываю то что вы говорите, я испытываю то, что вы чувствуете».
Никиту Муравьева приговорили к 20 годам каторги и Александрина сразу же стала добиваться разрешения следовать за мужем в Сибирь. Еще до получения ответа она поехала на ближайшую к Петербургу почтовую станцию, чтобы встретиться с Никитой, отправлявшимся в ссылку по этапу. Двухчасовая беседа с осужденным показала, что на царские милости надеяться бесполезно, но уже ничто не могло поколебать ее решение. Ее не остановили ни требование ехать в Сибирь без детей, ни подписка, в которой правительство предупреждало «о возможных оскорблениях от людей самого развратного и предосудительного класса», ни угроза, что родившиеся на каторге дети поступят в казенные крестьяне. Как только Николай 1 высочайше соблаговолил дать разрешение, она отправилась в далекую, страшную и тогда еще совсем незнакомую Сибирь.
Перед отъездом с ней встретился Пушкин. Крепко сжав ее руку, он сказал: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество: я не стоил этой чести». Затем Александр Сергеевич передал Муравьевой рукописи своих стихотворений и попросил  вручить их ссыльным. О том, как декабристы приняли послания поэта свидетельствует не только знаменитый «Ответ» Одоевского, но и слова Пущина: «Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу подзывает меня к частоколу А.Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестною рукою было написано:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.
Молю святое провиденье,
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских, ясных дней.
Отрадно отозвался во мне голос Пушкина. Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнании. Увы, я не мог даже пожать руку той женщины, которая спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое чувство без всякого внешнего проявления, нужного быть может другим людям  и при других обстоятельствах, а Пушкину, верно, тогда не раз икнулось».
Приехав в Читу, Александрина купила дом, надеясь что будет жить там с мужем, но заключенным запрещалось покидать тюрьму, а с женами они могли встречаться только два раза в неделю, да и то в присутствии дежурного офицера. Около года А.Муравьева оставалась единственной женой декабриста в городе и на нее ложилась огромная работа по уходу за товарищами мужа. Она делала все что могла, даже в ущерб здоровью. В совершенно необычных для себя условиях Александрина не потеряла присутствия духа: она не только научилась шить и готовить, но при необходимости колола дрова, топила печь и ходила за водой. Она была настоящим ангелом-хранителем каторжан. По ее просьбе для Бестужева присылали краски, для доктора Вольфа-лекарства, а для тех, кто хотел пользоваться ее библиотекой-русские и иностранные журналы. «В делах дружбы она не знала невозможного, все ей было легко», - вспоминал Пущин.
Однажды Александрину оскорбил пьяный офицер. Она закричала и на ее крик сбежались все декабристы, в числе которых был и ее брат. Они схватили надсмотрщика. Тот позвал на помощь. Вспыхнул конфликт и заключенные прекрасно понимали каковы могут быть его последствия. У них еще свежа была в памяти казнь их друга, которого расстреляли за одно только «умышление к бунту», но каждый из них готов был пожертвовать жизнью ради Александрины.
В 1830 году декабристов перевели в Петровский завод, где специально для них по проекту, утвержденному Николаем 1, был построен каземат. Он являл собой страшный памятник самодержавию и сам по себе мог  служить исчерпывающей характеристикой русского императора. Тюрьму построили на болоте и она оказалась настолько сырой и холодной, что даже в сентябре печь приходилось топить два раза в день. Камеры нельзя было проветривать, поскольку в них не было окон, а искусственное освещение требовалось и днем и ночью. В этих каторжных норах декабристам разрешалось жить семьями, но без детей. Для Александрины это было тяжелым испытанием. «Я целый день бегаю из острога домой и из дома в острог, будучи на седьмом месяце беременности? - писала она отцу, - у меня душа болит за ребенка, который остается один. С другой стороны я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь видеть его только три раза в неделю, хотя бы даже это ухудшило наше положение, что вряд ли возможно.
Если бы нам дали детей в тюрьму, все же не было бы возможности их там поместить: одна маленькая комнатка, сырая и темная и такая холодная, что мы мерзнем в теплых сапогах, в ватных капотах и колпаках».
Между тем из дома приходили новости одна печальнее другой. Через три месяца после отъезда Александрины в Сибирь, у нее умер сын, через два года-мать, еще через три-отец. Девочки, оставшиеся у свекрови, болели. В Петровском заводе умерло два младенца, а третья, Софья, была настолько слаба, что все время держала мать в напряжении. Щедро отдавая весь жар своей души окружающим, Александрина быстро расходовала внутренние силы. В 1832 году она простудилась и стала таять на глазах.  Несколько дней она не вставала с постели, а почувствовав приближение смерти, захотела проститься с дочерью. Узнав что девочка спит, она попросила принести любимую куклу Софьи и поцеловала ее. «Ну вот, теперь я как будто саму Софьюшку поцеловала»,-сказала Александрина. Это были ее последние слова.
Умерла она зимой и начальник тюрьмы попросил уголовников за большое вознаграждение выкопать могилу в мерзлом грунте, но они ответили: «Ведь она нам всем помогала, матерью нашей была, разве мы можем брать за ее похороны деньги?»
Смерть Александрины была тяжелым ударом для всей колонии декабристов, но особенно сильно переживал Н.Муравьев. Он совершенно поседел в день похорон жены. «Святая женщина, котрая умерла на своем посту»,-говорили о ней Волконская и Ивашева, весьма строгие в оценке представительниц своего пола. Вскоре на могиле Александрины была сооружена часовенка. И еще 37 лет, пока в живых оставался последний декабрист, там горел огонь. Хотя Муравьева завещала, чтобы ее похоронили в семейном склепе, ее предсмертное желание выполнено не было. Ее родственник, прославленный генерал Муравьев-Карский, попросил разрешения перевезти прах невестки на родину.  Шеф жандармов передал эту проьбу царю, на что Николай 1 ответил: «тебе лучше чем кому другому известно сколько у нас сочувствующим бунтовщикам лиц и скрытых либералистов. Они же прах жены государственного преступника сочтут чуть ли не святым. Начнется незаслуженное поклонение. Нет, пусть уж лучше лежит там, где сейчас... Мертвые страшнее живых».

0

3

Валериан Голицын

                         
Валериан никак не мог привыкнуть к обстановке, царившей в Пажеском Корпусе. Там было скучно, серо и угрюмо. Но самое неприятное было то, что камер-пажи держали всех остальных воспитанников на побегушках.  Мальчик пытался было восстать против глупых традиций, но товарищи вовремя остановили его. Они рассказали, что незадолго до его поступления один из воспитанников отказался выполнить поручение старших учеников. Тогда 18-летние шутники обмотали его голову полотенцем, заколотили свою жертву в бочку и под крики «ура» спустили бочку с лестницы. О проделках пажей говорил весь Петербург. Позднее и сам Валериан участвовал в некоторых из них, ибо за годы учебы гусарский дух пропитал его плоть и кровь, но все же озорство никогда не было целью его жизни. Он интересовался литературой и историей, внимательно следил за политическими событиями, а бывало в тесной компании обсуждал и крамольные книги.  Однажды друзья настолько увлеклись, что сделали знамя, под которым сражался герой только что прочитанной повести. Остальные пажи в шутку назвали их «квилками». Так и родилось их тайное общество. Несмотря на свою малочисленность, оно имело сильное влияние и когда одного из пажей наказали розгами, квилки устроили настоящий бунт. За это руководителя общества исключили из Корпуса и разжаловали в солдаты.
Бунт и его последствия надолго запомнились Валериану, а вскоре, уже прапорщиком Преображенского полка, он насмотрелся такой средневековой дикости, что ясно понял: в России многое надо менять. В 1823 году он вступил в Северное Общество. Там он сблизился с наиболее революционной «отраслью» Рылеева и несмотря на свою уравновешенность, до хрипоты спорил с Трубецким. Оба князя, потомки Рюриковичей считали, что царствующую фамилию надо лишить власти, но Валериан настаивал на полном уничтожении Романовых, а Трубецкой категорически возражал.
После разгрома восстания Валериана арестовали и отправили в Петропавловскую крепость с собственноручной запиской царя: «Посадить на гауптвахту, содержать строго, но хорошо». Как император представлял себе хорошее содержание в каменном мешке, сказать трудно, а Голицын был подавлен настолько, что любой выход из камеры воспринимал, как дар небес. Через месяц его привели на допрос и он увидел, что среди членов Тайного Комитета был его дядя А.Н.Голицын. Валериан искренне обрадовался, а вот Александр Николаевич особого счастья от встречи не испытал. Он даже притворился, что не узнал племянника и только когда допрос подходил к концу, спросил:
-А что бы вы сделали, князь, если бы ваше злоумышленное общество восторжествовало?
Валериан посмотрел на дядю и не задумываясь ответил:
-Тем, кто не захотел бы принять нового порядка, мы бы позволили уехать за границу и стать эмигрантами.
Услышав это Александр Николаевич встал со своего кресла и театрально поклонившись сказал:
-Благодарю вас и за эту милость.
Валериан никак не мог понять паясничает дядя перед  членами Тайного Комитета или издевается над ним, своим племянником. Этот старик часто приходил к ним домой и если бывал в хорошем настроении рассказывал придворные сплетни, которых он знал великое множество. Причем всегда в его историях Романовы оказывались умными и благородными. Такая предвзятость потешала Валериана и он иногда подшучивал над дядюшкой, но переубедить его не очень-то и пытался: ведь когда Александр Николаевич был министром народного просвещения злые языки не без основания переименовали подвластное ему ведомство в «министерство народного затмения». Голицын старший запрещал не только распространение свободных идей, но и идей вообще. Он и теперь без сожаления наказал бы смутьяна, если бы тот не был сыном его родного брата. А так... так Александр Николаевич и сам не знал для чего разыграл этот фарс. В ходе следствия он пытался облегчить участь племянника, но делал это осторожно, чтобы не повредить собственной карьере.
По приговору Верховного Уголовного Суда Валериана лишили чинов и дворянства и выслали в Сибирский городок Киренск. Это забытое Богом место городом можно было назвать с большой натяжкой. Жило там человек 700 и все они были такими дремучими провинциалами, что Голицыну не о чем было с ними говорить. Слово «театр» звучало для них совершенно абстрактно, о существовании  библиотек кое-кто слышал , но пользоваться ими они считали непозволительной роскошью. Валериан очень образно описал свою жизнь родителям и они стремясь помочь сыну,  решили послать в Сибирь Василия Лазова, который, воспитывал всех их детей.  К нему относились как к члену семьи. Голицыны собрали небольшую библиотеку, дали  Лазову денег и двух крепостных и отправили в путь. В Иркутске Лазов сказал губернатору, что по торговым делам собирается в Киренск, где хочет поселиться с Голицыным и «наблюдать за его физическим и нравственным состоянием». Губернатор отпустил Лазова и казалось при этом закона не нарушил, но его мучили сомнения.  Очень уж он боялся показаться снисходительным к государственным преступникам. Чтобы успокоиться он обратился к генерал-губернатору Восточной Сибири. Тот тоже не захотел брать ответственности на себя и написал подробное письмо Бенкендорфу. Однако даже всесильный шеф жандармов не отважился принять решение самостоятельно. Он доложил обо всем царю. Николай 1 потребовал объяснений у матери декабриста и Наталья Ивановна написала: «На вопрос по какому случаю грек Лазов находится в Киренске объясняю, что более 20 лет он жил у нас в доме как друг и по собственной своей привязанности к нам и детям нашим просил согласия ехать в Киренск, т.к. от правительства не было запрещения на въезд и жительство в оных городах свободного состояния людям. Мы не только не отказали ему в том, но были совершенно уверены, что он не допустит нашего сына впасть в пороки, которые еще могут усугубить его положение».
Не увидев здесь нарушения государственных законов, Николай 1 приказал: «Крепостных отправить в Россию, а греку разрешить остаться в Киренске», но было уже поздно: Лазова выслали из Сибири.   
В 1829 году Сибирь покинул и Голицын. По указу императора его отправили рядовым в действующую армию. Как ни унизительно было новое назначение, а все же лучше, чем заштатный Киренск. Ведь Валериан сражался за Родину, а рядом были друзья, с которыми его очень многое связывало. Иногда в их мятежную компанию приходили и офицеры, сочувствующие ссыльным. Перед лицом общей опасности люди становились сердечнее и проще, а субординация вдали от столицы была не такой уж строгой. Генерал Н.Н.Раевский, младший сын прославленного участника войны с Наполеоном, направляясь из Кавказской армии в Петербург взял с собой конвой, в который в числе других разжалованных вошел и В.Голицын. В селении Гумры отряд попал в карантин и задержался на несколько дней. Там Раевского догнал адъютант военного министра Бутурлин, который вёз пакет своему начальнику. Бутурлин видел, что Раевский обращается с декабристами как с равными и донес министру о «послаблениях», допущенных генералом. Раевского тут же выслали из армии, а бунтовщиков раскидали по всему Кавказу. Но изолировать их друг от друга было невозможно: слишком уж много «друзей от 14-го» было у Николая 1. Даже в глухой солдатской слободе, куда попал Голицын, оказался его Петербургский знакомый Корнилович. А однажды там остановился и Бестужев-Марлинский. Друзья не знали как лучше принять дорогого гостя, чем его угостить. Разговорам не было конца. Они слушали и не могли наслушаться, говорили и не могли наговориться. Несколько дней пролетели как одно мгновенье. Все сроки отъезда Бестужева давно прошли и когда, наконец, он собрался, друзьям  трудно было сдержать слёзы. Каждый чувствовал, что эта встреча для них последняя. Действительно вскоре Корнилович умер от лихорадки, Бестужев погиб в бою и Валериан окончил бы свои дни на Кавказе, если бы родственники не выхлопотали ему перевод в Ставрополь.
Там Валериан Михайлович поселился в доме доктора Майера и сразу же это место стало  интеллектуальным центром города. К Майеру приходили люди, которых М.Ю.Лермонтов назвал «героями  своего времени». Они спорили по любому поводу и Голицын с удовольствием принимал участие в их бурных дебатах. Оставаясь внешне спокойным, «он смело и умно защищал свои софизмы и большей частью не убеждая других оставался победителем». Он был прекрасно образован, а голубая кровь чувствовалась в каждом его движении. «Казалось у него не могло быть резких противоречий с политическими и религиозными взглядами Майера, - писал один из постоянных посетителей этого дома, - но оба одинаково любили парадоксы и одинаково горячо их отстаивали. Спорам не было конца и иногда утренняя заря заставала нас за нерешенными вопросами».
Это было уже подобием настоящей жизни, но оставаясь рядовым Голицын с горечью чувствовал зависимость своего положения. Только когда его произвели в прапорщики, он смог вздохнуть полной грудью. Он  помчался к портному и заказал себе офицерский мундир, а на следущий день долго вертелся перед зеркалом примеривая его. Вскоре волна радости прошла и воспользовавшись удобным случаем Валериан Михайлович подал в отставку.
Наконец, после 14 лет ссылки он мог дать волю аристократическим привычкам своей юности. Голицын выписал из Европы карету и разъезжал в ней, получая удовольствие уже от того, что мог позволить себе такую роскошь. В 1841 году он женился и поселился в небольшом селе Тульской губернии. Там в деревенской глуши супруги вели светский образ жизни: Голицын всегда выходил к столу тщательно выбритый, благоухающий французскими духами и одетый по последней  парижской моде. Годы жестокого унижения оставили незаживающий след в его душе: аристократизм его принял болезненные формы. Он очень любил, когда его называли князем, требовал чтобы лакей носил ливрею, вышитую золотом, а в минуты плохого настроения даже о Романовых говорил как о выскочках.
В 1859 году он унаследовал огромные, запущенные имения дальнего родственника и принялся энергично наводить в них порядок. Но увидеть результаты своего труда ему не довелось: в одном из имений он заболел холерой и скоропостижно умер.

0

4

Казнь


После разгрома мятежных войск 14 декабря Николай 1 создал Тайный Комитет для расследования заговора.  В него вошли сановники государства, которые прекрасно знали, что император хотел примерно наказать виновных. Николая не могли остановить самые жестокие меры. «Если бы явилась необходимость,-говорил он шведскому послу,-я приказал бы арестовать половину нации ради того, чтобы другая половина осталась незараженной». Члены Тайного Комитета в течении полугода допрашивали бунтовщиков. Они нашли очень хороший повод для расправы-«умысел на цареубийство». При этом их совершенно не интересовала программа переустройства России, ради которой  и было поднято восстание. В специальном «донесении», написанном для Николая 1, члены Комитета даже не упомянули о ней, но зато подробно описали где, кто и когда хотел истребить царскую фамилию. Об объективности записки свидетельствует особое приложение, в котором говорилось, что «комиссия старалась не упоминать об обстоятельствах, кои сделавшись известными могли бы обратиться в орудие зложелательства, дать повод к неосновательным толкам или быть причиною какого-либо волнения в умах».
«Донесение» было одобрено  императором и опубликованно во всех газетах. Разумеется без приложений, а тем более без особых. Затем Николай издал манифест об учреждении Верховного уголовного суда, в состав которого вошли 73 человека от трех сословий. Такой представительный суд должен был показать общенародный характер процесса над бунтовщиками. Господ судей ничуть не смущало, что они нарушили законный порядок и вместо открытого заседания с обвинителем, присяжными и судьей, каждому из подсудимых предлагали подписать три вопросных пункта. Не смущало это и Николая 1, хотя он разыгрывал из себя великодушного гражданина, который вынужден подчиниться высшей государственной необходимости. В результате во «всеподданейшем докладе» был вынесен приговор, по которому 122 виновных были разделены на 11 разрядов, а пятеро «по особому свойству и важности их злодеяний» поставлены вне разрядов. Эти пятеро приговаривались к четвертованию, 31 бунтовщик первого разряда-к смертной казни отсечением головы, остальные-к лишению чинов и дворянства и различным срокам каторги.
Николай 1 не упустил возможности проявить милосердие и подписал специальный указ, в котором смертная казнь осужденным по первому разряду заменялась вечной каторгой. Остальным немного уменьшались сроки наказания.  Относительно главных преступников государь заявил министру юстиции «что если неизбежная смертная казнь кому и подлежать будет, он сам её не утвердит, а уполномочит Верховный уголовный суд». А дабы судьи не дай Бог не ошиблись в выборе казни «какая сим преступникам судом определена быть может, государь император повелеть соизволил предварить Верховный суд, что его величество никак не соизволяет не только на четвертование, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как казнь одним воинским преступлениям свойственную, ни даже на простое отсечение головы, и, словом, ни на какую казнь с пролитием крови сопряженную». Получив такие директивы, Верховный уголовный суд на заседании 11 июля избрал повешение.
На следущий день в полном составе суд собрался в Сенате и после молитвы отправился в Петропавловскую крепость. Два жандармских эскадрона сопровождали судей до комендантского дома, а там все уже было готово к торжественной церемонии. За столами, покрытыми красным сукном-министр юстиции, митрополит, все члены Государственного совета, генералы и сенаторы. И все одеты как на парад. Когда судьи присоединились к присутствующим, служители открыли казематы и провели заключенных через задний двор в дом коменданта.
Впервые после долгой разлуки декабристы увидели друг друга. Многие настолько изменились, что узнать их можно было с большим трудом, но они все-равно были счастливы: ведь они опять  вместе, без цепей. А когда рядом товарищ, ничего не страшно. Раздался радостный смех, некоторые стали обниматься, посыпались вопросы: ведь никто из них толком ничего не знал. Не догадывались они даже и о том, что суд над ними уже состоялся. Их духовный пастырь - протоиерей Петропавловской крепости Петр Мысловский убеждал их, что несмотря на суровый приговор, в последний момент царь всех помилует. И такие слухи усиленно распространялись в обществе. Говорили, что Николай 1 подписывал приговор с искренним горем и будто бы восклицал при этом: «Каких людей Россия теряет, превосходных, умных, увлекшихся духом времени. Я не могу этого допустить. В своей конфирмации* я удивлю всех своих милосердием».  Когда все собрались и немного успокоились, обер-секретарь стал читать приговор и конфирмацию. А между тем члены Верховного уголовного суда смотрели на декабристов как на диковинных животных, с плохо скрываемым любопытством, без малейшего сострадания. Некоторые даже наводили лорнеты, чтобы увидеть страх и отчаяние.  Напрасно. На лицах злоумышленников не было и тени испуга. А ведь в соседней комнате стояли лекарь и два цирюльника, готовые придти на помощь в любой момент. Но ни им, ни Мысловскому не понадобилось проявлять свое человеколюбие. Все осужденные достойно встретили приговор. А подполковник Лунин, обведя вызывающим взглядом толпу сенаторов, с которыми он был знаком до суда, во всеуслышание хмыкнул и закрутил усы. Он подумал: «Людей можно убить, а их идеи-никогда».
Пятерых увели в соседнее помещение. Они должны были провести последние часы отдельно от тех, кого приговорили к жизни. Из-за какой-то случайности дверь в камеру смертников открылась и товарищи бросились к ним. Некоторые успели обняться, но их тут же разлучили. Надежда на помилование еще теплилась у заключенных. Они расчитывали, что Николай 1 не станет начинать своё царствование с казни. Однако сам монарх придерживался иного мнения. Задолго до рокового дня он разработал обряд казни и передал его генерал-губернатору Петербурга, распоряжавшемуся экзекуцией.
«В кронверке** занять караул. Войскам быть в три  часа. Сначала вывести с конвоем приговоренных к каторге и разжалованных и поставить рядом против знамён. Конвойным оставаться за ними, считая по два на одного. Когда все будут на месте, то скомандовать на караул и ударить в барабан. Потом генералу, командующему артиллерией, прочесть приговор, после чего еще раз ударить в барабан и командовать «на плечо». Затем сорвать мундир, кресты, переломить шпаги и бросить их в костер. Когда приговор исполнится, то вести их тем же порядком в кронверк. Потом возвести приговоренных к смерти на вал, а при них быть священнику с крестом. При этом вновь ударить в барабан, как для гонения сквозь строй,  докуда все не кончиться».
Обществу же Николай 1 стремился предстать с другой стороны. Явно расчитывая, что содержание его письма станет известно, он писал своей матери:
«Милая и добрая матушка!
Приговор состоялся и объявлен виновным. Не поддается перу, что во мне происходит; у меня какое-то лихорадочное состояние, которое я не могу определить. К этому с одной стороны примешано чувство ужаса, а с другой благодарности господу богу, коему было угодно, чтобы этот отвратительный процесс был доведен до конца.  Голова моя положительно идёт кругом. Если я добавлю к этому количество писем, которые ко мне ежедневно поступают, одни-полные отчаяния, другие-написанные в состоянии умопомешательства, то могу вас уверить, любезная матушка, что только одно чувство ужасающего долга на занимаемом посту может заставить меня терпеть все эти муки. Завтра в три часа утра это дело должно совершиться; вечером надеюсь вам сообщить об исходе. Все предосторожности нами приняты и полагаясь как всегда и во всяком деле на милость божию, мы можем надеяться, что всё пройдет спокойно»...
Но для того, чтобы всё прошло спокойно на одну милость божию Николай 1 полагаться не мог. К казни тщательно готовились. В Петербургской городской тюрьме архитектор Герней и военный инженер Матушкин строили виселицу. А генерал-губернатор Голенищев проводил генеральную репетицию: он проверял крепость верёвок, подвешивая к ним восьмипудовые мешки с песком. Убедившись в том, что существует некоторый запас прочности он, как это и подобает мастеру, хорошо знающему своё дело, «определил употребить верёвки тоньше, чтобы петли быстрей затянулись». Поздно вечером 12 июля виселица была разобрана по частям и на шести подводах отправлена в кронверк. Но к месту назначения прибыло только пять подвод, шестая, на которой была перекладина, пропала. Потом говорили, что лошади взбесились и понесли, а извозчик с трудом успел соскочить. Может быть, но скорее всего он, сочувствуя господам, специально заблудился, надеясь, что за это время придёт указ о помиловании. Тщетные надежды! Голенищев приказал срочно делать новую перекладину. И когда всех декабристов, кроме смертников вывели на кронверк, работы по изготовлению виселицы ещё продолжались. Однако заключённые настолько уверовали в царскую милость, что даже не обратили внимания на помост с двумя столбами. Они построились спиной к крепости. Военным велели снять мундиры. Профосы*** отнесли эти мундиры и бросили их в костры, которые были зажжены в 20 саженях. Затем всех поставили на колени. Самым крайним оказался И.Д.Якушкин, а рядом с ним, всего в нескольких шагах верхом на пегой лошади сидел Голенищев. Он внимательно наблюдал за происходящим.
После чтения приговора над каждым из осуждённых должны были переломить шпагу. Но та, которая досталась для шельмования Якушкина, была плохо подпилена и когда профос ударил ею декабриста по голове, шпага не переломилась, а Якушкин упал.
-Ежели ты повторишь такой удар еще раз,-поднимаясь сказал он профосу, так ты убьёшь меня до смерти. Голенищев услышав это рассмеялся.
Экзекуция закончилась очень быстро. После неё декабристов развели по казематам и начался второй акт трагедии.
Пятерых главных преступников вывели из камер и они пошли к своему бессмертию. Рылеев, проходя около темниц своих товарищей, громко сказал: «Прощайте, братья». Бестужев-Рюмин еле шел, а для того чтобы звук от цепей был тише, он продел сквозь них носовой платок и поднял кандалы, сковавшие его ноги. Осуждённые были совершенно спокойны и только когда они увидели виселицу, Пестель воскликнул: «Неужели мы не заслужили лучшей смерти?! Кажется мы никогда не уклонялись от пуль и ядер. Могли бы нас и расстрелять».
Когда они поднялись на вал, с них сорвали верхнюю одежду и тут же сожгли её на костре, а им дали длинные белые рубахи. Поверх рубах надели доски, на которых была написана фамилия осуждённого и его вина, а цепи на руках и ногах заменили толстыми кожанными ремнями. Но виселица была еще не готова: плотники только начали подлаживать верхнюю перекладину.  Голенищев, увидев что это займет ещё много времени, приказал отвести пятерых в крепостную церковь. С них сняли белые мешки и повели. Там, рядом со своими гробами, они ожидали смерти еще около часа. Рылеев вспоминал свои пророческие стихи:
Известно мне: погибель ждёт
Того, кто первый восстаёт
На утеснителей народа.
Судьба меня уж обрекла.
Но где, скажи, когда была
Без крови куплена свобода.
Наконец, когда всё было готово, командующий конвойными зашёл к ним и сказал: «Пожалуйте, господа!» И их повели к виселице второй раз. Впереди бравый капитан, за ним с обнажёнными шпагами помощники квартальных надзирателей, потом осуждённые, которых сопровождал Пётр Мысловский. Замыкали шествие 12 павловских солдат и два палача. Декабристы шли медленно: ноги их так прочно были опутаны ремнями, что они могли делать очень маленькие шажки. Сергей Муравьёв-Апостол поддерживал Бестужева, который совсем обессилел. Михаил Бестужев-Рюмин был самым молодым: ему недавно исполнилось 22 года. Он бы и рад проявить твёрдость, но в душе у него уже ничего не осталось, даже ненависти к своим палачам. Ему хотелось только одного: не проявить слабости в последние минуты своей жизни. Они были мучительными для каждого из приговорённых и священник всей душой стремился утешить своих спутников. Это так ярко выражалось на его лице, что Сергей Муравьёв-Апостол обернувшись к нему сказал: «Тяжело вам вести пятерых разбойников на Голгофу». П.Мысловский ответил словами Иисуса Христа: «Истинно говорю тебе, ныне же ты будешь в раю» Это уже было нечто большее, чем простое сострадание со стороны протоиерея, какой же мог бы рай для людей «вне разряда». (По Библии Христа распяли на горе Голгофе вместе с двумя разбойниками. Один из них по дороге к месту казни кощунствовал и говорил Богу: «Если ты Христос, спаси себя и нас», другой же унимал своего товарища, а Иисусу сказал: «Помяни меня, господи, когда приидешь во царствие свое». И Бог оветил ему: «Истинно говорю тебе, ныне же ты будешь в раю».) 
Около самой виселицы еще раз прочитали приговор Верховного уголовного суда, который заканчивался словами: За их тяжкие злодеяния-повесить. Все были абсолютно спокойны и отдавая последний долг земле посмотрели в небо, да так посмотрели, что у стоявших рядом всё нутро перевернулось. Даже у видавших виды квартальных надзирателей волосы на голове стали дыбом, до того это было жутко. А один из палачей, не имея сил казнить невинных, не выдержал и упал в обморок. Тогда его помощник принялся за исполнение своих обязанностей. Он проверил прочность ремней на руках и ногах и попросил декабристов подняться на эшафот. А они прежде чем исполнить его требование встали тесно спинами друг к другу и пожали в последний раз руки, которые были связаны сзади. На них вновь надели белые мешки, накинули петли и выдернули скамейку из-под ног.
Трое тут же сорвались с виселицы. Архитектора через несколько часов разжаловали в солдаты, хотя он не был виноват в том, что верёвки оборвались. Ведь их же проверяли на прочность. Скорее всего плотники, делавшие виселицу, надрезали верёвки, надеясь на помилование, поэтому более удивительным кажется, что оборвались только три верёвки, а не все пять. Сергей Муравьёв при падении вывихнул ногу. Боль была нестерпимой, а он даже не мог схватиться за ушибленное место и с трудом приходя в себя выговорил: «Бедная Россия, и повесить-то у нас порядочно не умеют». Каховский разбился так, что в первый момент не мог даже пошевелиться. У него остались силы лишь на смачную ругань в адрес своих мучителей. Только Рылеев смог встать. По его лицу текла кровь, но гордо выпрямившись, он обратился к Голенищеву: «Вы, генерал, приехали посмотреть как мы умираем. Обрадуйте вашего государя, его желание исполнилось: мы умираем в мучениях».
Вековые традиции всех народов требовали помилования. Ведь если осуждённый сорвался с виселицы, значит сам Бог против казни. Но для генерал-губернатора воля императора была важнее Божьей воли. И хотя никто не мог заподозрить в нём атеиста, он закричал: «Вешайте их скорее снова!». Услышав это даже не отличавшийся особой сентиментальностью Бенкендорф воскликнул: «Во всякой другой стране...» и тут же спохватившись оборвал свой возглас на полуслове. Больше он уже не мог смотреть на происходящее и упав на шею лошади не поднимал головы до конца экзекуции. А Рылеев, еще несколько секунд назад переживший свою первую смерть, вдруг вскипел. Вся ненависть его обратилась на главного распорядителя и с дикой злобой он крикнул: «Подлый опричник тирана, дай же палачу свои аксельбанты, чтобы нам не умирать второй раз!» И тому впору было последовать совету однажды казнённого: запасных верёвок не было, а ближайшие лавки, куда послали за ними, были закрыты. Казнь пришлось отложить. Палач и архитектор стали приспосабливать старые верёвки. На это ушло около получаса. Помост поставили на место и подняли на него упавших. Надели на них соскочившие мешки, затянули на шеях верёвки и через несколько секунд барабанный бой известил, что «человеческое правосудие исполнилось».
«Экзекуция кончилась с должной тишиной и порядком, как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного,-доносил Голенищев императору,-Рылеев, Каховский и Муравьёв сорвались, но вскоре были опять повешены и получили заслуженную смерть, о чём вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу».
В 6 часов утра повешенных сняли, а на следущую ночь отвезли на остров Голодай. Там их тайно захоронили в братской могиле. Землю над ними разровняли, чтобы нельзя было определить место их последнего успокоения. А 14 июля на Сенатской площади состоялся искупительный молебен. В центре был поставлен алтарь и митрополит Серафим окроплял водой ту часть площади, где находились восставшие. Таким образом он очищал столицу от посрамивших её злодеяний. 

*Конфирмация-утверждение приговора суда.
**Кронверк-укрепление перед крепостной стеной для усиления крепости.
***Профос-исполнитель. От этого слова образовалось другое, всем известное-прохвост.

0


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » В. Владмели. Рассказы о декабристах.