ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Е. Матханова, Н. Матханова. "Здешнего моего семейства не брошу".


Е. Матханова, Н. Матханова. "Здешнего моего семейства не брошу".

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Евгения Матханова, Наталья Матханова

«ЗДЕШНЕГО МОЕГО СЕМЕЙСТВА НЕ БРОШУ»:

неравные браки и внебрачные дети декабристов

В предлагаемой статье речь идет о семьях, которые сложились в Сибири в результате браков осужденных декабристов – ссыльных «государственных преступников» – с сибирячками. Мы рассмотрим сначала проблему преодоления социального и культурного неравенства между супругами в сибирских семьях декабристов, достижения взаимопонимания и взаимоуважения, а затем остановимся на положении детей, рожденных в сибирских семьях.

Сосланные в Сибирь декабристы различались по возрасту, происхождению, имущественному и семейному положению. Большая часть их прибыла в Сибирь совсем молодыми. Наряду с представителями знатных фамилий (Е.П.Оболенский, С.П.Трубецкой и др.) среди них было и немало выходцев из мелкопоместных или беспоместных дворян (Н.О.Мозгалевский, А.Ф.Фролов, А.И.Тютчев и др). Из 121 сосланного только 23 были женаты еще до Сибири (Павлюченко 1976, 28), лишь к 11 жены приехали в Сибирь, у нескольких осужденных они воспользовались предоставленным им правом на развод. Часть декабристов впервые женилась в Сибири, другие заключили здесь повторные браки, некоторые, утратив возможность общения с оставленными в России семьями, вступили с сибирячками в гражданские браки. Заключенные в Сибири союзы декабристов с их сибирскими женами были чаще всего основаны на взаимной сердечной склонности. Но нельзя не видеть и того, что само их появление диктовалось условиями ссылки, изоляции от привычной социальной и культурной среды, оторванностью от семей, оставленных в России. Выбор в сибирских заштатных городках был невелик, и это определяло появление неравных браков с дочерьми крестьян, мещан, мелких чиновников, священников.

Исследователи и мемуаристы отмечают, что сибирские браки, несмотря на неравенство в социальном положении и культурном уровне, почти всегда отличались прочностью и любовными отношениями. И в этом была заслуга не только декабристов с их высокой культурой, но и их сибирских подруг. М.М. Богданова, правнучка декабриста Н.О. Мозгалевского, в статье «Жены декабристов сибирячки» справедливо отметила, что подвиг жен-сибирячек не менее значителен, чем женщин, приехавших к мужьям из России. Он также «полон глубокого героизма», ибо эти женщины «променяли свою относительную свободу на тяжелый крест судьбы жены «государственного преступника» со всеми вытекающими отсюда последствиями бытового и юридического характера. Почти все они, за редким исключением, были действительно примерными подругами». Вместе с тем, нельзя не признать, что эти женщины благодаря супружеству с людьми не только высокого образования, но особых, отмеченных в литературе моральных качеств, резко меняли свой патриархальный быт, устаревшие представления о семейном укладе и, особенно, свой образовательный уровень. Будучи в большинстве своем совсем неграмотными или малограмотными, научившись читать и писать у своих мужей, они «быстро преодолевали свою темноту, осваивая не только элементарную грамоту, но и приобретая некоторые культурные навыки, соответствующие их новой роли и новому положению жены образованного ссыльного» (Богданова 1975, 242-243]. Все мужья жен-сибирячек были неутомимыми и усердными учителями своих жен и нередко достигали немалых успехов.

Всего через год после своего водворения в с. Олонки Иркутской губернии декабрист В.Ф. Раевский женился на местной крестьянке Евдокии (Авдотье) Моисеевне Середкиной. Все, кто знал эту женщину, отзывались о ней в высшей степени похвально, отмечая ее ум и красоту. Чиновник по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири Б.В. Струве писал, что Раевский «был женат на простой олонской крестьянке, Авдотье Моисеевне, женщине со здравым умом и сибирским тактом, благодаря которому она, появляясь в обществе, не заставляла за себя краснеть своих дочерей...» (Струве, 1975, 186]. Раевский сам обучал свою жену, причем не только грамоте и общим началам образования, но и французскому языку и светскому обхождению, так что «знакомые мужа принимали впоследствии (ее] за столичную даму» (Брегман, Федосеева 1983, 13). Авдотья Моисеевна была помощницей мужа во всех его делах, в том числе и в работе открытой им в Олонках школе.

Декабрист В.А. Бечаснов происходил из мелкопоместного рязанского дворянства, не имел ни знатных родственников, ни полезных связей. В юности он окончил лишь кадетский корпус, но затем пополнял свои знания, общаясь с товарищами в Читинском и Петровском казематах и усердно посещая так называемую «Каторжную академию» декабристов. После отбытия каторжного срока В.А Бечаснов был поселен в с. Смоленщине, в 8 верстах от Иркутска. В 1846 г он женился на 18-летней крестьянской девушке А.П. Кичигиной. Анна Пахомовна была совершенно неграмотна, В.А. Бечаснов сам взялся обучать свою жену. Он не только научил ее читать и писать и преподал другие необходимые знания, но также научил французскому языку, так что впоследствии жена Бечаснова свободно говорила по-французски. Семья жила бедно, но счастливо. В своей Анне Пахомовне декабрист нашел преданную спутницу жизни, которая вместе с ним стойко переносила тяготы постоянной материальной нужды. Надо сказать, что В.А. Бечаснов вообще был неунывающим человеком, умел ко всему относиться с юмором, а в жене и детях души не чаял. С большой теплотой писал он о своей жене другу М.А. Бестужеву: «Свободное время всецело посвящаю чтению, сначала для самого себя, а потом все вечера – для жены» (Богданова 1975, 251).

Трагична была история женитьбы декабриста М.К. Кюхельбекера. Выйдя на поселение в г. Баргузин, он поселился в доме баргузинского мещанина Токарева, где познакомился с его сестрой Анной. У нее был незаконнорожденный ребенок, и родные грозили выгнать ее из дома. Кюхельбекеру приглянулась Анна, он взял ее под свою защиту, стал крестным отцом ее ребенка, а через некоторое время и женился на ней. Этот брак был признан церковью незаконным, поскольку Михаил Карлович был «кумом» своей жены. Священник, обвенчавший их, подвергся гонениям, а самого Кюхельбекера приговорили к высылке из Баргузина (Богданова 1975, 248). Но он не подчинился этому решению. Глубоко полюбивший свою супругу, М.К. Кюхельбекер на распоряжении, присланном ему из Синода, написал: «Если меня разлучают с женою и детьми, то прошу записать меня в солдаты и послать под первую пулю, ибо мне жизнь не в жизнь» (Шмулевич 1985, 137). В конце концов, после кратковременной высылки в с. Елань, губернские власти вынуждены были возвратить ссыльного к его семье и детям (Шмулевич 1985, 144). Анна Степановна была надежной спутницей в нелегкой жизни декабриста, образцовой матерью его 6 дочерей (первый ребенок умер). Грамоте ее учил В.К. Кюхельбекер, т.к. Михаил Карлович был занят по хозяйству – нелегко было прокормить такую большую семью.

Общие хозяйственные заботы, разнообразная деятельность декабриста – медицинская, педагогическая, помощь местному населению – все это сближало супругов. Анна Степановна, как и ее муж, пользовалась уважением и симпатией местных жителей. П.И. Першин-Караксарский вспоминал, что местные крестьяне обращались к М.К. Кюхельбекеру «за медицинской помощью, оказываемою всегда безвозмездно, разумеется, из собственного тощего кармана» (Першин-Караксакрский 1975, 236). Часто после лечения, «наделив своих гостей лекарством, Михаил Карлович предлагал им и угощение». Гостеприимная, преданная мужу Анна Степановна «оказалась радушной хозяйкой и не гнушалась гостями из степных улусов долины Баргузина» (Першин-Караксакрский 1975, 236).

Иной была семейная жизнь В.К. Кюхельбекера, брата Михаила Кюхельбекера. 9 октября Вильгельм Карлович известил мать, что собирается жениться на Д.И. Артеновой – молоденькой (род. в 1817) дочери баргузинского почтмейстера. Первое время, в период своего жениховства, В.К. Кюхельбекер идеализировал свою невесту и с присущей ему экзальтацией восторженно писал о ней Пушкину, что она в своем роде «очень хороша: черные глаза ее жгут душу; в лице что-то младенческое и вместе что-то страстное...» (Орлов 1951, 69) Свадьба состоялась15 января 1837 г. Вскоре оказалось, что семейная жизнь Кюхельбекера была далеко не идеальной – не только из-за вечной нужды, но и из-за некультурности, мещанских повадок и сварливого нрава Дросиды Ивановны. Конечно, она была одарена здравым смыслом и по-своему любила мужа, старалась создать для него так нужное ему семейное гнездо, была заботливой матерью детям. Но в духовном отношении между супругами лежала пропасть. Привыкший жить напряженной интеллектуальной жизнью, Вильгельм Карлович не мог найти понимания в мещанских представлениях своей жены. Она была неграмотна и, видимо, с трудом поддавалась обучению. Кюхельбекер настойчиво и увлеченно занялся ее воспитанием, научил грамоте, но, очевидно, так и не сумел приобщить ее к своим духовным интересам. Вильгельм Карлович всеми средствами старался развить жену. В своем письме сестре он пишет:

Она охотница слушать сказки, а под видом сказок можно будет ей передать и кое-какие правила... при помощи Божьей она узнает от меня священную историю и учение евангельское – будет с нее покуда и этого. Утешает меня великая ее охота расспрашивать о том, о другом, о третьем: вопросы-то ее истинно младенческие, но они все-таки показывают охоту узнать кое-что (Орлов 1951, 71).

По всей видимости, характеристика, позднее данная ей И.И. Пущиным, была не так далека от правды: «Не могу сказать вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества». Пущин называл жену товарища «мужиковатой» и далее писал: «Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав ее необыкновенно тяжел, и симпатии между ними никакой» (Пущин 1988, 200). Впрочем, Вильгельм Карлович всегда заступался за свою Дронюшку, отдавая должное ее преданности и любви к семье. В дальнейшем Дросида Ивановна проявила эти качества в период долгой и тяжелой болезни мужа. В письме сестре, написанном через два с лишним года после свадьбы, В.К. Кюхельбекер признается: «Влюбленным в жену я никогда не был: мои лета уж не те. Но я ее искренно и от всей души любил как помощницу в делах житейских и товарища на поприще земном. Теперь же она мне втрое милее как мать моего дитяти» (Орлов 1951, 77). Но были минуты, когда Вильгельм Карлович не мог не признать с горечью своей отчужденности с женой, взаимного непонимания. В своем дневнике в 1842 г. он написал, очевидно, адресуясь к сыну: «...научись из моего примера, не женись никогда на девушке, как бы ты ее не любил, которая не в состоянии будет понимать тебя..» (Орлов 1951, 69).

Здоровье В.К. Кюхельбекера становилось все хуже: он заболел туберкулезом. После долгих хлопот о переводе в западные губернии он получил, наконец, разрешение переехать в Курган и 22 марта 1845 г. прибыл с семьей в Смоленскую слободу под Курганом. Здесь он оказался в кругу друзей – декабристов Басаргина, Анненкова, Щепина-Ростовского и др., а, главное смог довольно часто встречаться с лицейским другом Пущиным. Но материальная нужда одолевала семью, доходов не было никаких. Ко всему начала развиваться слепота, которая все прогрессировала. 11 октября 1845 г. он пишет последнее собственноручное письмо, 4 ноября заносит последнюю запись в дневник (Орлов 1951, 85).

Дросида Ивановна безотлучно находилась при слепом муже, ухаживала за ним, проявляя доброту, преданность и самоотверженность. После долгих ходатайств В.К. Кюхельбекеру разрешили поехать на лечение в Тобольск, куда он отправляется 7 марта 1846 г. в сопровождении Дросиды Ивановны. Он чувствует, что дни его сочтены, и в одном из предсмертных стихотворений – «Слепота» – упоминает о своей верной жене:

Все одето в ночь унылую,

все часы мои темны:

дал Господь жену мне милую,

но не вижу я жены.

(Богданова 1975, 250)

Дросида Ивановна оставалась с мужем до последнего его смертного часа. 11 августа 1846 г. В.К. Кюхельбекер умер. В похоронах Дросиде Ивановне помогали товарищи мужа: Оболенский, Анненков, Вольф, Свистунов, Бобрищев-Пушкин на руках отнесли его на тобольское кладбище. Его дети Михаил и Юстина, которым мать не могла обеспечить соответствующего воспитания и образования, были отданы на воспитание сестре Вильгельма Карловича Юстине Карловне.

Сама Дросида Ивановна решила вернуться на родину в Баргузин. По пути она остановилась в Ялуторовске у друга В.К. Кюхельбекера И.И. Пущина, где прожила с 1846 по 1849 г. Очевидно, в это время Пущин изменил свое прежнее мнение о Дросиде Ивановне. Во всяком случае, в 1849 г. она родила от Пущина сына, которому дали имя Иван и прозвище «Иван Великий». Он был оставлен у отца и воспитан им (Пущин 1988, 480). Дросида Ивановна уехала в Баргузин.

Декабрист Е.П. Оболенский женился на нянюшке дочери И.И. Пущина, вольноотпущенной крестьянке чиновника Блохина В.С. Барановой. Князя, Рюриковича, образованнейшего человека, Оболенского не смутила разница в социальном положении. «Жена моя не из высшего круга, но простая, безграмотная девица. Честно и бескорыстно искал я ее руки, и она отдала мне себя также честно и бескорыстно», – писал о своей жене Е.П. Оболенский (Богданова 1975, 252-253). Но не так считали его товарищи. Особенно осуждал эту женитьбу ближайший друг Пущин, с которым Оболенский много лет жил в Ялуторовске «общей артелью». Пущин всячески отговаривал друга и неодобрительно называл его «запоздалым женихом», замечал: «Евгений нашел способ помолодеть», «Я не умею быть историографом пятидесятилетних женихов» (Пущин 1988, 214, 218) и т.д. Однако это не остановило Оболенского, и 6 февраля 1846 г. свадьба состоялась. Супруги были счастливы. Варвара Самсоновна скоро не только стала вполне образованной женщиной, но приобрела светские манеры, отличалась скромностью и тактом.

После амнистии, когда супруги выехали в Калугу, Оболенский не без некоторой тревоги ждал, как встретит его аристократическая родня незнатную Варвару Самсоновну. Но его опасения не оправдались – своим тактом, скромностью и сердечностью супруга завоевала всеобщие симпатии. Воспитанница декабриста М.И. Муравьва-Апостола Августа Созонович писала: «Слухи об Оболенских нас очень радуют. Вообразите, они все восхищаются Варварой Самсоновной. Они обворожены ее умом и наружностью. Как Евгений Петрович должен быть счастлив» (Декабристы… 1938, 209). Особенно подружилась Варвара Самсоновна с сестрой Е.П. Оболенского Натальей Петровной. Оболенский был благодарен сестре за любовь и внимание к его супруге. «Слава Богу, дорогой друг, – писал он сестре 15 января 1857 г., – ты поймешь, что и мне хорошо, а жене – отрадно найти в сестре друга и наставницу, не речью и не словом, но самою жизнью» (Декабристы… 1938, 229). Несмотря ни на что, брак князя Оболенского с бывшей крепостной крестьянкой оказался на редкость прочным и счастливым.

Несколько семей сложилось у декабристов, находившихся в ссылке в Минусинском округе. Казачки, крестьянки, дочери бедных священников считали за честь породниться с «несчастными», как называли ссыльных в Сибири, и каждая такая свадьба была праздником для всего села. Жители дарили молодоженам «на обзаведение» и помогали в хозяйственных заботах. Однако положение самих ссыльных было здесь довольно тяжелым. Средства к существованию декабристам приходилось добывать охотой, рыболовством, скудным земледелием и другими сельскохозяйственными промыслами, иногда, с разрешения начальства винными и прочими подрядами. Преподавание ссыльными запрещалось и, если они и давали уроки местным детям, то делали это нелегально или полулегально.

В 1839 г. в Минусинск был переведен Н.О. Мозгалевский. Еще в 1828 г., находясь в г. Нарыме Тобольской губернии, он женился на казачке Е.Л. Агеевой. В брачном свидетельстве значилось: «...в метрической книге г. Нарыма Крестовоздвиженской Церкви за тысяча восемьсот двадцать восьмой (1828) год о бракосочетавшихся... 2-го числа июля венчан несчастный Николай Осипов Мозгалевский с дочерью мещанина Лариона Агеева девицей Евдокией первым браком» (Л. Агеев записался в мещане) (Богданова 1952а, 96).

Жена Мозгалевского была, по отзывам минусинских жителей, женщиной хотя и малограмотной, но с большим природным умом и тактом. Муж постарался дать ей необходимое образование, но его ранняя смерть не позволила ему завершить его. У Мозгалевских родилось 8 детей – 4 сына и 4 дочери. Семья жила очень бедно, родные не могли материально поддерживать Мозгалевского, и приходилось существовать на скудное казенное пособие. Правда, товарищи-декабристы помогали Мозгалевским, в особенности созданная еще в казематах «Малая артель».

Мозгалевский в Минусинске занимался земледелием, огородничеством и даже бахчеводством. Он вообще был большим тружеником, сам пахал и сеял, а жена во всем была ему верной помощницей. И детей своих Николай Осипович с ранних лет приучал к труду. Человек общительный и отзывчивый, он пользовался любовью и уважением жителей Минусинска, дружил с товарищами по ссылке: Беляевыми, Николаем Крюковым, Киреевым. Но тяжелая болезнь – чахотка – рано свела его в могилу. Он умер 14 июля 1844 г в возрасте 43 лет.

После Мозгалевского осталась большая семья. Материальное положение семьи Мозгалевского было бы совсем безвыходным, если б не помощь товарищей и энергия Авдотьи Ларионовны. Переведенные на Кавказ братья Беляевы передали вдове свое довольно налаженное хозяйство. А.Л. Мозгалевская проявляла неутомимое усердие к поддержанию своей семьи. Она не чуралась никакой работы: шила на людей, ходила к какой-то барыне «майорше» помогать ее кухарке, сдавала комнаты золотопромышленникам. В детях она сумела воспитать чувство уважения к памяти отца-декабриста.

В 1836 г. в Минусинск на поселение прибыли братья Александр и Николай Крюковы. Н.А. Крюков завел довольно большое хозяйство, стал настоящим хлеборобом, часто общался с местными крестьянами, которые приезжали к нему из окрестных деревень за советом и помощью. Он был человеком высокой культуры, очень одаренным, интересовался философией, литературой, искусством, страстно любил музыку, отлично играл на скрипке. Эти таланты пригодились ему при воспитании детей. В Минусинске Н.А. Крюков женился на местной жительнице, вдове, полухакасске-полурусской М.Д. Сайлотовой. Необычайную историю этой женщины рассказал в своих воспоминаниях А.П. Беляев:

Наша кухарка, она же экономка, которая заведовала всем нашим хозяйством и бельем, была туземка, смешанной русской и татарской крови, сирота, воспитанная в доме священника и выданная замуж против воли за туземца, жившего в работниках у того же священника. Это была молодая женщина двадцати двух лет, очень хороша собой, умна и по своей честности, способностям и преданности была для нас с братом истинным кладом (Беляев 1990, 222-223).

Когда она овдовела, а Беляевы были переведены на Кавказ, на ней женился Н.А. Крюков. Он не оформил свой брак, т.к. не хотел, чтобы его дети носили клеймо детей «государственного преступника» (Косованов, 1925, 121-122]. В 1843 г. у Крюковых родился сын Иван, а в 1845 – Тимофей. Н.А Крюков воспитывал и двух сыновей Марфы Дмитриевны от первого брака – Василия и Михаила. В 1852 г. он все же решил обвенчаться с Марфой Дмитриевной, и с тех пор она стала именоваться Крюковой. Но так как. дети родились до церковного брака, в метрической книге они значились как «приблудные» и носили фамилию первого мужа своей матери – Сайлотовы. В 1854 г. Н.А. Крюков умер. Марфа Дмитриевна успела получить от мужа достаточно хорошее образование, он рано ввел ее в культурную среду и завещал по возможности дать настоящее образование всем сыновьям.

А.Ф. Фролов, бывший член Южного общества, после отбытия каторжных работ был отправлен в ссылку в Минусинский край, в с. Шушенское. Там он занялся хлебопашеством, коневодством, построил мельницу и большой огород. Из России он выписывал семена редких огородных культур и охотно делился всем этим с местными крестьянами, с которыми был в большой дружбе. В 1846 г. Фролов женился на 26-летней дочери атамана Саянской казачьей станицы Е.Н. Макаровой.

Евдокия Николаевна была необыкновенной девушкой – настоящим сибирским самородком. Когда она познакомилась с декабристами, они сразу обратили внимание на ее недюжинные умственные способности. Она довольно скоро стала «своей» в минусинской колонии декабристов, которые занимались ее образованием, развивали ее прирожденные способности. Евдокией Николаевной, умницей и красавицей, увлекся А. Беляев, и некоторое время она считалась его невестой. Но свадьбе не суждено было состояться – Беляевых неожиданно перевели на Кавказ. После их отъезда Евдокии Николаевне сделал предложение А.Ф. Фролов и вскоре женился на ней.

Супруги как нельзя лучше подходили друг другу. Рачительный и умелый хозяин, Фролов самостоятельно соорудил все домашние постройки, завел сельскохозяйственные угодья. Жена была ему неутомимой помощницей. В их доме все делалось своими руками, все было домашнее – и продукты и припасы, шилась вся необходимая одежда. А.Ф. Фролов продолжал заботиться и о дальнейшим развитии своей жены. У Фроловых родились 2 сына и дочь, которые воспитывались в таком же трудовом духе (Ватин-Быстрянский 1975, 130).

За несколько лет до Фролова в Шушенское был сослан П.И. Фаленберг, также бывший член Южного общества. В первые годы пребывания в Шушенском Фаленберга, находившегося в полном одиночестве, одолела тяжелая депрессия, усугубленная известием о вторичном замужестве оставленной в России жены. «Тоска и уныние, чтобы не сказать отчаяние, овладели им совершенно», – признавался Фаленберг (Фаленберг 1931, 229). Такое душевное состояние сохранялось вплоть до 1840 г., когда Фаленберг женился на дочери урядника А.Ф. Соколовой, простой, неграмотной, но доброй сибирячке. «Жена его была преданная и нежная подруга, и вполне усладила его изгнанническую жизнь. Она скоро усвоила себе все образованные приемы и могла стать в уровень со своим мужем», — писал в своих воспоминаниях А.П. Беляев (Беляев 1990, 240). М.К. Юшневская сообщала И.И. Пущину, как успешно продвигается у П.И. Фаленберга дело обучения жены: «Фаленберга жена тоже читает уже по складам, скоро ко мне напишет» (Зейфман 1982, 125).

Женитьба, а затем появление детей вернули декабристу бодрость и энергию, но прибавили множество новых забот. Прежде всего, семью одолевали материальные трудности. Жена происходила из бедной семьи, а сам Фаленберг, не получая никаких денег от родных, по словам декабриста А.П. Юшневского, женитьбой своей «сочетал две бедности» (Зейфман 1982, 122). А Юшневская сообщала: «Финансовые его дела плохи, очень плохи, живет он, очень нуждаясь... но никогда не жалуется на свой недостаток и никаких просьб, чтоб ему помогали» (Зейфман 1982, 142).

В Шушенском не было школы, а между тем Фаленбергу приходилось думать об обучении своей жены и подрастающих детей. Помогли образованность и различные художественные таланты декабриста, а педагогическую науку приходилось постигать в процессе преподавания.

Чтобы одолеть материальные трудности, Фаленберг вместе со смотрителем поселений И.В. Кутузовым завел в Шушенском табачную плантацию, выращивал табак и делал сигары. Это требовало огромных трудов: «Работая с женою, а впоследствии и с детьми, как негр, без устали, он мог удовлетворить ограниченные свои нужды» (Фаленберг 1931, 242). Но в 1851 г. Фаленберга постигла беда: разливом Енисея его табачная плантация была затоплена и уничтожена, пропал весь затраченный труд, а семья снова оказалась в тяжелом материальном кризисе. И тогда жители Минусинска, сложившись, собрали довольно значительную сумму денег и помогли хозяйству Фаленберга встать на ноги. «Это доказывает, – говорилось в официальном донесении о Фаленберге, – какой любовью и уважением он пользуется во всей округе» (Ватин-Быстрянский 1975, 130). Хорошее отношение сибиряков к Фаленбергу обусловливалось и его чисто человеческими качествами, что вынуждены были признать и официальные лица. В цитировавшемся выше донесении о Фаленберге подчеркивалось, что «... простота, скромность, чистосердечие, душевная бодрость составляют отличительные черты его характера»(Ватин-Быстрянский, 1975, 130).

Декабристы И.В. Аврамов и Н.Ф. Лисовский в 1828 г. прибыли в ссылку в далекий Туруханск, куда и письма не всегда доходили. Все же им удалось сносно наладить свою жизнь. Несмотря на бедность, товарищи не оставляли их, они получали помощь от Малой артели и от состоятельных ссыльных – Волконских, Нарышкиных, Фонвизиных, да и сами трудились, не жалея сил. Завели кое-какое хозяйство, занимались промыслами. Декабристы привезли с собою много книг, продолжали заниматься самообразованием.

Но 17 сентября 1840 г. случилось несчастье: из очередной поездки в Енисейск Аврамов не вернулся, – умер или был убит, это до сих пор неясно. Н.Ф. Лисовский остался один. А между тем, в 1833г. он женился на дочери бедного протоиерея П.А. Петровой. У них родились дети – Надежда, Владимир и Алексей. Н.Ф. Лисовскому удалось добиться высочайшего разрешения «заниматься торговыми оборотами в Туруханском крае и ездить для покупки хлеба и других припасов в Енисейск» (Смирнов, 1925). Во время одной из таких поездок в селении Толстый Нос он 7 января 1844 г. скоропостижно скончался.

Энергичная вдова Лисовского сразу забила тревогу, она не поверила в естественную смерть мужа и не без основания стала утверждать о его насильственной смерти. Она утверждала, что местный заседатель Добрашов опоил ее мужа «горячими напитками» и довел до смерти. Все имущество Лисовского якобы из-за недостачи казенного вина на сумму в 10 тыс. руб. было конфисковано. Добрашов отобрал и у Платониды Алексеевны оставшиеся деньги, векселя, все продукты и даже одежду. «Туруханское местное начальство совокупно с здешним откупщиком Никитою Мясниковым нападают со всею своею силою, чтобы меня оставить в одной рубахе», – жаловалась вдова1. В отчаянии она обращается за «помощью и защитой к “Его сиятельству графу А.Х. Бенкендорфу», умоляя заступиться за нее и расследовать преступление. Подлинным трагизмом звучат заключительные слова ее жалобы:

Извините, Ваше сиятельство, если я выразилась быть может слишком резко, но это не я говорю, а кричит плач вдовы и ее сирот и просит Милосердия и Правосудия. Неужели в нынешние времена народная поговорка должна оправдаться, что Господь Бог высок, а Белый царь далек! Не верю! Не верю! Я знаю, что мои и моих сирот слезы дойдут до милосердного и справедливого нашего Всемилостивейшего Монарха2.

Но все было напрасно – ни шеф жандармов, ни тем более царь не откликнулись на горе вдовы, и она в буквальном смысле слова оказалась на грани полной нищеты с малыми детьми на руках. Все же, после долгих хлопот и чиновничьей переписки, ей удалось пристроить двоих детей. Старший сын Алексей в 1847 г. был принят на казенный счет в пансион при Иркутской гимназии, а дочь Надежда – в Сиропитательный дом «вследствие поданного Иркутским 1 гильдии купцом Иваном Кокориным объявлении о желании содержать ее там за свой счет”3.

Среди сибирских браков декабристов были и неудачные Несчастливо складывалась семейная жизнь Н.В. Басаргина. Его первая жена умерла еще в 1824 г. После отбытия каторжных работ он был в 1835 г. направлен на поселение в г. Туринск и здесь вновь попытался наладить семейную жизнь. Его избранницей стала 18-летняя дочь поручика туринской инвалидной команды МЕ. Маврина, с которой он обвенчался 27 августа 1839 г. «Она его любит, уважает, а он надеется сделать счастье молодой своей жене», – писал И.И. Пущин Е.П. Оболенскому 23 октября 1839 г. (Пущин 1988, 118). Но брак кончился драматическими событиями. В мае 1840 г. после рождения первенца Александра, который скоро умер, Мария Елисеевна тяжело заболела. Басаргин выхлопотал перевод семьи в Курган, где рассчитывал улучшить свое довольно тяжелое материальное положение, добиться какой-нибудь казенной должности. Но несчастья преследовали его: умер второй сын Василий. Мария Елисеевна еще больше разболелась, а отношения супругов разладились. Этому способствовало и то, что Мария Елисеевна стала изменять мужу. М.М. Богданова пишет, что в архивном «сибирском» деле Басаргина находятся собственноручные письма его «преступной жены» и ее матери на высочайшее имя с просьбой о разрешении Марии Елисеевне оставить «мир» и удалиться в монастырь, чтобы «замолить тяжелый грех» супружеской неверности. В апреле 1844 г. М.Е. Басаргина вместе с матерью отправилась в Екатеринбургский женский монастырь и, по-видимому, скоро умерла (Богданова 1975, 256). Басаргин тяжело переживал крушение второго своего брака, и лишь внимание, моральная поддержка товарищей помогли ему выйти из глубокой депрессии.

И только в 1847 г. Басаргин нашел, наконец, женщину, которая составила счастье его дальнейшей жизни. Он женился на О.И. Медведевой (урожд. Менделеевой), сестре известного химика. Ольга Ивановна происходила из среды сибирской интеллигенции и стала Басаргину надежным и верным другом. Их супружество объединяли и любовь, и взаимопонимание. Да и материальное положение семьи улучшилось, т.к. Ольга Ивановна владела небольшим стекольным заводом, который приносил кое-какой доход. Детей у Басаргиных не было, и они взяли на воспитание дочь их товарища Н.О. Мозгалевского Поленьку, которая стала их приемной дочерью, а позднее выдали ее замуж за П.И. Менделеева.

Наряду с законными супружествами, среди декабристов были довольно распространены и гражданские браки с жительницами Сибири. Некоторые ссыльные заводили новую, вторую семью и жили с невенчанными женами. В источниках имеется очень мало сведений об этих союзах, причем факты, которыми мы располагаем, касаются не столько гражданских жен, сколько детей, выросших в этих семьях. Что же касается жен, то в некоторых случаях невозможно установить не только их фамилии, происхождение, но даже подлинные имена.

Например, сохранились данные о близких отношениях Н.А. Бестужева с некоей буряткой Сабилаевой, возможно, служанкой в доме. Имя ее неизвестно. Она родила Николаю Александровичу двоих детей – Алексея и Екатерину, впоследствии усыновленных другом Бестужевых, купцом Д.Д. Старцевым и носивших его фамилию (Даревская, 1981).

В селенгинском доме ссыльного декабриста К.П. Торсона вела домашнее хозяйство Прасковья Кондратьева, о которой с большой похвалой отзывались Бестужевы. По их словам, она была «образцом славной работящей девушки». Прасковья Кондратьева стала гражданской женой Торсона. В 1841 г. у них родилась дочь Елизавета, а поскольку брак не был зарегистрирован, их дочь получила отчество Петровна (по имени крестного отца) и фамилию Кондратьева (Шешин, 1980, 173]. С.В. Мироненко добавляет, что в литературе имеются сведения и о сыне Торсона – Петре (Декабристы… 1988, 178).

В.И. Штейнгейль оставил в России жену и малолетних детей – к моменту ареста у него было 8 детей (Штейнгейль 1985, 486). В Ишиме в «безнадежности возврата» (по его выражению) у него появилась гражданская жена, вдова чиновника – имя ее осталось неизвестным. Н.В. Зейфман предполагает, что фамилия жены была Петрова – под этой фамилией сын Штейнгейля Андрей учился в тобольской гимназии (Зейфман 1985, 40).

Совсем мало известно о гражданском браке И.Б. Аврамова, сосланного в Туруханск. Сохранилось скупое упоминание, что он женился на местной казачке, от которой имел двух сыновей и дочь (Декабристы… 1988, 5).

А.Ф. Фурман также имел в Сибири гражданскую жену, воспитанницу коллежского регистратора, М.П. Щепкину. Он умер в 1835 г. и все свое состояние оставил Марии Петровне и их трем детям.

А.И. Тютчев, член Общества соединенных славян, после отбытия каторжных работ был обращен на поселение в с. Курагинское Енисейской губернии. Здесь Тютчев женился гражданским браком на дочери местного крестьянина А.П. Жибиновой. Жена происходила из неблагополучной семьи алкоголиков. И вся ее многочисленная родня, и сама она страдали частыми и продолжительными запоями. Попав в такое окружение, Алексей Иванович превратился в безвольного пьяницу, что и послужило причиной его преждевременной смерти в 1856 г. Между тем, у супругов осталось пятеро детей (по сведениям С.В. Мироненко, четверо. Cм.: Декабристы… 1988, 181). Овдовев, Анна Петровна совсем опустилась и забросила детей.

О семье Тютчевых с большой тревогой не раз писал руководителю Малой артели И.И. Пущину И.В. Киреев. В 1857 г. он сообщал Пущину: «Дети покойного А[лексея] И[вановича] остались, по-русски сказать, – ни кола, ни двора. После его смерти на присланные деньги от родных был куплен дом. Теперь родные ничего не помогают, и если бы не Ваше милостивое пособие, то не знаю, как бы они жили» (Богданова 1952а, 107). Так как вдове А.И. Тютчева нельзя было доверять деньги, руководители Малой артели решили посылать их Кирееву. О получении денег он извещает Пущина: «Назначенные Вами 100 р. серебром детям покойного А.И. Тютчева я передал в распоряжение княгини Костровой, которая по родству своему с покойным принимала всегда деятельное участие в нем и в семье его. После смерти А[лексея] И[вановича] откупили семейству домик, со всеми принадлежностями: коров и лошадей, так что Ваше пособие довершит их хозяйство» (Богданова 1952б, 127). Таким образом, над осиротевшим семейством товарища было установлено как бы коллективное опекунство. Руководители Малой артели были озабочены и будущим сирот Тютчева. Было решено из предназначенного им артельного пая «откладывать каждый год несколько для составления небольшого капитала», что опекуны на своем совете одобрили. Они постановили из каждой сотни рублей выдавать им только половину, причем по частям – «это удержит детей и мать в разумных пределах... Из этих 100 руб. отдавали бы ежегодно малую часть семейству на поддержание его хозяйства, а большую оставляли бы в запас, в случае необходимости поставить за него (т.е. за сына Тютчева – Е.М., Н.М.), когда он попадет в рекрутскую очередь – рекрута (Богданова 1952б, 128).

Больше всего сведений сохранилось о второй сибирской семье А.Ф. Бригена. В Сибирь он попал, будучи уже женатым и имея сына и трех дочерей. В сибирской ссылке Бриген вступил во второй, гражданский брак с крестьянкой д. Рябковой Курганского округа А.Т. Томниковой. У них родилось пятеро детей, из которых двое умерли в младенчестве. Хотя родные из России посылали ему кое-какие деньги, правда нерегулярно, ему пришлось хлопотать о предоставлении казенной службы. Он был канцелярским служителем 4 разряда, позднее коллежским регистратором, заседателем Курганского суда. Жалованье было мизерное и приходилось прибегать к побочным заработкам.

В силу своего характера А.Ф. Бриген не мог мириться со злоупотреблениями и произволом местных властей, которые наблюдал вокруг, и часто вступал в конфликты со своим начальством. Вследствие этого он подвергался гонениям и преследованиям со стороны губернского начальства и самого губернатора. Его довольно часто переводили из одного города в другой, из Кургана в Туринск и обратно. При переездах он брал с собою и семью, что нередко отражалось на здоровье детей. Сначала у него умерли два старших сына, а в 1855 г. он едва не потерял младшего, 7-летнего Николая, которого тяжело больного пришлось везти из Туринска в Курган (Тальская 1986, 54-57).

2

Говоря об отношениях ссыльных декабристов с сибирячками, нельзя обойти молчанием и чисто случайные связи. Например, князь А.П. Барятинский сошелся с местной тобольской жительницей, о который нам известно только ее имя – Розалия. В письме М.А. Фонвизина И.И. Пущину от 11 ноября 1841 г. говорится, что «у Барятинского от Розалии родился сын, от которого мать отказалась формальным актом, и Барятинский не нарадуется на свое произведение» (Фонвизин, 1979, 222). Впоследствии воспитанный отцом мальчик получил имя Петр Александрович Терпугов (Фонвизин 1979, 429).

Двое детей родилось от внебрачных связей у И.И. Пущина. Пущин был благородный человек, любимец всего сибирского сообщества ссыльных декабристов, но имел сословные предубеждения в вопросах брака и семьи. К сибирским бракам своих товарищей он относился резко отрицательно, и не раз высказывался по этому поводу. После женитьбы Н.В. Басаргина на Марии Мавриной он писал, что этот брак подтверждает его мысль о «ничтожестве сибирских супружеств « и что «надо иметь большую храбрость или большое упрямство, чтобы тут находить счастие» А в другом месте – снова о браке Басаргина – писал, что «эта женитьба убеждает меня, что в Сибири лучше не венчаться» (Пущин 1988, 178, 174).

Уже говорилось, что Пущин не одобрял женитьбы В.К. Кюхельбекера на Дросиде Ивановне, которую он презрительно называл «мужиковатой Дронюшкой». Он осуждал своего друга Е.П. Оболенского, взявшего в жены простую служанку. Сам Пущин и мысли не допускал о подобном союзе и писал откровенно Н.Д. Фонвизиной (своей будущей жене) 7 ноября 1841 г.: «Благодарен вам, что вы, по крайней мере, хотите меня женить не здесь, а в России» (Пущин 1988, 178).

Но в его сибирской жизни были женщины, с которыми он был близок. На поселении в Туринске, где он провел три года, Пущин сошелся с молодой женщиной из бедной семьи. Имя ее не сохранилось, о браке с ней И.И. Пущин и не помышлял. Но когда родилась дочь Аннушка, Иван Иванович взял ее к себе, горячо к ней привязался, вырастил и воспитал ее. Сын Пущина и Дросиды Ивановны Кюхельбекер Иван тоже остался с отцом.

Почти все сибирские семьи ссыльных декабристов, во всяком случае законные, были многодетными. У М.К. Кюхельбекера было шестеро дочерей. У В.А. Бечаснова родилось семеро детей, из которых выросло шестеро, а один умер. Н.О. Мозгалевский имел 8 детей. Многодетной была семья В.Ф. Раевского – в ней было 9 детей. Было шестеро детей и у члена общества соединенных славян Ю.К. Люблинского, женившегося на казачке А.Д. Тюменцевой. Устройство детей, которые по указу Николая I обращались в податное сословие государственных крестьян со всеми проистекающими отсюда правовыми ограничениями и повинностями, являлось острейшей проблемой для декабристов.

Какими же возможностями располагали декабристы для изменения социального статуса своих детей? Одни имели полезные связи, помощь родственников, пользовались влиянием на местное начальство, особенно высшее. У других не было ни знатных и богатых родственников, ни влиятельных заступников Многие из декабристов не имели собственных средств, а некоторым состоятельные родственники отказывали в помощи, порой даже завладев их имуществом – так поступили сестры В.Ф. Раевского и брат А.П. Арбузова.

Единственным выходом повысить социальный статус дочерей декабристов представлялось удачное замужество, сыновьям же необходимо было достичь военных или гражданских чинов.

В.Ф. Раевский не имел средств к существованию и вынужден был «записаться» в государственные крестьяне. Но он все же сохранил немногие связи со своими бывшими однополчанами, а также друзьями молодости (И.П. Липранди, А.Ф. Вельтман и др.). Раевский пользовался известным авторитетом у высшей администрации Восточной Сибири. Совсем другое положение было у декабристов В.А. Бечаснова или Ю.К. Люблинского, не имевших ни нужных знакомств в Европейской России, ни связей с сибирскими властями. И, наконец, в наиболее тяжелом положении находились многие ссыльные минусинской и енисейской колоний.

Между тем, чтобы найти «выгодную партию» для дочерей, нужно было обеспечить им хорошее образование и воспитание, привить светские манеры, свойственные дворянскому сословию. В Сибири в те годы существовало два женских учебных заведения, находившихся в Иркутске: Сиропитательный дом им. Е.Медведниковой и Девичий институт Восточной Сибири (институт благородных девиц). Сиропитательный дом представлял собой нечто вроде приюта для бедных девушек. В него принимали сирот – дочерей мещан, ремесленников, мелких торговцев, и преподавали им там главным образом основы ремесла и домоводства. Окончание Сиропитательного дома не могло изменить социального положения его выпускниц. В отличие от него Девичий институт, открытый в 1845 г., был привилегированным учреждением, обеспечивал довольно высокий для того времени уровень образования и воспитания. Кроме дворянок, туда принимали только дочерей чиновников и офицеров, инородческих старшин и купцов 1-й гильдии. Дочерям пораженных в правах декабристов путь в него был затруднителен. Окончившие его девушки могли, даже не имея приданого, рассчитывать на выгодное замужество или на должности гувернанток, компаньонок, учительниц.

Не сумевшим поступить в привилегированное учебное заведение дочерям декабристов приходилось довольствоваться домашним образованием. И, хотя порой оно мало чем уступало казенному, но казенное выше ценилось в общественном мнении.

Хорошее домашнее образование получили старшие дочери Раевского Александра и Вера. Обе они были частыми гостьями у Волконских и Трубецких, чьи дома в Иркутске были центрами притяжения светской молодежи, и где можно было приобрести светские манеры. Все три дочери Раевского вполне удачно вышли замуж. Старшая, Александра, в 1848 г. выбрала себе в мужья «молодого, образованного нравственного человека» (Раевский 1956, 156), по характеристике В.Ф. Раевского. Карл Осипович Бернатович был горным исправником, затем смотрителем Александровского винокуренного завода. Мужем Веры в 1850 г. стал Федор Владимирович Ефимов, который служил в Чите прокурором Забайкальской области, а впоследствии дослужился до председателя губернского суда и члена Совета Главного управления Восточной Сибири. Младшая дочь Раевского Софья, единственная из троих, окончила Девичий институт, ее муж Прокопий Яковлевич Дьяченко занимал место начальника 3 отделения общего губернского енисейского управления (Раевский 1983, 495).

Замечательным качеством декабристского сообщества была забота о детях умерших или находившихся в тяжелой нужде товарищей. Когда в 1859 г. скончался М.К. Кюхельбекер, у него осталось шесть дочерей-сирот. Две из них были при ходатайстве декабристов приняты в Девичий институт. Четыре в 1861 г. удочерены родственником Кюхельбекера генералом Ф.В. Одынцом4.

Очень бедствовала после кончины минусинского поселенца Н.О. Мозгалевского его семья. Тогда его дочь Елену взяла на воспитание жена близкого к декабристам минусинского окружного начальника княгиня Кострова, а Полина Мозгалевская стала приемной дочерью декабриста Н.В. Басаргина.

Но далеко не всем дочерям декабристов из сибирских семей удавалось найти себе такую партию, которая помогла бы им изменить свой социальный статус. Чаще всего мужьями этих девушек становились такие же бесправные или, во всяком случае, неимущие люди: казаки, крестьяне, мещане, мелкие торговцы, бедные священники и пр.

Крайне неблагополучно сложилась жизнь дочерей декабриста Ю.К. Люблинского — Христины, Эвфразии и Изабеллы. Они не только не нашли личного счастья, но оказались на грани полной нищеты. Выехав из Сибири в 1857 г., Люблинский после долгих и безуспешных скитаний и попыток найти где-нибудь пристанище и работу, в 1872 г. с семьей прибывает в Петербург. Но и здесь его ждала та же бедность. Оказавшись без всяких средств к жизни, дочери его мечутся в поисках хоть какого-нибудь заработка — им не на что жить и не на что содержать престарелых мать и отца (ему в этот год было уже 75 лет). Но куда бы они ни обращались, везде получали отказ. И тогда дочери Люблинского пишут отчаянное письмо-жалобу товарищу начальника III отделения Н.В. Левашову, умоляя его помочь им устроиться: «Нас не только никуда не принимают, но говорят, что вы дети Декабриста... и вот одно слово «Декабрист» лишает нас места, лишает нас возможности улучшить свою жизнь». В письме звучит не только просьба, но и возмущение «начальством», «которое простило преступника, не обеспечивши его дальнейшую жизнь»5. Ходатайство девушек не возымело тогда успеха, и старшая дочь Люблинского, Христина, просит о вспомоществовании на приобретение белошвейной машины. На эту просьбу «начальство» откликнулось, и на покупку машины было выдано 50 руб.6.

Здесь нельзя не отметить, что к 1872 г., когда дочерям Люблинского отказывали от должности под предлогом, что они «дети Декабриста», бывшие «государственные преступники» были не только амнистированы, но с многих из них, в том числе и с Люблинского, был снят гласный полицейский надзор7. Между тем, не сумев устроиться в Петербурге, семья Люблинского (сам он умер в 1873 г.) была вынуждена возвратиться в Сибирь. Здесь всех их ждала все та же трудовая, полная лишений жизнь. Изабелла Юлиановна вспоминала: «Шитьем белья занимались и мы с сестрой по приезде в Сибирь. Работали не только в городе, но и в деревнях, где учили грамоте крестьянских детей» (Кубалов, 1925, 205).

Еще более серьезные трудности стояли перед декабристами в связи с необходимостью освободить своих сыновей из сословия государственных крестьян. Избежать этого можно было, лишь определив сыновей на военную или гражданскую (чиновничью) службу. Но достичь нужной должности без окончания гимназии или кадетского корпуса было трудно. Между тем и поступить в казенные учебные заведения для детей «государственных преступников» было задачей сверхсложной. Лишь немногим декабристам, имевшим связи, удавалось этого добиться. Так, сыновья В.Ф. Раевского – Юлий, Михаил, Александр и Валерьян – были приняты в Иркутскую гимназию, которую, правда, не окончили, но, по-видимому, сдав экзамены за гимназический курс, смогли поступить на военную службу. Юлий и Михаил служили сначала в войсках на Дальнем Востоке, причем достигли офицерских чинов, а в начале 60-х годов были переведены отцом в Варшаву – под командование брата старого сослуживца Раевского И.П. Липранди – генерала от инфантерии Павла Петровича Липранди. Служба их здесь проходила весьма успешно, они были повышены в должностях и удостоились даже наград (Раевский 1983, 494). Два других сына Раевского – Александр и Валерьян, после обучения в гимназии стали чиновниками.

Минусинским ссыльным А.Ф. Фролову и П.И. Фаленбергу удалось определить своих сыновей в Петербургский кадетский корпус. Но Ю.К. Люблинскому, прежде чем он смог добиться зачисления Михаила и Зенона Люлинских в Первый Московский кадетский корпус, пришлось перенести много хлопот и унижений8. После смерти отца Михаил Люблинский вместе с матерью и двумя сестрами вернулся в Сибирь, а Зенон еще до этого отправился на службу в Амурскую область (Кубалов, 1925, 204-205). Михаил прожил до 1907 г., перед смертью служил в Иркутском интендантстве (Декабристы… 1988, 109).

Необходимо подчеркнуть, что сыновья А.Ф. Фролова, П.И. Фаленберга и Ю.К. Люблинского поступали в кадетский корпус уже после амнистии, и им было легче преодолеть барьеры к достижению этой цели. Иное положение было у тех детей декабристов, родители которых пытались сделать это до амнистии — они числились еще в податном сословии, для которого путь в учебные заведения был закрыт.

22 мая 1842 г. минусинский поселенец, декабрист Н.О. Мозгалевский обратился с ходатайством к Бенкендорфу о «помещении ... детей в какие-либо казенные заведения для воспитания». На это Бенкендорф в отношении на имя енисейского губернатора предложил «приказать объявить просителю, что поскольку дети его ... принадлежат к податному состоянию, то ... я не нахожу возможным ходатайствовать об удовлетворении его просьбы». А после смерти Мозгалевского на повторную просьбу его вдовы ей было прямо разъяснено, что «милость, оказанная в 1841 г. детям преступников, рожденных от матерей-дворянок, последовавших за мужьями в Сибирь, не может относиться к детям Мозгалевской, ибо она мещанка и тамошняя» (Богданова 1952б, 109). Несколько лет спустя вопрос об устройстве сыновей Мозгалевского возник снова.

Когда сыновья овдовевшей жены Мозгалевского подросли, им выпала очередь идти в рекруты. Евдокия Ларионовна пришла в отчаяние: денег на «наемщика» взамен призванных в рекруты сыновей у нее не было.

Я столько перенесла горя, не дай Бог и врагу моему, детей растила трудами своими, наконец, повырастила, авось, думаю, теперь отдохну; нет, дети на рекрутскую очередь попали; что я перенесла в это время, один Бог знает, у какого порога не стояла; наконец, золотопромышленники сжалились, дали на рекрута 1200 руб. Сер[ебром], и три сына за эти деньги четыре года служили из одного куска хлеба,

– так писала вдова руководителю Малой артели И.И. Пущину [Декабристы… 1938, 276). Евдокия Ларионовна отлично понимала, как важно для ее сыновей не только избавиться от рекрутчины, но и устроиться на государственную службу, которая одна только могла вернуть им дворянское достоинство. В том же письме Пущину она писала: «Детей надо на службу определить, чтобы дворянство не потеряли» (Декабристы… 1938, 276).

Однако сыновья Мозгалевского – Павел, Валентин, Александр – так и не смогли поступить в какое-либо учебное заведение и сделать служебную карьеру. Они остались в Минусинском округе и занимались сельским хозяйством, службой в акцизе или у частных предпринимателей И только младший сын Виктор, которого готовили к трудным экзаменам минусинские декабристы, уже после амнистии, в 1858 г., был принят в 1 Кадетский корпус, и впоследствии стал генерал-майором (Богданова 1952б, 118-119).

Дети, рожденные от союзов ссыльных декабристов с их невенчанными женами – сибирячками, пользовались у своих отцов не меньшим попечением и заботой, чем их законные дети. Как уже говорилось, у В.И. Штейнгейля в Сибири от гражданской жены было двое детей – Мария и Андрей. Жил В.И. Штейнгейль в сибирской ссылке в постоянной нужде: родные ему помогать не могли, казенное пособие составляло 114 р. с небольшим, немногое могла уделить ему и Малая артель. А ведь ему приходилось еще содержать и свою сибирскую семью. Своих детей он старался устроить как можно лучше, и его удручало, что возможности его были ограничены, хотя он брался за любой приработок – всевозможные уроки, юридическую помощь всем, кто в этом нуждался и т.д. И.И. Пущину он писал 4 октября 1855 г.: «Меня «терзает» положение моих детей: уж не о воспитании речь – о том, чем одеть, накормить. В виду нет занятия, которое давало бы хоть бедный, но верный кусок хлеба, пока силы не совсем иссякли» (Штейнгейль 1985, 356). Особенно мучило Штейнгейля социальное положение детей: «Закон осуждал их – на податное состояние! Это ужасно давило мое сердце» (Штейнгейль 1985, 394). В результате больших хлопот и унижений в 15 лет Андрей был зачислен вольным слушателем в Тобольскую гимназию под именем Петров, как не могущий представить свидетельства о своем звании (Штейнгейль 1985, 390).

Покинув Сибирь после амнистии, Штейнгейль взял с собою Андрея. Его сначала принял было на свое попечение барон А.Ф. Штакельберг, отвез в Лифляндию и поместил в Ревельский пансион, который готовил юношей к поступлению в Дерптский университет, причем Штакельберг оплачивал его содержание. В Ревеле Андрей выучился немецкому языку, приобрел некоторые общие знания, овладел хорошими манерами. Но потом обстоятельства у Штакельберга изменились, и он отказался в дальнейшем содержать Андрея. Между тем, юноша своим поведением и успехами расположил к себе даже начальство пансиона: «А мальчик такой, что содержатель пансиона, добрый немец, вызывался ему, барону т.е., принять половину платежа на свой счет, только бы удержать его», – писал Штейнгейль Батенькову 24 янв. 1859г. (Штейнгейль 1985, 430). Но это не помогло, и пришлось Штейнгейлю увезти сына в Петербург. Здесь после долгих хлопот и денежных затрат Андрея все же удалось поместить сначала к помощнику инспектора Петербургского Технологического института, а в 1861 г. сын был уже принят в Технологический институт. Одолеть плату за его обучение помогли товарищи, Малая артель и даже Общество для пособия нуждающимся литераторам.

Дочь Штейнгейль решил после амнистии оставить с матерью в Тобольске. В письме к И.А. Анненкову 5 марта 1857 г. он объяснял это так: «Я не могу, я не имею права разлучать ее с ее бедной матерью, а ее судьба скорее устроится в Тобольске, чем здесь, где без денег сама красота ничего не стоит» (Штейнгейль 1985, 383). Надо сказать, что Мария, как и ее брат, отличалась прекрасными нравственными качествами, обаянием и всюду вызывала к себе симпатию. Пока Анненковы оставались еще в Сибири, Маша стала любимицей Прасковьи Егоровны и подругой ее дочери Наташи. После их отъезда Мария снискала расположение начальницы Тобольского приюта О.А. Дометти, которая вскоре приняла ее на работу в приют в качестве учительницы вышивания с заработком в 120 руб. (Штейнгейль 1985, 455). Разумеется, отец продолжал содержать свою сибирскую семью.

В.И. Штейнгейль неустанно хлопотал о признании законными своих детей и присвоении им баронского титула. Он обратился к императору Александру II с прошением, в котором писал: «...я был бы в собственных глазах моих недостоин возвращенного мне баронского достоинства, если бы – готовя совесть на «последний смотр», забыл оставшихся и – мнимого стыда ради, не решился признать «своими» двоих детей моего несчастия»» (Штейнгейль 1985, 390). Штейнгейль просил у царя разрешения дать сибирским детям его отчество, фамилию Бароновы и права личного потомственного дворянства. Прошение было удовлетворено, однако дети не были признаны законными и лишены права наследования. В 1875 г. Андрей Баронов, тогда штатный смотритель Торопецкого уездного училища, ходатайствовал о предоставлении ему звания и фамилии его покойного отца, но ему было в этом отказано (Штейнгейль 1985, 564). Штейнгейль до последних дней своей жизни помнил и беспокоился о своих сибирских детях. Последние свои слова: «Прошу, не оставьте моего сына Андрея», – умирающий декабрист произнести уже не мог – он их написал (Зейфман 1985, 48).

А.Ф. Бриген, имея вторую семью в Сибири, не порывал связей со своей законной семьей, которая и не подозревала о его сибирском гражданском браке. Путем регулярной переписки он старался направлять воспитание детей, руководил их чтением. Он занимался воспитанием и сибирских детей – Екатерины, Марии и Николая. Хотя главной заботой Бригена было обеспечить их материальное благополучие, он находил возможность заниматься обучением своих дочерей и, надо полагать, что они получили неплохое домашнее образование. Тем не менее, думая об их будущем, он спрашивает своего друга Е.П. Оболенского в письме 16 сент. 1856 г. «какого рода заведение в Нижнем, в коем воспитывается дочь Пущина и возможно ли будет воспользоваться этим, чтобы поместить туда твою знакомую Машеньку» (Бриген 1986, 341) (Марии в это время было уже 12 лет – Е.М., Н.М.).

Объявленная осенью 1856 г. амнистия поставила перед Бригеном трудный выбор: вернуться ли в Россию, оставив в Кургане свою вторую семью, или же отказаться от возможности воспользоваться амнистией ради сохранения семьи сибирской. Положение усугублялось тем, что, предвидя предстоящую разлуку с мужем, Александра Тихоновна тяжело заболела, у нее начались припадки настоящего безумия – с такой матерью нечего было и думать поручить ей детей, а самому уехать. Впрочем, при всех колебаниях Бриген чувствовал свою ответственность перед сибирской семьей, и не помышлял бросить ее 19 августа 1856 г. он писал другу Оболенскому: «Я скажу только то, что здешнего моего семейства не брошу на произвол судьбы» (Бриген 1986, 339). Не видя никакого выхода, первоначально Бриген хотел Николая увезти с собой, а 17-летнюю Екатерину и 12-летнюю Марию отдать на воспитание настоятельнице Туринского монастыря.

Когда его остававшиеся в России дети узнали о существовании у него второй, сибирской, семьи, то отнеслись к этому вполне благосклонно. Дочери наперебой стали приглашать Александра Федоровича с семейством к себе. Но новые события опять изменили его план ехать с семейством в Россию. Старшая дочь Екатерина, гостившая в доме свояка и доброго друга в Омске А.Л. Яковлева, была им выдана замуж за учителя Омского полубатальона кантонистов унтер-офицера А.Л. Кузнецова. 3 февраля 1857 г. состоялось бракосочетание. Любопытно, что в церковной метрической книге сохранилась следующая запись: «Невеста. Воспитанница заседателя Курганского окружного суда коллежского секретаря (дочь) барона фон дер Брыгена девица Екатерина Александровна» (Бриген, 1986, 529). Любопытно отметить, что Екатерина значилась в этом документе как «дочь», а отчество ее указывалось – «Александровна» и тем самым как бы признавалось ее законное положение, тогда как ее незаконнорожденное происхождение нигде не фигурировало. После этого младшая дочь Мария пожелала остаться в доме своей старшей сестры и впоследствии также удачно вышла замуж за учителя А. Федотова (Декабристы… 1988, 30).

12 июня 1857 г. А.Ф. Бриген выехал из Кургана вместе с сыном Николаем, которому хотел дать образование в Петербурге. О дальнейшей судьбе Николая точных сведений нет. Мироненко предположил, что Николая после смерти его отца, возможно, взял на воспитание Н.И. Тургенев (Декабристы… 1988, 30).

Любимицей И.И. Пущина, предметом его самых нежных чувств была его дочь Аннушка. В обширной переписке Пущина нет, кажется, письма, в котором бы он не упоминал об Аннушке, о ее первых шагах, успехах и своей привязанности к ней. В письме к Я.Д. Казимирскому 17 июня 1846 г. он пишет о четырехлетней Аннушке:

…она растет и теперь в полном смысле мой комендант. Лаской снискала мое повиновение. Мы живем с нею ладно, скоро надобно будет приняться полегоньку за учение: способности и память есть. Пусть еще побегает, в сентябре ей минет четыре года, тогда можно будет коротать зимние вечера (Пущин 1988, 215).

Каждое вынужденное расставание с Аннушкой приносит Пущину огорчение и озабоченность. Когда наступило время серьезной учебы, отец определяет ее в ланкастерскую школу И.Д. Якушкина, которого глубоко почитает как педагога. У Аннушки были способности к рисованию и к музыке. К девочке был приглашен учитель для уроков музыки, но Пущин мечтал приобрести для дочери собственное фортепиано. И тогда он просит брата Михаила и лицейского друга Ф.Ф. Матюшкина купить и прислать в Ялуторовск фортепиано. Просьба была выполнена, и инструмент, выбранный с помощью лицейского знатока музыки М.Л. Яковлева, прибыл в Ялуторовск. Радости И.И. Пущина не было предела: «Фортепиано в Сибири будет известно под именем лицейского; ... Аннушка вместе с музыкой будет на нем учиться знать и любить старый Лицей! Теперь она лучше прочтет нашу лицейскую песнь, которую знает наизусть» – писал Пущин другу Матюшкину 11 февраля 1853 г. (Пущин 1988, 265). Над фортепиано повесили портрет старого лицеиста Ф.Ф. Матюшкина. Теперь в доме Пущина стали устраиваться музыкальные вечера, собиралась молодежь, танцевала под аккомпанемент Аннушки.

Как Пущин ни дорожил присутствием Аннушки в его доме, как ни старался не расставаться с нею, приходилось думать о ее будущем социальном положении и поместить ее в казенное учебное заведение. Поэтому, когда Анне исполнилось 13 лет, отец решил отправить ее для продолжения образования в Нижегородский институт благородных девиц, директрисой которого была М.А. Дорохова, старый друг декабристов. Дорохова необыкновенно привязалась к Аннушке, которая заменила ей умершую дочь. В письме брату Николаю И.И. Пущин пересказывал слова Марии Александровны, что «это для нее благо, что этим я возвращу то, что она потеряла, лишившись единственной своей дочери» (Пущин 1988, 303). И.И. Пущин до конца своей жизни опекал свою дочь, заботился о ней, постоянно посещал Нижний Новгород, следил за ее успехами. Незадолго до своей кончины он пригласил Дорохову с Аннушкой в имение Марьино, где коротал последние годы. Перед самой смертью он писал Нарышкину о своей радости – свидании с любимой дочерью: «С Аннушкой свиделся: это такая отрада, которую не берусь объяснить» (Пущин 1988, 384). Письмо было написано 29 марта 1859 г., а 5 апреля 1859 г. И.И. Пущин скончался. Для своей незаконнорожденной дочери он сделал все, что только мог: воспитал ее, вырастил, дал приличное образование и, что не менее важно, отдал ей свою родительскую любовь.

Сын И.И. Пущина и Д.И. Кюхельбекер Иван родился 4 октября 1849 г. Отец забрал его к себе и стал воспитывать вместе с Аннушкой, которая была на 7 лет его старше. При рождении Иван был записан под фамилией Васильев – как крестник Николая Васильевича Басаргина – и именовался Иван Васильевич Васильев. Ваня, как и его сводная сестра, был определен в ланкастерскую школу Якушкина. После амнистии И.И. Пущин вместе с Ваней поселился в подмосковном имении Марьино. И первое, что сделал по возвращении из Сибири, – вместе с Ваней навестил могилу И.Д. Якушкина. 22 декабря 1857г. Пущин в письме к Трубецкому сообщал: «С Ваней я был на Пятницком кладбище. Помолились на могиле нашего друга Ивана Дмитриевича. Ваня был представителем Ялуторовской школы, созданной им» (Пущин 1988, 350).

Вскоре Пущин стал готовить Ваню к поступлению в известный частный пансион Циммермана. «Это заведение лучше во всех отношениях, и там он может остаться до самого университета» – писал своим братьям Иван Иванович 24 июля 1857 г. (Пущин 1988, 342). Специально для знакомства с порядками в училище Циммермана жена Ивана Ивановича Наталья Дмитриевна посетила его и осталась довольна. Поступив в училище, Ваня все каникулы проводил в Марьино, где Пущин помогал ему пополнить образование, руководил его чтением. Чтобы определить социальный статус сына, И.И. Пущин в 1858 г. добился, чтобы Ваню записали в новоторжские купцы 3-й гильдии (Пущин 1988, 355). В том же году Иван был усыновлен официально братом И.И. Пущина Николаем Ивановичем и сменил фамилию Васильев на Пущин.

Однако сам Иван Иванович не пожелал формально усыновить ни свою дочь, ни сына, за что друзья не раз упрекали его. Так, Е.П. Оболенский, поздравляя Ивана Ивановича с возвращением Ване фамилии Пущин, писал в письме от 29 марта 1858 г.:

эта перемена во всех отношениях удовлетворяет сердечным твоим требованиям, но со временем можно будет сделать еще более, и я полагаю, что усыновление полное и безусловное, когда оно производится не в ущерб законных наследников, есть дело совершенно возможное и законное... Тогда и Аннушка, и твой Ваня могут быть тобою признаны и усвоены вполне...(Декабристы… 1988, 267).

Однако Пущин отказывался это сделать, находя при этом различные предлоги. Он отвечал Оболенскому в письме 23 апреля 1858г.:

Ты говоришь о полном усыновлении, – разумеется, это можно бы сделать, но я не хочу касаться этого, потому что надобно тут дело доводить до престола. Теперь все способы есть к поступлению в университет, следовательно, от Вани уже зависит шагать вперед. С помощью Божию это все уладится. Усвоить же себе и Аннушку и его никакою формальностию не могу больше как теперь. Люблю их, сколько умею, и делаю, что могу. Следовательно, эта статья не требует никаких новых исканий, которые вообще сопряжены с большими неудобствами (Пущин 1988, 365).

И все же следует признать что, хотя И.И. Пущин формально и не узаконил положение своих детей, рожденных вне брака, он сделал для них все, что должен был сделать самый преданный и любящий отец: вырастил, воспитал, дал образование, «вывел в люди». Аннушка в 1860 г. вышла замуж за А.А. Палибина, Иван окончил университет и стал врачом.

Сыновья умершего декабриста Н.А. Крюкова, родившиеся до заключения его брака с М.Д. Сайлотовой, считались инородцами, были приписаны к кизильскому роду Аскизской степной думы и обязаны были вносить ясак. В 1854 г., после смерти мужа, его вдова, выполняя его завещание, решила дать сыновьям хорошее образование. Она добилась определения их сначала в Томскую гимназию, а затем хотела отправить в Московский университет. Но поскольку братья считались инородцами, на их обучение требовалось особое разрешение Степной думы. Такое решение было принято 7 августа 1859 г. Но братьям не суждено было получить высшее образование. Еще студентом скончался в Москве Иван Сайлотов, а Тимофею, отличавшемуся слабым здоровьем, пришлось вернуться в Сибирь. И все же он не оставил своей мечты стать учителем

В Красноярской гимназии он успешно сдает экзамены на звание учителя истории и географии уездных училищ. С 1872 г. особым предписанием генерал-губернатора он назначается учителем Минусинского двухклассного уездного училища с одновременным освобождением из числа инородцев Степной думы. На учительском поприще Сайлотов стал вводить демократические порядки в школьном деле, неизменно руководствуясь педагогическими принципами декабристов: отменил телесные наказания, расширил программу обучения, отстаивал всесословность школы, добиваясь приема в нее не только детей чиновников и купцов, но и простых хакасов. Будучи приверженцем наглядности обучения, Т.А. Сайлотов совершал с учениками далекие экспедиции за различными экспонатами, которые послужили впоследствии зародышем Минусинского музея. При школе была создана общедоступная библиотека. Сайлотов стал также инициатором женского образования: задолго до открытия в Минусинске женской прогимназии он добился создания при городском училище женского класса. Немалую роль сыграл он и в деятельности воскресной школы, которая способствовала распространению грамотности среди взрослого населения Минусинского округа. В связи с увеличением количества учащихся в Минусинском училище, которое вскоре преобразовалось в трехклассное, открытием женской прогимназии и воскресной школы Сайлотову было поручено выполнять функции инспектора городских училищ (Сибирская советская энциклопедия 1932, 308).

Гордостью Минусинска стал основанный в 1877 г. при самом активном участии Сайлотова краеведческий музей. Организатором Музея выступил выдающийся натуралист, ботаник, краевед Н.М. Мартьянов, правой рукой Мартьянова, его главным сотрудником был Сайлотов. Не случайно первым пристанищем Музея стало городское училище, а первыми экспонатами – коллекции, собранные учениками училища совместно с Сайлотовым. В работе музея принимали участие минусинская интеллигенция и политические ссыльные – Ф. Кон, Д. Клеменц. Оба они отмечали большую роль в деятельности музея такого энтузиаста, как Т.А. Сайлотов. Ф. Кон подчеркивал заслуги Сайлотова, «личными своими познаниями и трудом оказавшего Н. М[артьянову] громадную поддержку в момент зарождения и в первые, самые трудные годы существования музея» (Кон 1902, 73]. За заслуги перед городом постановлением городской думы Сайлотов избирается почетным гражданином города Минусинска (Косованов 1925, 74].

О судьбах детей рано умершего декабриста В.А. Бечаснова известно немногое. Одну из младших дочерей Бечаснова усилиями товарищей по ссылке удалось устроить в Иркутский Девичий институт (Иркутские губернские ведомости 1858, № 12]. Другая из его дочерей, Зинаида, вышла замуж за верхнеудинского мещанина Петра Васильевича Гирченко. Надо полагать, что Петр Васильевич, по примеру своего тестя декабриста, старался дать детям хорошее образование. Его сын Владимир Петрович впоследствии стал известным ученым и внес заметный вклад в развитие разных сфер науки в Сибири. Он был одним из зачинателей исторической науки и архивного дела в Бурятии, известным краеведом, этнографом, бурятоведом, географом, оставившим после себя более 30 научных работ широчайшего диапазона. Оставшиеся в Сибири дети и потомки декабристов внесли свой весомый вклад в изучение истории региона и, в частности, в зарождение сибирского декабристоведения.

Многие дети и потомки декабристов самими условиями сибирского существования были обречены на бедность, нищету, бесправие и по существу лишены привилегий дворянского сословия, не говоря уже об имущественных правах. Напомним, что всем детям декабристов, как и их отцам, по амнистии было формально возвращено дворянство. Но если дети декабристов от жен дворянок (Волконские, Трубецкие, Анненковы и др.) смогли и на деле оказаться в рядах привилегированного сословия, то дети жен сибирячек, как правило, по своему реальному социальному положению влились в среду сибирских разночинцев, сыграв, благодаря кровным и бытовым связям с местным населением, особую роль в становлении сибирской интеллигенции (Даревская 1981, 132).

1 ГАРФ, ф.109, III отд., 1 эксп., оп.1826 г., д.61, ч..94, л..35.

2 Там же, л..36 об.

3 Там же, л.35.

4 Ф.В.Одынец, муж двоюродной сестры Кюхельбекера, возбудил ходатайство об удочерении четырех его сирот в 1859 г., но только в декабре 1861 г. пришло разрешение. К этому времени младшей, Анастасии, уже не было в живых. Прочим девочкам было позволено носить фамилию воспитателя без права наследования его родового имения (Шкерин 1998, 274).

5 ГАРФ, ф.109, оп. 1826 г., д.61, ч..91, л..99 об.

6 Там же, л.100.

7 ГАИО, ф.24, оп.3, к.38, д.6, л.319-320.

8 ГАРФ, ф.109, 1-я эксп., оп. 1826 г., д.61, ч..91, л.26, 40, 61.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Е. Матханова, Н. Матханова. "Здешнего моего семейства не брошу".