ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » ТРУБЕЦКАЯ (ЛАВАЛЬ) ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА


ТРУБЕЦКАЯ (ЛАВАЛЬ) ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА

Сообщений 11 страница 20 из 56

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/94189/199368979.36/0_1ebbdf_f65856c5_XXXL.jpg

Письмо Екатерины Ивановны Трубецкой Н.Д. Свербееву. Лист 2.

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/164839/199368979.36/0_1ebbe0_a3eb3070_XXXL.jpg

Письмо Екатерины Ивановны Трубецкой Н.Д. Свербееву. Лист 3.

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/62069/199368979.37/0_1ebbe1_9ab3f387_XXXL.jpg

14

"Подвиг любви бескорыстной..."

Уже через день после того, как под конвоем фельдъегерей в Сибирь отправился декабрист Сергей Трубецкой, за ним выехала его супруга княгиня Екатерина. Произошло это 24 июля 1826 года. Декабристов отправляли тайно, и Екатерина не знала, что едет буквально по следам мужа. Княгине предстояло преодолеть почти 6 тысяч верст тяжелейшего пути, а впереди её ждала неизвестность. Но мужественная женщина готова была все перенести, чтобы быть рядом с супругом.

Разрешение на поездку в Сибирь ей дал император Николай I, который всячески пытался отговорить женщину от этого «опрометчивого шага». Когда все его старания оказались безуспешными, император, вздохнув, произнес: «Ну, поезжайте, я вспомню о вас». Удивительно, но просьба Екатерины нашла понимание у императрицы, которая в конце аудиенции сказала ей: «Вы хорошо делаете, что хотите последовать за своим мужем; на вашем месте и я не колебалась бы сделать то же».

Николай I и императрица Александра Федоровна не могли и предположить, что вслед за Екатериной в Сибирь отправятся многие жены и невесты декабристов. По свидетельству приближенных, когда императору докладывали, что очередная «декабристка» просит аудиенции для разрешения на выезд в Сибирь, его лицо кривилось как от зубной боли. Всего же в Сибирь отправились 19 женщин.

В российском обществе поступок Екатерины Трубецкой поддержали не все, чересчур уж он был неординарен. Главное, что его безоговорочно поддержали отец и мать Екатерины, снабдившие её всем необходимым для этой поездки. Они не знали, что больше никогда не увидят ни дочь, ни своих внуков, которые родятся в Сибири.

Очень многие восхищались Екатериной и по мере сил пытались оказать ей помощь. А помощь ей ой как понадобилась, особенно, когда она прибыла в Иркутск. Первоначально она остановилась в доме Е.А. Кузнецова, через которого удалось узнать последние новости о прибывающих в Сибирь декабристах и сообщить мужу о приезде. Была надежда, что декабристы будут распределены по ближайшим к Иркутску заводам, где традиционно трудились каторжники. Но император не собирался даже этой малостью проявить снисхождение к заговорщикам.

Вскоре в Иркутск прибыл гражданский губернатор И.Б. Цейдлер, который получил инструкции отправить декабристов за Байкал, а Трубецкой всячески препятствовать поездке к мужу. Уже 8 октября 1826 года декабристы из-под Иркутска отправились в Забайкалье, а для молодой женщины начался многомесячный поединок с чиновником, от которого зависело решение её судьбы. Главным аргументом губернатора было то, что, отправившись к мужу, Трубецкая лишится всех прав и дворянства, а их дети будут обречены на положение государственных крестьян. Именно это противостояние хрупкой женщины и губернатора, закончившееся победой Екатерины, образно описал в поэме «Русские женщины» Н.А. Некрасов:

Ужасна будет, знаю я,
Жизнь мужа моего.
Пускай же будет и моя
Не радостней его!
Нет! Я не жалкая раба,
Я женщина, жена!
Пускай горька моя судьба -
Я буду ей верна!
О, если б он меня забыл
Для женщины другой,
В моей душе достало б сил
Не быть его рабой!
Но знаю: к родине любовь
Соперница моя,
И если б нужно было, вновь
Ему простила б я!

Только 19 января 1827 года Екатерина смогла выехать в Благодатский рудник, где тогда находился её муж. Приезд Екатерины стал потрясением не только для супруга, но и для других декабристов, которые говорили, что Трубецкая стала для них «глотком свежего воздуха». Декабристы еще не знали, что вслед за ней вскоре приедут и другие женщины.

Женщины в Сибири оказывались в тяжелейших условиях. В соответствии с утвержденной Николаем I инструкцией для них действовал ряд серьезных ограничений. Так, в инструкции было записано, что «если бы жены сих преступников прибыли к ним из России с намерением разделить участь своих мужей и пожелали жить вместе с ними в остроге, то сие им позволить, но тогда жены не должны иметь при себе никакой услуги». «Женам, пожелавшим жить отдельно вне острога, позволить иметь свидания со своими мужьями в остроге через два дня один раз».

Прибывая к месту отбытия каторги мужем, декабристки давали письменное обязательство: «Желая разделить участь моего мужа и жить в том селении, где он будет содержаться, не должна я отнюдь искать свидания с ним никакими происками и никакими посторонними способами, но единственно по сделанному на то от г. Коменданта дозволению и токмо в назначенные для того дни и не чаще, как через два дня на третий. …Обязуюсь иметь свидание с мужем моим не иначе как в арестантской палате, где указано будет, в назначенное для того время и в присутствии дежурного офицера, и не говорить с ним ничего излишнего... вообще иметь с ним дозволенный разговор на одном русском языке». Текст этого обязательства, составленный комендантом Нерчинских рудников С.Р. Лепарским, получил милостивое одобрение императора.

В подобных условиях женщинам предстояло прожить многие годы. Конечно, постепенно тюремный быт обустраивался, появились какие-то послабления, для того, чтобы их добиться, женщины даже вступали в переписку с Бенкендорфом. Но самые тяжелые испытания ждали женщин в Петровском заводе, где для декабристов была построена специальная тюрьма. Когда декабристов туда перевели, женщинам пришлось жить в тюремных камерах. Вот как описывала это Трубецкая в письме матери от 28 сентября 1830 года: «Все мы находимся в остроге вот уже четыре дня. Нам не разрешили взять с собой детей, но если бы даже позволили, то все равно это было бы невыполнимо из-за местных условий и строгих тюремных правил. После нашего переезда в тюрьму нам разрешили выходить из нее, чтобы присматривать за хозяйством и навещать наших детей. Разумеется, я пользуюсь, сколько мне позволяют мои силы, этим разрешением, так как я чаще других должна видеть мою девочку. Если позволите, я опишу вам наше тюремное помещение. Я живу в очень маленькой комнатке... Темень в моей комнате такая, что мы в полдень не видим без свечей. В стенах много щелей, отовсюду дует ветер, и сырость так велика, что пронизывает до костей». А ведь она совсем недавно родила первенца – девочку. «Физические страдания, которые может причинить эта тюрьма, кажутся мне ничтожными в сравнении с жестокой необходимостью быть разлученной со своим ребенком и с беспокойством, которое я испытываю все время, что я не вижу его».

Трудно понять, как смогли выдержать все это женщины, которые были с детства окружены сонмом нянек и мамок, а если и умели что-то делать сами, то только вышивать бисером и гладью. В Сибири же им пришлось вести хозяйство, заводить огороды и даже скотину. Поистине, удивительные были женщины.

Только в конце 1839 года Трубецкой вышел на поселение в село Оёк в 30 верстах от Иркутска, где на деньги, присланные родителями Екатерины, построили небольшой дом. Счастливое обретение относительной свободы было омрачено смертью младшего сына Владимира. Впоследствии умерло еще трое детей из восьми родившихся. Иногда пишут о семи родившихся детях, это связано с тем, что одна девочка умерла в 1841 году сразу после родов, возможно, её не успели даже крестить.

В 1845 году Екатерине Трубецкой разрешили поселиться в Иркутске, где дети смогли получать образование. Любопытно, что дом, который был приобретен в предместье Иркутска, прежде был загородной дачей губернатора Цейдлера, почти 20 лет назад пытавшегося не пустить Екатерину к мужу. Этот дом, как и дом Волконских, стал настоящим центром для встреч декабристов, многие из которых уже вышли на поселение и жили вблизи Иркутска. В этот дом даже иногда захаживал генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев с супругой, француженкой по происхождению, что, несомненно, сближало ее с Екатериной Трубецкой, француженкой по отцу.

Спокойная жизнь в Иркутске омрачалась частыми болезнями Екатерины, чье здоровье было подорвано тяжелейшими условиями жизни в казематах и мало приспособленных для этого домах при рудниках. Весной 1854 года она снова тяжело заболела и уже не смогла подняться. В 7 часов утра 14 октября Екатерина Ивановна Трубецкая скончалась.

В последний путь декабристку пришел проводить буквально весь Иркутск. Таких многолюдных похорон город до того не знал. В траурной процессии рядом с декабристами и простыми людьми шли генерал-губернатор, офицеры и чиновники. Похоронили Екатерину Ивановну в Знаменском монастыре, рядом с могилами умерших ранее детей Никиты и Софьи. И в наши дни на могиле этой удивительной женщины всегда лежат живые цветы.

15

Сергей Петрович Трубецкой и его жена Екатерина Ивановна

Марк Сергеев. ”Несчастью верная сестра“.

Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1978.

С Екатериной Лаваль С. П. Трубецкой познакомился в 1819 году в Париже. В доме её кузины княгини Потёмкиной. Встреча произвела на обоих сильное впечатление. «Перед своим замужеством Каташа наружно выглядела изящно, ‑ пишет её сестра Зинаида, ‑ среднего роста, с красивыми плечами и нежной кожей, у неё были прелестнейшие руки в свете… Лицом она была менее хороша, так как благодаря оспе кожа его, огрубевшая и потемневшая, сохраняла ещё кое-какие следы этой болезни... По природе веселая, она в разговоре своем обнаруживала изысканность и оригинальность мысли, беседовать с ней было большое удовольствие. В обращении она была благородно проста. Правдивая, искренняя, увлекающаяся, подчас вспыльчивая, она была щедра до крайности. Ей совершенно было чуждо какое-либо чувство мести или зависти; она искренно всегда радовалась успехам других, искренно прощала всем, кто ей тем или иным образом делал больно»

Трубецкой «…скоро… предложил ей руку и сердце, и таким образом устроилась их судьба, которая в последствии так резко очертила характер Екатерины Ивановны и среди всех превратностей судьбы устроила их семейное счастье на таких прочных основаниях, которых ничто не могло поколебать впоследствии», ‑ писал декабрист Оболенский.

Отец Екатерины Ивановны ‑ граф Иван Степанович Лаваль отдавая дочь свою, юную графиню Екатерину, в руки князя Трубецкого, считал партию сию весьма достойной. Трубецкому было около тридцати, он уже был заслуженным героем, участником Бородинской битвы, заграничных походов войска российского 1813-1815 годов, имел чин полковника, служил штаб-офицером 4-го пехотного корпуса. Его род уходил в глубины истории, князь был богат, приметен, образован. Единственного не знал граф: его зять стоит в тайном обществе, и не просто стоит ‑ он управляет делами Северного общества, он готовится свергнуть царя, монархию, ему суждено сыграть одну из главных ролей в близкой уже героической трагедии.

Четыре с половиной года оставалось до Сенатской площади.

А пока ‑ сверкающая огнями свадьба ‑ 12 мая 1821 года! Упоительный медовый месяц, любящая и любимая жена, балы, путешествия, армейская служба…

А пока ‑ тайные встречи с друзьями, разговоры о цареубийстве проекты будущего России, которая сбросит коросту крепостничества, разорвёт цепи рабства.

Молодоженам отводят комнаты в доме графа Лаваля, их частыми гостями становятся члены Северного общества, и

Екатерина Ивановна узнаёт о том, что её муж состоит в заговоре. « В Киеве после одного из совещаний в доме Трубецких, ‑ вспоминает сестра Екатерины Ивановны, ‑ узнав, быть может, впервые, высказанные перед нею предложения о необходимости цареубийства, Екатерина Ивановна не выдержала, пользуясь своей дружбой к Сергею Муравьёву (Апостолу), она подошла к нему, схватила за руку и, отведя в сторону, воскликнула, глядя прямо в глаза: « Ради бога, подумайте о том, что вы делаете, вы погубите нас всех и сложите свои головы на плахе». Он, улыбаясь, смотрел на неё: «Вы думаете, значит, что мы не принимаем все меры с тем, чтобы обеспечить успех наших идей?» Впрочем, С. Муравьёв-Апостл тут же постарался представить, что речь шла об « эпохе совершенно неопределённой».

И вдруг неожиданная смерть Александра I в пути, в Таганроге, поставившая членов тайного общества перед необходимостью немедленного выступления.

…14 декабря 1825 года. Сенатская площадь. День гордости. День неудачи. Замешательство в Зимнем дворце, растерянный и перепуганный Николай. Но замешательство и в рядах восставших. Отчаянная храбрость одних и нерешительность других, оторванность от народа, ради которого они вышли на площадь, предательство доносчиков Шервуда, Майбороды, фон Витта, Бошняка, успевших предупредить правительство о заговоре, ‑ всё это не способствовало победе.

Стояние на Сенатской площади не могло быть бесконечным. Что-то должно было произойти. Но восставшие бездействовали, и тогда грянули дворцовые пушки, решившие исход «дела».

Трубецкой, определенный заговорщиками в диктатуры восстания, Сенатскую площадь не явился. Его арестовали одним из первых. Он был осужден как один из руководителей «возмущения» на смертельную казнь, потом замененную двадцатилетней каторгой, а после ‑ на вечное поселение в Сибири.

Надо представить себе Екатерину Ивановну Трубецкую, нежную, тонкого душевного склада женщину, чтобы понять, какое смятение поднялось в её душе. «Екатерина Ивановна Трубецкая, ‑ пишет Оболенский, ‑ не была хороша лицом, но, тем не менее, могла всякого обворожить своим добрым характером, приятным голосом и умною плавною речью. Она была образована, начитана и приобрела много научных сведений во время своего пребывания за границей. Немалое влияние в образовательном отношении оказало на неё знакомство с представителями европейской дипломатии, которые бывали в доме её отца, графа Лаваля. Граф жил в прекрасном доме на Английской набережной, устраивал пышные пиры для членов царской фамилии, а по средам в его салон собирался дипломатический корпус и весь петербургский бомонд».

Поэтому когда Екатерина Ивановна решилась следовать за мужем в Сибирь, она не только вынуждена была разорвать узы семейной привязанности, преодолеть любовь родителей, уговаривающих остаться, не совершать безумия, она не только теряла этот пышный свет, с его балами и роскошью, с его заграничными путешествиями и поездками «на воды», ‑ её отъезд был ещё и вызовом всем этим «членам царской фамилии, дипломатическому корпусу и петербургскому бомонду». Её решение следовать в Сибирь раскололо общество на сочувствующих ей откровенно, на благословляющих её тайно, на тайно презирающих и открыто ненавидящих.

Хорошо осведомленная через чиновников, подчинённых её отца, обо всём, что делается за стенами тюрьмы над Невой, она узнала дату отправления в Сибирь мужа и уехала буквально на следующий день после того, как закованного в кандалы князя увезли из Петропавловской крепости, уехала первой, ещё не зная, сможет ли кто-нибудь из жен декабристов последовать её примеру.

24 июля 1826 года закрылся за ней полосатый шлагбаум петербургской заставы, упала пёстрая полоска, точно отрезала всю её предыдущую жизнь.

Её сопровождал в дороге секретарь отца. Его звали Карл Август Воше.

Через месяц с небольшим они были уже в Красноярске.

Нынешнему человеку, легко меняющему автомобиль на поезд, а поезд на реактивный самолет, возможно, путь такой покажется небыстрым. Но только через семьдесят лет пойдут в Сибирь поезда и через сто лет полетят самолеты. По тем же временам, когда в кибитку были впряжены лошади, которых приходилось и покормить, и пустить в гору шагом, и дать им передохнуть, надо было останавливаться на ночлег в лежащих на пути городах и деревнях не только для отдыха, но и потому, что ночью небезопасно было двигаться по таежным дорогам. А сами дороги…

Её дорожный экипаж сломался. Трубецкая бросила его и пересела на неторопливую почтовую тройку. Приплачивала деньги ямщикам ‑ скорей, скорей, скорей! ‑ а вдруг князь Сергей ещё в Иркутске?

Декабристов в столице Восточной Сибири не было ‑ их уже разослали на близлежащие заводы.

Князь Евгений Петрович Оболенский, которому на первых порах было назначено местом пребывания Усолье на Ангаре, соляной завод, находящийся в шестидесяти верстах от Иркутска, вспоминая эти дни, говорит, что «вопреки всем полицейским мерам скоро до нас дошла весть, что княгиня Трубецкая приехала в Иркутск: нельзя было сомневаться в верности известия, потому что никто не знал в Усолье о существовании княгини и потому выдумать известие о её прибытии было невозможно… Я был уверен, что она даст мне какое-нибудь известие о старом отце, ‑ но как исполнить намерение при бдительном надзоре полиции ‑ было весьма затруднительно».

Связь помог установить один из местных жителей.

«Он верно исполнил поручение ‑ и через два дня принёс письмо от княгини Трубецкой, которая уведомляла о своём прибытии, доставила успокоительные известия о родных и обещала вторичное письмо… Письмо вскоре было получено, и мы нашли в нем пятьсот рублей, коими княгиня делилась с нами.

Тогда же предложила она нам писать родным, с обещанием доставить наше письмо… Случай благоприятный был драгоценен для нас, и мы им воспользовались, сердечно благодаря Катерину Ивановну за её дружеское внимание».

В начале октября было получено указание препроводить декабристов ещё дальше ‑ в Нерчинские рудники, и, когда их собрали в Иркутске перед отправкой за Байкал, Екатерина Ивановна увидела, наконец, мужа.

Николай I, разрешив женам ехать в Сибирь за мужьями, вскоре понял, что поступил вопреки собственному мстительному замыслу ‑ сделать так, чтобы Россия забыла своих мучеников, чтобы время и отдалённость, отсутствие сведений об их жизни стерли их имена из памяти народной. Женщины разрушили этот замысел.

Закона запрещающего жене быть со своим мужем не было, даже и осужденным как уголовный преступник, в те поры не было. Кроме того, в законе говорилось:

«Статья 222: Женщины, идущие по собственной воле, во все время следования не должны быть отделяемы от мужей и не подлежат строгости надзора».

Однако Трубецкую от мужа отделили.

В январе 1827 года Трубецкая обратилась к губернатору с письмом, но только в апреле, подписав отречения от своих дворянских и человеческих прав, она отправилась за Байкал.

Вынеся столь жестокую нравственную пытку, Трубецкая предполагала, что дальше всё пойдёт проще, надо только промчаться оставшиеся полторы тысячи верст и соединиться с любимым человеком, мужем, другом. И вот она в Большом Нерчинском заводе, тогдашнем центре каторжного Забайкалья. Здесь её догнала Мария Николаевна Волконская, с которой отныне им уже не суждено было расставаться до последнего часа.

Благодатский рудник.

Рудник Благодатский. коротенькая улица вросших в землю бревенчатых домов, каменистая почва, местами прикрытая травой, голые, выстриженные сопки ‑ лес сведен на пятьдесят километров, дабы каторжникам не служил укрытием каторжникам, если вздумают бежать. Над всем этим убогим, нагим пейзажем высится усечённая пирамида горы Благодатки, изъеденная снаружи, выгрызенная внутри ‑ в темных норах добывают здесь заключенные свинец с примесью серебра.

Вторым возвышением, правда не пытающимся соперничать с горой Благодаткой, была каторжная тюрьма. Разделённая на две неравные части, она прятала по вечерам в тёмной утробе своей убийц, грабителей, разбойников ‑ им отведена большая часть ‑ и государственных преступников ‑ им отведена меньшая часть, поделённая дощатыми перегородками на коморки. В одной из них помещены были Трубецкой, Волконский и Оболенский.

Тяжесть этого заточения описал Трубецкой в письме Екатерине Ивановне в Иркутск от 29 октября 1826 года:

«Здесь находят нужным содержать нас ещё строже, нежели мы содержались в крепости; не только отняли у нас всё острое до иголки, также бумагу, перья, чернила, карандаши, но даже и все книги и самое Священное писание и Евангелие… В комнате, в которой я живу, я не могу во весь рост уставляться, и потому я в ней должен или сидеть на стуле, или лежать на полу, где моя постель. Три человека солдат не спускают с меня глаз, и когда я должен выходить из неё, то часовой с примкнутым штыком за мною следует. Сверх этого мне наделано множество угроз, если я с кем-либо вступлю в сношение личное или письменное или получу или доставлю письмо тихонько».

Комендант Нерчинских рудников Бурнашев ‑ человеконенавистник и садист, во власти которого находились судьбы тысяч людей, сосланных в глухой угол Сибири, ‑ весьма сожалел, что в приказе, с коим присланы были «князья» к нему, содержалась фраза: «беречь их здоровье». «Я бы их через год всех извёл», ‑ хвастался он открыто. Камеры были тесны, на работу водили в кандалах, пища была более чем скудной, приготовлена ужасно. Тюрьма кишела клопами, казалось, из них состояли стены, и нары, и потолки, зуд в теле был постоянным и невыносимым. Невольники добывали скипидар, смазывали им все тело. Это помогало лишь на короткий срок, потом клопы набрасывались на несчастного с новой силой, а от скипидара облезала кожа. Женщины, возвращаясь из тюрьмы после короткого свидания с мужьями, должны были немедленно стряхивать платье.

Можно представить, каким событием, каким счастьем был для заключенных приезд двух отважных женщин. Они покупали в Нерчинске ткань и шили рубашки узникам, ибо одежда тех превратилась в рубище. Бурнашев выговаривал им, что «одевать заключённых ‑ дело не княгинь, а казны», и если Волконская находила порой дипломатический ход в разговорах с комендантом, то мягкая и вспыльчивая Трубецкая была резкой, приводила начальника Нерчинских рудников в неистовство.

Княгини объединили всех восьмерых узников в товарищескую семью, соединили их сестринской любовью, материнской заботой. Они организовывали обеды для декабристов, во всем отказывая себе.

Но главным для узников было облегчение не столько физических мук, сколько нравственных. С приездом героических женщин стал несбыточным замысел Николая I отторгнуть декабристов от мира. Женщины были их прилежными секретарями, писали их родным, сообщали о жизни, о нуждах, о состоянии здоровья, подбадривали, пересказывали их письма, в тюрьме писаные, но не отосланные, обо переписка ссыльным была запрещена. А письма эти, пройдя сквозь руки нерчинского, иркутского, петербургского начальства, коему предписано было вскрывать и прочитывать, и, попав, наконец, в руки адресатов, распространялись, переписывались десятки раз, дарились друзьям дома, а стало быть, будили память и сочувствие, ободряли жен других декабристов, собравшихся в далекий путь.

Видеться с мужьями доводилось нечасто, да и то в присутствии офицера и солдат. Чтобы хоть издали поглядеть на узников, женщины садились на склоне горы так, чтобы был виден тюремный двор, и сердца их содрогались, когда в стужу во двор выбегали полураздетые люди. Именно после такого зрелища отправились они за двенадцать верст, в Большой Нерчинский завод, купили ткань, сшили рубашки. Нерчинцы, завидев княгинь, отворачивались, уходили на другую улицу, не поднимали глаз от земли ‑ таков был приказ начальства. И всё же сочувствие сибиряков нет-нет, да и прорывалось сквозь личину отчуждения. А уж за пределами Нерчинска каждый встречный узнавал княгинь и низко им кланялся.

Самопожертвование этих прекрасных русских женщин было безграничным. Однажды Трубецкая застудила ноги: на свидание с мужем и его товарищами к тюремному забору она пришла в старых, изношенных, прохудившихся ботинках, потому что новые, привезенные с собой в студеные края, она изрезала, чтобы сшить мужу и одному из его товарищей теплые шапочки, прикрывающие голову от стужи, оберегающие их в забоях от падающих беспрерывно осколков руды.

Какую нежность чувств пронесли жена и муж Трубецкие сквозь жуткое сибирское тридцатилетие, какую нерастраченную силу привязанности, чистоты!

Полина Анненкова вспоминает: «… заключенных всегда окружали солдаты, так что жены могли видеть их только издали.

…Кроме того, эти прелестные женщины, избалованные раньше жизнью, изнеженные воспитанием, терпели всякие лишения и геройски переносили всё… Таким образом, они провели почти год в Нерчинске, а потом были переведены в Читу. Конечно, в письмах к своим родным они не могли умолчать ни о Бурнашеве, ни о тех лишениях, которым они подвергались, и вероятно, неистовства Бурнашева были приняты не так, как он ожидал, потому что он потерял свое место…»

Письма княгинь будоражили общество, вызывали нарекания, ропот, намеки на то, что жестокость сия исходила от самого государя императора. На счастье декабристов, Бурнашев был заменён генералом Станиславом Романовичем Лепарским, человеком, умевшим сочетать верность престолу с душевностью, сегодняшний день ‑ с историей, прекрасно понимавшим, как будет выглядеть тюремщик в глазах будущих поколений.

В то же самое время у правительства возникла мысль собрать декабристов-каторжан в одно место, чтобы уменьшить их революционизирующее влияние на местное население и на каторжан-уголовников. Таким местом была выбрана стоящая на высоком берегу реки Ингоды деревушка Чита. 11сентября 1827 года, опередив на два дня мужей своих, Трубецкая и Волконская выехали в Читу.

Чита.

Чита. Тогда это была маленькая деревня, состоявшая из 18 только домов. Тут был какой-то старый острог, куда первоначально и поместили декабристов.

Жены декабристов ежедневно ходили к забору острога: сквозь щели между плохо пригнанными бревнами можно было перекинуться с узниками словцом, подбодрить, передать весточку из Петербурга или Москвы. Екатерина Ивановна устраивала, как шутили женщины, целые приемы: она садилась на скамейку, обо, будучи полной, уставала стоять, и поочередно беседовала с узниками. Сперва женщин отгоняли от ограды, потом привыкли к этим «посиделкам», а со временем, стараниями коменданта Лепарского, семейных начали ненадолго отпускать к женам, хотя и под присмотром офицеров.

В воспоминаниях декабристов, в их письмах из Сибири столько душевных слов, столько чувства благодарности достойнейшим русским женщинам, выраженных и прозой и стихах. А вот записей об их жизни, почти нет. Многое можно только представить…

Жизнь после каторги.

В 1839 году закончился срок каторги декабристам, осужденным по первому разряду. Но испытания на этом не закончились. Царь не выпускал их из Сибири. Собранные в свое время в одну группу в Чите, а затем в Петровске, они теперь были размётаны по всей зауральской земле ‑ в Якутии и на Енисее, в Бурятии, в Тобольске, в Ялуторовске. Семья Трубецких поселилась в Оёке ‑ небольшом селе близ Иркутска, в соседних сёлах жили Волконские, Юшневские, Никита Муравьёв и другие.

«Двумя главными центрами, ‑ пишет Н. А. Белоголовый, ‑ около которых группировались иркутские декабристы, были семьи Трубецких и Волконских, так как они имели средства жить шире и обе хозяйки ‑ Трубецкая и Волконская ‑ своим умом и образованием, а Трубецкая и своей необыкновенной сердечностью, были, как бы созданы, чтобы сплотить всех товарищей в одну дружескую компанию; присутствие же детей в обеих семьях вносило ещё больше оживления и теплоты в отношения…

В 1845 г. Трубецкие жили ещё в Оёкском селении в большом собственном доме. Семья их тогда состояла, кроме мужа и жены, из 3-х дочерей ‑ старшей Александры, двух меньших прелестных девочек, Лизы ‑ 10 лет и Зины ‑ 8 лет, и только что родившегося сына Ивана.

В половине 1845 года произошло открытие девичьего института Восточной Сибири в Иркутске, куда Трубецкие в первый же год поместили своих двух меньших дочерей, и тогда же переселились на житьё в город, в Знаменское предместье, где купили себе дом.

Сергей Петрович затеял строить дом поближе к центру города. Он сам рисовал чертеж этого деревянного особняка, похожего на старинные северные дома, с анфиладой комнат, с каином.

В этот дом переселились уже без Екатерины Ивановны. Её сразила тяжелая болезнь. Глубокая душевная усталость, простуда, тяготы бесконечных дорог и переселений, тоска по родине и родителям, смерть детей ‑ вмиг сказалось все, что пронесла эта удивительная женщина, умевшая в самые трудные минуты жизни оставаться внешне спокойной и жизнерадостной. «Дом Трубецких, ‑ вспоминает Белоголовый, ‑ со смертью княгини стоял как мертвый; старик Трубецкой продолжал горевать о своей потере и почти нигде не показывался; дочери его вышли замуж, сын же находился пока в возрасте подростка».

В 1825 г. новый царь, Александр II, издал манифест. Один из его пунктов имел отношение к декабристам: через тридцать лет бесконечных сибирских лет им «милостиво» разрешалось выехать в Россию, с ограничениями, с оговорками, но разрешалось.

«Когда Трубецкой уезжал, ‑ рассказывает старый иркутянин Волков,‑ его провожало очень много народу. В Знаменском монастыре, где погребены его жена и дети, Трубецкой остановился, чтобы навсегда проститься с дорогой для него могилой».

Сергей Петрович поселился в Киеве, где жила старшая дочь, потом немного пожил в Одессе, переехал в Москву…Всюду было неуютно, пустота в душе не восполнялась.

22 ноября 1860года, через шесть лет после смерти жены, он скончался от апоплексического удара.

На его столе остались незавершенные «Записки декабриста» Во вступлении ‑ называется оно «Письмо неизвестному» (должно быть, Сергей Петрович имел в виду будущего читателя, а стало быть, и нас) ‑ он как бы подводит итог жизни: «Как же я благословляю десницу божью… показавшею мне, в чем заключается истинное достоинство человека и цель человеческой жизни, а между тем наградившую меня и на земном поприще ни с каким другим, не сравненным счастьем семейной жизни, и неотъемлемым духовным благом, спокойной совестью».

16

Александр Давыдов

КАТАША ТРУБЕЦКАЯ

(РАССКАЗ ПРАВНУКА)

"Умрете, но ваших страданий рассказ

Поймется живыми сердцами,

И за полночь правнуки ваши о вас

Беседы не кончат с друзьями.

Они им покажут, вздохнув от души,

Черты незабвенные ваши,

И в память прабабки, погибшей в глуши,

Осушатся полные чаши".

Н. А. Некрасов (Русские Женщины).

Предо мной два портрета. Один миниатюра, написанная более ста тридцати лет тому назад в Париже, другой - дагерротип снятый сто лет тому назад в Иркутске. На первом изображена молодая девушка, с нежным кротким лицом, голубыми глазами, белокурыми волосами, высоким лбом и правильными чертами лица; на втором - сидящая в кресле полная старушка с лицом, выражающим душевную доброту. Оба портрета изображают одну и ту же женщину. Первый - молоденькую графиню Екатерину Ивановну Лаваль в то время, когда ей было 19 лет; второй княгиню Е. И. Трубецкую незадолго до ее смерти в 1854 году,

Глядя на эти портреты, я вспоминаю далекие времена моей юности и вижу другую старушку сидящую на диване в гостиной в своем крымском имении "Саблы" и рассказывающую мне о жизни своей матери в далекой Сибири.  Это дочь кн. Е. И. Трубецкой - моя бабушка Елизавета Сергеевна Давыдова. И не только о жизни своей матери в ссылке говорила мне моя бабушка, она вспоминала и ее рассказы о жизни в Петербурге, о родителях и сестрах, о своих предках и людях, которых она встречала в родительском доме. Но, главным образом, любила она говорить о том, что пережила ее мать в связи с событиями 1825 года и о том, как она, преодолев многочисленные препятствия, не разлучилась с мужем и последовала за ним на каторгу.

Бывают люди, имена которых входят и остаются в истории не только потому, что судьба их исключительна, но и потому, что самое происхождение их необыкновенно и что их имя вызывает за собой образы замечательных исторических людей. К таковым принадлежит кн. Екатерина Ивановна Трубецкая, или, как ее называли родные и близкие, Каташа.

Некрасов в своей поэме, посвященной ей и кн. Марии Николаевне Волконской, назвал ее "Русской Женщиной". Да она и была по складу своего характера русской, хотя в действительности русской ее назвать нельзя, - будь она заурядным человеком, не выказавшим всей своей жизнью своей русской души, ее все считали бы француженкой. Ведь отец ее был французский эмигрант Jean-Charles-Francois de Laval de la Loubrerie, марсельский дворянин, служивший сначала в королевской кавалерии - Hussards de Bercheny, в 1791 году состоявший при французском посольстве в Константинополе, сражавшийся в армии Кондэ и ставший впоследствии капитаном русской армии и, наконец, преподававший французский язык в Морском Корпусе и частных домах в Петербурге. Вероятно, русскую свою душу Каташа унаследовала от своей матери, происхождение которой было действительно замечательным.

Петр 1-ый, будучи на Волге, как-то переправлялся через нее на пароме. Перевозили его три молодые, здоровые парня-волжане. Петру они очень понравились своим видом и ловкостью в работе. Переправившись, он посадил их с собой обедать. Во время обеда он расспрашивал их, кто они такие, как живут и довольны ли своей судьбой. Оказалось, что они крестьяне-старообрядцы, живут своим ремеслом паромщиков и на житье-бытье не жалуются. Двое из них были братьями Иваном и Яковом Твердышевыми, а третий - их зятем Иваном Семеновичем Мясниковым. Петр, из ответов паромщиков вынес впечатление, что они смелые, умные и сметливые люди и спросил их, почему они довольствуются столь малоприбыльным ремеслом, лишенным какого-либо будущего, когда сейчас на Урале так легко можно разбогатеть, как это сделал Демидов, нашедший там железную и медную руду. Паромщики отвечали, что они были бы рады попытать счастья, но, что у них нет для этого даже тех малых средств, которыми располагал Демидов, начиная свое дело. Петр дал им пятьсот рублей, а к концу его жизни у них было уже, кроме денежных капиталов, восемь заводов и 76 тысяч крестьян.

Иван Твердышев умер бездетным, дочь его брата, вышедшая замуж за Гаврила Ильича Бибикова, умерла молодой и тоже бездетной. Все состояние паромщиков перешло к четырем дочерям И. С. Мясникова: Ирине Бекетовой, Дарии Пашковой, Аграфене Дурасовой и младшей незамужней Екатерине.

Потемкин, будучи в Симбирске с секретарем Екатерины 2-ой "у принятия прошений" Григорием Васильевичем Козицким, остановился у Мясникова. Гостей встречала его дочь Екатерина Ивановна, типичная волжанка, крупная, красивая, здоровая девушка. Недолго думая, Потемкин тут же сосватал ее за Козицкого. Молодые поселились в Петербурге, где Екатерина Ивановна, несмотря на то, что не получила большого образования и не говорила ни на одном иностранном языке, сумела создать себе достойное положение при блестящем дворе Екатерины, благодаря своему природному уму и сметливости. Вступая в брак с Козицким, она перешла в официальное православие.

Когда в 1775 году умер Козицкий, Екатерина Ивановна осталась молодой 29-летней вдовой с двумя дочерьми - Александрой и Анной. Обе ее дочери уже получили воспитание и образование, соответствующее обществу, к которому они принадлежали. Хотя младшая Анна имела, как говорили современники, вид расфранченной горничной, все же первой замуж вышла именно она за бывшего русского посланника в Дрездене и Турине кн. Александра Михайловича Белосельского-Белозерского. Приданое, полученное им за женой, было  по тем временам огромное и очень поправило, его материальное положение; оно состояло, кроме других угодий и заводов, из 10 миллионов рублей и Крестовского острова в Петербурге. Кн. Белосельский-Белозерский был вдов и от первого брака у него была дочь - известная кн. Зинаида Александровна Волконская, жена кн. Никиты Григорьевича Волконского, брата декабриста. После декабрьского восстания она не скрывала своего отрицательного отношения к мерам, принятым правительством по отношению к заговорщикам, и с разрешения Николая 1-го навсегда переехала на жительство в Рим, где перешла в католичество. В Риме ей принадлежала известная Villa Volkonsky, в которой она принимала русских писателей и художников, в том числе Гоголя, Иванова и др. Скончалась она 17-го ноября 1850 года.

Старшая дочь Екатерины Ивановны Козицкой - Александра Григорьевна - долго не выходила замуж. Лишь когда ей было уже 27 лет, она влюбилась во французского эмигранта, марсельского дворянина Ивана Степановича Лаваля. Лаваль ответил ей взаимностью, и, казалось, ничто не могло помешать их счастью. Но Екатерина Ивановна ни за что не хотела дать своего согласия на их брак. Кто-то посоветовал им обратиться к помощи имп. Павла 1-го и подать ему прощение, что они и сделали. Павел потребовал объяснений у Екатерины Ивановны, почему она не дает своего согласия. "Не нашей веры", - отвечала она, "неизвестно откуда взялся и имеет небольшой чин". Резолюция императора гласила: "Он христианин, я его знаю, для Козицкой чин весьма достаточный, а потому обвенчать". Дополнительное повеление было: "Обвенчать через полчаса". Лаваль получил, хотя не столь большое приданое, как кн. Белосельский-Белозерский, но все же очень приличное - кроме 20 миллионов рублей, знаменитый Архангельский завод на Урале, множество угодий и часть Аптекарского острова в Петербурге с великолепной дачей на берегу Невы.

После свадьбы молодые занялись устройством своей жизни в Петербурге. Прежде всего надо было обзавестись домом. Для этого они приобрели у А. Н. Строганова участок земли на Английской набережной близ Сенатской площади и построили на нем, по планам архитектора Тома де Томон,  дом, ставший впоследствии известным как своей архитектурой, так и накопленными в нем художественными сокровищами, а также и тем, что он стал центром, в котором сходились русские и иностранные замечательные люди того времени. Среди этих людей были Пушкин, Мицкевич, Грибоедов, Лермонтов, Козлов, m-me de Stael, Joseph de Maistre. Здесь 16-го мая 1828 года Пушкин читал перед Грибоедовым и Мицкевичем "Бориса Годунова", здесь 16-го февраля 1840 года, во время бала, произошло из-за кн. Щербатовой объяснение между Лермонтовым и сыном французского посланника Эрнестом Барантом, окончившееся дуэлью. Об этом доме говорит Пушкин в "Медном Всаднике":

"Тогда на площади Петровой

Где дом в углу вознесся новый,

Где над возвышенным крыльцом

С поднятой лапой, как живые,

Стоят два льва сторожевые

На звере мраморном верхом,

Без шляпы, руки сжав крестом,

Сидел недвижный, страшно бледный

Евгений..."

Сокровища, собранные Лавалями, были исключительной художественной ценности. В числе картин были три Рембрандта и много произведений знаменитых французских художников конца 18-го и начала 19-го столетий. В одной из зал пол был мозаичный, времен Нерона. Но самой замечательной коллекцией была коллекция этрусских и египетских древностей. Большинство этих художественных ценностей находится в настоящее время в Эрмитаже.

В этом доме супруги Лаваль прожили до самой смерти. Иван Степанович скончался 20-го апреля 1846 года, а жена его 29-го декабря 1850 года.

19-го марта 1814 года, в день взятия союзниками Парижа, Лавали находились в Лондоне, где жил в это время будущий король Людовик 18-ый. Александра Григорьевна, узнав, что претендент находится в тяжелом денежном положении, передала ему через герцога Блакаса 300.000 франков и, в благодарность за это, получила от него миниатюрный портрет, а в 1817 году король пожаловал ее мужу графский титул.

У Лавалей было шесть человек детей: четыре дочери и два сына. Сын Павел, родившийся в 1811 году, умер от оспы через год после рождения, сын Владимир, родившийся в 1806 году, проигравшись в карты, застрелился в 1825 году. Из дочерей Зинаида, родившаяся в 1803 году, была замужем два раза, в первый раз за гр. Лебцелтерном, австрийским посланником при русском дворе, и затем, после его смерти в 1854 году, за итальянским поэтом Иосифом Кампанья. Дочь ее от Лебцелтерна вышла замуж за герцога Des Cars. Одна из дочерей последней, графиня Jeanne de Cosse Brissac имела дочь, вышедшую замуж за князя de Robeck, графа Levis Mirepoix. В замке последней "La Morosiere" похоронена гр. Зинаида Ивановна Лебцелтерн. София Лаваль, по прозвищу Frison, которой после смерти матери перешел дом на Английской набережной, была замужем за гр. Борх, церемониймейстером и директором императорских театров. Александра Лаваль, воспитывавшаяся у бабушки Козицкой, вышла замуж за гр. С. Т. Ф. Корвин-Коссаковского, сенатора, ученого и публициста.

Совершенно особенная судьба ждала старшую дочь Лавалей - Екатерину, или, как ее звали в семье, - Каташу. Родилась она в 1800 году. О детстве ее не сохранилось никаких сведений, кроме свидетельства ее сестры Зинаиды: "естественно веселая, прямая, порывистая, с очень развитой чувствительностью, она отличалась необыкновенной отзывчивостью и добротой". Образование, по настоянию отца, она получила превосходное. Говорила она и писала по-русски, французски, английски, итальянски и немецки. Joseph de Maistre в письме к Александре Григорьевне Лаваль говорит:

" Mettez moi, je vous prie, aux genoux de cette grave Catache, notre maitresse a tous sur le participe passe ".

Предо мной миниатюрный портрет Каташи, сделанный в Париже, незадолго до ее свадьбы. Ее нельзя назвать красивой. Белокурая, с голубыми глазами, высоким лбом, небольшим ртом, но с довольно толстым носом, унаследованным от деда Козицкого, она производит очень милое и нежное впечатление. Все же в обществе она имела большой успех, благодаря живости своей беседы, природному уму и излучавшейся от нее доброты.

После Реставрации Бурбонов гр. Александра Гр. Лаваль проводила много времени в Париже. На одну зиму сняла дворец Lobau и принимала в нем весь Париж. В 1819 году в доме Татьяны Борисовны Потемкиной Каташа встретилась с ее племянником кн. Сергеем Петровичем Трубецким. Он был сыном кн. Петра Сергеевича Трубецкого от его первого брака с свет. кн. Дарией Александровной Грузинской. Кн. С. П. Трубецкой родился 29-го июня 1790 года и ко времени его знакомства с Каташей ему было уже 30 лет. Это был высокого роста, стройный, с красивыми черными глазами и вьющимися волосами человек, очень умный и образованный, напоминающий чертами своего лица свою мать-грузинку. Сходство это заметно и в миниатюре, сделанной в Париже, особенно же в его фотографии, снятой в старости, сохранившихся у меня.

Каташа и Трубецкой полюбили друг друга и, с согласия родителей, вскоре повенчались. Свадьба их состоялась 16/28-го мая 1820 года в русской церкви на place Vendome, где тогда помещалось русское посольство. После свадьбы молодые вернулись в Петербург и поселились в доме Лавалей, где родители Каташи устроили им квартиру, в которой они жили совершенно самостоятельно. Счастье их было безгранично, но оно оказалось недолговечным. Их уже ожидали страшные события, которые хотя не разлучили их, но совершенно искалечили им жизнь.

Кн. С. П. Трубецкой воспитывался и получил образование в ту эпоху, когда молодые представители русского дворянства - единственной культурной среды тогдашнего русского общества - всецело находились под влиянием идей французской революции и энциклопедистов. Эта молодежь выросла во времена "дней Александровых прекрасного начала", а долголетнее пребывание заграницей во время Наполеоновских войн и особенно жизнь в Париже способствовали развитию в ее среде демократических и либеральных настроений. Кн. С. П. Трубецкой не только вполне был проникнут этими настроениями, но и был одним из первых, способствовавших попытке претворения их в действительность. Вернувшись в 1816 году из заграницы в Петербург, он сначала вступил в масонскую ложу "Три Добродетели", а затем в 1817 году образовал вместе с Александром и Никитой Муравьевыми первое тайное общество под названием "Союз Спасения или Истинных и Верных сынов Отечества", устав которого был написан Пестелем. В 1818 году общество это было переименовано в "Союз Благоденствия", уставу которого, ранее составленному Александром и Михаилом Муравьевыми, П. Колошиным и кн. С. П. Трубецким, послужил основанием устав Тугендбунда. В 1822 году, на место уничтоженного "Союза Благоденствия" было создано в Петербурге "Северное Общество", в котором кн. С. П. Трубецкой занимал видное положение.

Квартира Трубецких в доме Лавалей, в котором бывали кроме всей знати, сам император и вся императорская фамилия, была, конечно, наиболее безопасным местом для собраний заговорщиков. В ней, в ванной комнате жены, Трубецкой хранил ручной печатный станок. В этой квартире Каташа познакомилась с Пестелем, Рылеевым, кн. Волконским и другими друзьями мужа. Однако Каташа не подозревала ничего о том, что происходило у нее. Когда же, наконец, из неосторожного разговора, она поняла, что затевает ее муж, она стала горячо отговаривать его и указывала ему на то, что его ожидает. Уговоры ее были напрасны, и заговорщики успокаивали ее тем, что бояться нечего, т. к. все меры предосторожности ими приняты.

14-го декабря 1825 года в передней дома Лавалей Пущин и Рылеев уговаривали Трубецкого, избранного накануне диктатором, выйти к взбунтовавшимся войскам на Сенатскую площадь. Он, потерявши веру в успех восстания, не послушался своих товарищей и скрылся с женой в австрийском посольстве у зятя гр. Лебцелтерна, где и был арестован.

С арестом мужа кончилась счастливая беззаботная жизнь Каташи, кончилась навсегда. Николай 1-ый на личном допросе Трубецкого обещал ему сохранить жизнь и велел тут же написать об этом жене. Таким образом Каташе, у которой отпал главный страх потерять любимого мужа, осталась одна забота о том, чтобы, несмотря на ссылку, с ним не разлучаться. Для этого, прежде всего, надо было примирить родителей с мыслью о разлуке, быть может, навсегда и, главное, получить от имп. Николая 1-го разрешение ехать за мужем в Сибирь. Мать Каташи всячески противилась ее отъезду,  но отец, понимая, что ее решение продиктовано ей чувством долга, согласился и уговорил жену.

Что касается разрешения имп. Николая 1-го, то дело было труднее. Император хотел, чтобы о декабристах забыли и, во всяком случае, чтобы их судьба не была украшена героизмом их жен. С другой стороны, Каташа была первой из жен, решившая последовать за мужем, и ей пришлось прокладывать дорогу другим.

Когда хлопоты через влиятельных родственников и знакомых не дали результатов, Каташа решила действовать самостоятельно и обратиться лично к молодой императрице. Императрица приняла очень ласково жену государственного преступника и с первых же слов поняла Каташу, но сначала советовала ей одуматься. Обнявшись, обе молодые женщины плакали. Наконец, императрица сказала Каташе: " Vous faites bien en voulant suivre votre mari, oui vous faites bien, a votre place je naurais pas hesite a faire la meme chose. Je vous promets de prier lempereur pour vous et vos amies ".

Императрица исполнила свое обещание, Николай 1-ый принял Каташу и в конце разговора с ней сказал: " Et bien partez et dites aux autres quelles peuvent le faire aussi... Je ne vous oublierai pas".

В июле 1826 года Каташа покинула навсегда Петербург и отчий дом. Княжна Алина Волконская писала своей матери: "Я видела Каташу, она уезжает в Сибирь, как на праздник". Сама Каташа думала, что "Бог отнимет от нее свое благословение и всякое благополучие, если она покинет своего мужа". Путешествие ее было трудным, как все путешествия того времени по Сибири. Ее же трудности и тягости усугублялись тем, что она не хотела знать отдыха и нигде не останавливалась. Секретарь ее отца, француз Воше, не говоривший ни слова по-русски, мчался впереди нее, но, наконец, не выдержал и заболел по дороге. Наконец, Каташа достигла Иркутска, где ждало новое испытание ее воли. Николай 1-ый, хотя и разрешил ей ехать к мужу, но одновременно дал секретное распоряжение иркутскому губернатору Ивану Богдановичу Цейдлеру всячески постараться отговорить ее от ее  намерения. Для этого он должен был нарисовать в самых мрачных красках будущую жизнь Каташи на каторге и напугать ее трудностями дальнейшего путешествия до Благодатского рудника, которое она должна будет сделать пешком с партией ссыльных. Когда Каташа стойко выслушала все предостережения губернатора и осталась непреклонной, он предложил ей подписать бумагу, в силу которой она должна была отказаться за себя и будущих детей от принадлежащих ей прав состояния. И лишь, когда она с готовностью подписала эту бумагу, губернатор сказал ей, что она поедет, т. к. все, что он говорил ей, было лишь попыткой заставить ее вернуться.

Местом, где Каташа соединилась с мужем, был Благодатский серебряный рудник, на котором работали Волконский, Оболенский, Якубович, Давыдов, братья Борисовы, Артамон Муравьев. Приехала она сюда с кн. M. H. Волконской, которая нагнала ее в Большом Нерчинском Заводе. Не стоит описывать подробности свидания этих двух замечательных женщин с их мужьями, каждый может его себе представить. Для обеих это было, кроме соединения с любимыми существами, еще и победоносное завершение трудной борьбы со всевозможными препятствиями. Если Каташе пришлось преодолеть волю Николая 1-го, то кн. M. H. Волконской надо было сломить сопротивление своего отца и своих братьев, сделавших все, чтобы помешать ей в исполнении ее намерения. Недаром Некрасов соединил их имена в своей поэме "Русские Женщины".

На Благодатском руднике декабристам пришлось работать в тяжелых условиях год, пока не была закончена постройка нового каземата в Петровском Заводе, строившегося под наблюдением коменданта генерала Лепарского. Этот генерал был специально выбран Николаем 1-ым для выполнения роли тюремщика декабристов и стал их ангелом хранителем. Рыцарский характер Николая 1-го подсказал ему слова, что, наказав бунтовщиков, он нисколько не имеет в виду мстить им, а потому он поручил их человеку гуманному и благородному. Говорят, что перед отъездом в Сибирь к месту новой должности ген. Лепарский был принят императором и после часовой беседы вышел от него взволнованным и радостным.

Жизнь жен декабристов на каторге была нелегкая, материальные условия ее были сначала очень тяжелыми и лишь постепенно улучшались. Правда, в Петровском Заводе им удалось приобрести и построить себе домики, помещавшиеся на одной улице против острога и названной "Дамской", но денег у них было недостаточно, т. к. им было разрешено получать от родных только 250 рублей в год и небольшие посылки. Ни о какой прислуге нельзя было и думать и приходилось из тех же средств улучшать питание своих мужей, недостаточное при их трудной работе. Каташа и кн. М. H. Волконская долгое время питались одним хлебом и квасом, скрывая это от своих мужей. Со временем, когда в Петербурге узнали об этом, они стали получать по 3000 рублей в год и целые транспорты вещей и провизии.

Несмотря на все тяготы жизни, у Каташи в Петровском Заводе родилось пять человек детей; 5 февраля 1830 года дочь Сашенька, впоследствии вышедшая замуж за H. Р. Ребиндера, за ней родилась дочь Лизанька, будущая жена сына декабриста В. Л. Давыдова - Петра, моего деда; 10-го декабря 1835 года родился сын Никита, скончавшийся в 1840 году, 6-го мая 1837 года дочь Зинаида, вышедшая замуж за H. Д. Свербеева и скончавшаяся, уже при большевиках, в Орле 24-го июня 1924 года. Сын ее Сергей Николаевич Свербеев, мой крестный отец, был последним императорским русским послом в Берлине. Сын Владимир умер в Иркутске, в 1839 году. Значительно позже, в лучших условиях жизни, на поселении в Иркутске у Каташи родился в 1843 году сын Иван, умерший по возвращении в Россию в 1914 году. Ему дополнительным указом Сената был возвращен княжеский титул. Женат он был на кн. В. С. Оболенской, после его смерти вышедшей замуж за гр. Голенищева-Кутузова. Последним ребенком Каташи была родившаяся 15-го июня 1844 года дочь София.

В 1839 году кончился значительно сокращенный срок каторги С. П. Трубецкого, и местом его поселения был назначен Оек близ Иркутска, а затем пришло разрешение жить в самом Иркутске. Здесь жизнь декабристов приняла почти нормальный характер, особенно после назначения губернатором Муравьева.

О том, как относилась к своим страданиям и к пережитому ею Каташа, можно судить по тому, что она смотрела на это как на испытанье, посланное Богом, за которое она Его благодарит. Своей сестре Лебцелтерн она пишет: "Память о Боге и память о смерти - два мощных стража всякого добра". Ни в минуту катастрофы, поразившей ее, ни впоследствии, во время самых тяжелых переживаний в ссылке - никогда она не возроптала и не раскаялась, что покинула добровольно свою счастливую жизнь в родном доме. О ней она пишет в последний период своей жизни: "Одним из самых больших оснований моей благодарности Богу безусловно является то, что Он сделал так, что все, что касается моей семьи и моих первых привязанностей детства и юности, не может возбуждать во мне иных мыслей и чувств, как только любви и утешения". О своей жизни на поселении она пишет Нарышкиной: "Внутренняя жизнь все та же, уроки детей, заботы о них - вот главное наше занятие". Ни слова о том большом деле, которое делали декабристы и о котором упоминает внук декабриста кн. С. М. Волконский: "Поселения стали культурными гнездами, очагами духовного света. В каждой семье жило и воспитывалось по несколько детей местных жителей. С юных лет они поступали под воспитательный надзор жен, потом переходили в обученье мужьям. В культурной семейной жизни соприкасались они с наукой и искусствами, крепли и зрели умственно и духовно".

Каташе не пришлось дожить до счастливого дня "прощения". Прохворав последний год своей жизни, 14-го декабря 1854 года она тихо скончалась в Иркутске на руках своего мужа и своей дочери Зинаиды, единственной из дочерей, не покинувшей еще родного гнезда.

В июле 1904 года, следуя добровольцем с эшелоном первого батальона Чембарского пехотного полка в действующую армию, в Маньчжурию, я воспользовался длительной остановкой эшелона в Иркутске, чтобы поклониться могиле моей прабабушки. В ограде Вознесенского монастыря я нашел у самого входа в его обширный двор эту могилу, пред которой ровно полвека никто из потомков этой большой русской женщины не преклонил колена. Меня сопровождал в этом паломничестве один из офицеров батальона, интересовавшийся историей декабристов и обладавший фотографическим аппаратом. Он снял меня стоявшим у решетки, окружавшей могилу. Я послал две такие фотографии моей бабушке Елизавете Сергеевне Давыдовой в Крым, в ее имение Саблы. Позже она говорила мне, что получила их, но когда, после ее смерти, я искал эти фотографии среди разбросанных на полу разграбленного большевиками Саблынского дома фотографий и бумаг, я найти их не мог...

17

Дом Лаваль. "Высокий дом на берегу Невы..."

https://img-fotki.yandex.ru/get/218579/199368979.36/0_1ebbe2_bd30baa1_XXXL.jpg

Особняк Лаваль на Английской набережной

«Высокий дом на берегу Невы…»
Богатство, блеск! Высокий дом
На берегу Невы, Обита лестница ковром,
Перед подъездом львы…
Так описывал этот дом Н. А. Некрасов в поэме «Русские женщины».
История местности, занимаемой домом Лаваль

Большой интерес представляют связанные с этим зданием исторические факты и события. Участок, где стоит дом, в 1720-х годах принадлежал первому петербургскому губернатору А. Д. Меншикову. Тогда здесь были выстроены для него каменные «палаты». После падения Меншикова имущество его было конфисковано. Этот участок со всеми строениями императрица Анна Ивановна «пожаловала» дипломату, вице-канцлеру графу А. И. Остерману. Новый владелец решил построить здесь новый дом и пригласил для этого замечательного русского зодчего, руководителя «Комиссии о Санкт-Петербургском строении» П. М. Еропкина, автора знаменитой трехлучевой системы главных магистралей города, направленных к Адмиралтейству. Еропкин возвел на месте меншиковских палат каменный двухэтажный дом на высоком цоколе, обращенный фасадом к Неве и по протяженности равный выступающей части главного корпуса ныне существующего дома.

Сиятельные владельцы особняка

Центральный ризалит его в три оконных проема выделялся сплошной горизонтальной рустовкой и завершался фронтоном. Главный корпус имел 24 «покоя». Чертеж этого дома хранится в коллекции шведского Национального музея в Стокгольме, которая экспонировалась у нас в Эрмитаже в 1963 году. В 1741 году после дворцового переворота А. И. Остерман был арестован и сослан в Сибирь в г. Березов. Его дом Елизавета Петровна в 1743 году подарила петербургскому генерал-полицмейстеру В. Ф. Салтыкову, от которого он переходил к другим вельможным владельцам. В последней четверти XVIII века этим домом владел граф А. Н. Строганов, а с 1789 года его сын Г. А. Строганов. Последний был высокообразованным человеком, много путешествовал, был послом России в Швеции, Испании, Турции, увлекался искусством и собирал художественные произведения. Особую известность приобрела его библиотека, состоявшая из чрезвычайно редких изданий, которую впоследствии он подарил Томскому университету. Общественное положение Г. А. Строганова, а также женитьба на княжне А. С. Трубецкой, потребовали расширения старого дома, постройки его в духе времени и моды.

Проект особняка А. Н. Воронихина

Разработку проекта Строганов поручил молодому тогда архитектору А. Н. Воронихину. Использовав фундамент и стены дома, возведенного Еропкиным, Воронихин в 1791–1793 годах перестроил здание, сделав его трехэтажным. Центральная его часть, выступающая вперед, была украшена четырьмя пилястрами, парадный подъезд представлял собой четырехколонный портик, поддерживающий балкон. Значительно увеличилась протяженность здания по фасаду, в нем уже было не 24, а 50 помещений. В 1800-м году Строганов продал дом Александре Григорьевне Лаваль, дочери статс-секретаря Екатерины II Г. В. Козицкого, вышедшей замуж за французского эмигранта Ивана Степановича Лаваля.

Александра Григорьевна Лаваль и Иван Степанович Лаваль: романтическая история

Романтическая история их брака в свое время наделала немало шума и долго не сходила с уст в великосветских гостиных Москвы и Петербурга. От родителей знал ее и А. С. Пушкин. Надо сказать, что Петербург еще со времен Петра I отличался пестротой населения. Это был город пришлых, причем он притягивал к себе многих иностранцев. В первой трети XIX века в нем проживало около 25 тысяч немцев, 2 тысячи шведов, около тысячи англичан, почти 4 тысячи французов, много итальянцев и эмигрантов из других стран. Сын виноторговца, молодой Лаваль покинул Францию и явился в Петербург, не без основания полагая, что достаточно быть французом, чтобы сделать себе карьеру в России. Поначалу он определился учителем в Морском корпусе.

Вскоре фортуна ему явно улыбнулась: богатейшая наследница Александра Козицкая без ума влюбилась в него и согласилась стать его женой. Дело как будто бы сладилось. Но тут неожиданно «встала на дыбы» мать невесты, воспротивившаяся отдать дочь за безвестного француза. И тогда Козицкая отважилась прямо-таки на смелый и рискованный поступок — подала прошение не кому-нибудь, а самому Павлу I. Император был скор на суд. Он повелел запросить мать девушки о причине отказа. Та ответила: «Во-первых, Лаваль не нашей веры; во-вторых, никто не знает, откуда он; в-третьих, чин у него больно невелик». Павлу такая амбиция мамаши не понравилась — сама-то она происходила из купцов. И он тут же, сморщив нос, отбарабанил скороговоркой: «Во-первых, он христианин; во-вторых, я его знаю; в-третьих, для Козицкой чин у него достаточен, а посему обвенчать». Лаваль быстро пошел в гору, получил чины, награды, сделал карьеру по службе в министерстве иностранных дел и при дворе.

Перестройка особняка. Третий «Дом Лаваль»

Стремясь занять блестящее положение в высшем обществе, заставить заговорить о своем литературно-музыкальном салоне, Лавали решили перестроить особняк Строганова, показавшийся им слишком скромным и не соответствующим их богатству и вкусам. Сделать это был приглашен модный и получивший уже широкую известность Тома де Томон. По его проекту в 1806- 1809 годах и была осуществлена третья перестройка особняка. Томон с уважением отнесся к творениям своего предшественника, коллеги и друга Андрея Воронихина и во многом сохранил его планировку внутренних интерьеров. Вместе с тем он обогатил их лепкой и декоративной живописью, придав отделке особую парадность и выразительность.

Совершенно по-иному Томон решил фасад здания, обращенный на набережную. Сильно выступающий вперед мощный ризалит на всю ширину он декорировал колоннадой из десяти трехчетвертных ионических колонн, которые поддерживают тяжелый ступенчатый аттик. Первый, рустованный этаж является как бы основанием для двух верхних. В оформлении узких боковых крыльев архитектор использовал мотив трехчастных окон с двумя полуколоннами посередине и двумя пилястрами по краям, несущими треугольный сандрик. Над сандриком в верхнем этаже он заложил старые окна и в образованные на их месте неглубокие ниши поместил скульптурные панно на мифологические темы. Остальные окна третьего этажа превратились в ложные. Весь заниженный третий этаж использован для устройства сводов и световых фонарей над внутренними помещениями, а в середине здания над главной лестницей находится большой сферический купол.

Львы особняка Лаваль

Перед парадным подъездом, отмеченным двумя ступенями, по сторонам располагаются гранитные львы. По-видимому, они исполнены по рисунку Воронихина, т. к. подобные же львы, но изваянные из пудостского камня, украшают воронихинский фонтан на Пулковой горе.
Таким дом дошел до наших дней, выделяясь своей архитектурой среди бывших особняков знати на набережной Невы.

Внутрення отделка особняка Лаваль

Однако его внутренние помещения лишь частично сохранили отделку 1810- 1820 годов. В первую очередь это относится к вестибюлю и парадной лестнице. Вестибюль украшен мощными дорическими колоннами и пилястрами. Круглое в плане помещение лестницы решено в виде ротонды, перекрытой куполом с кессонами, украшенными лепными розетками и звездами. Трехчетвертные ионические колонны ротонды отделаны искусственным мрамором. Простенки между колоннами прорезаны арочными проемами, поэтому каменный купол кажется как бы парящим над лестничным пространством.
Убранство парадной лестницы в свое время дополняла превосходная живопись. Не случайно современник архитектора сардинский посланник Жозеф де Местр писал на родину: «Лучшее произведение нашего друга Тома де Томона, его гранитная лестница, является, вероятно, самой красивой в Петербурге».

Анфилада парадных залов особняка Лаваль

Под стать лестнице была и анфилада парадных интерьеров, выходивших окнами на Неву. Она открывалась парадной столовой и завершалась залом-музеем классических древностей. Оба эти помещения сохранили первоначальную отделку, остальные со временем претерпели значительные изменения. Так, Большой зал, где теперь расположен читальный зал архива, декорирован колоннами и перекрыт зеркальным сводом с полихромной росписью. Проект его исполнил архитектор Н. Шарпантье, роспись — художники Б. Медичи и С. Безсонов. В ряде помещений сохранилась роспись под лепку в технике гризайль.
Бесспорную художественную ценность имеет отделка Голубого зала, выполненная в 1840-х годах по проектам архитектора Г. А. Боссе.

Коллекции особняка Лаваль

В доме графини Лаваль находилась одна из богатейших художественных коллекций, которую хозяйка собирала в течение многих лет. Здесь имелись предметы древнеегипетского и античного искусства и среди них мраморный пол I века нашей эры, украшавший некогда один из дворцов римского императора Тиберия. На стенах висели полотна Рембрандта, Рубенса, Рейсдаля, Лоррена, Альбани, Гверчино и других. Редкой по своему составу была и библиотека, насчитывавшая 5 тысяч томов. В середине прошлого века собрание картин и библиотеку наследники Лавалей поделили между собой, а ценнейшая часть коллекции древнеегипетских и античных произведений в 1852 году была приобретена Эрмитажем, где хранится и по сей день.

Дом Лаваль примечателен не только как художественно-архитектурный памятник, но и как один из своеобразных центров культурной и политической жизни столицы первой половины прошлого века. Долгие годы салон Лавалей был одним из самых блестящих в Петербурге, притягивавшим к себе «цвет» высшего общества. Хозяин дома, состоя директором 3-й экспедиции министерства иностранных дел, имел доступ к периодическим изданиям, поступавшим из-за границы, минуя цензуру. Как член ученого комитета министерства народного просвещения он был в курсе того, что появлялось в России в области науки и просвещения.
Возможность узнать новости политического и светского характера, а также непринужденная обстановка, царившая в гостиной хлебосольных хозяев, их богатейшие коллекции и библиотека привлекали сюда многих общественных деятелей, писателей, художников. Здесь бывали литераторы двух поколений: И. А. Крылов, В. А. Жуковский, Н. М. Карамзин, И. И. Козлов, И. И. Дмитриев, П. А. Вяземский и молодые — А. С. Пушкин, А. С. Грибоедов, позже — М. Ю. Лермонтов. 10 марта 1816 года Н. М. Карамзин читал тут неопубликованные главы своей «Истории государства Российского», надеясь, что влиятельный великосветский салон, поддержка близких ко двору лиц помогут в получении разрешения на издание книги.

Пушкин: ода «Вольность»

Годом позже молодой Пушкин прочел здесь на одном из вечеров свою оду «Вольность». По утверждению первого биографа Пушкина П. П. Бартенева, молодой поэт часто появлялся у Лавалей на раутах и балах, где хозяйка салона радушно принимала его. На полях черновика стихотворений «Там у леска» и «Царское Село» поэт сделал карандашный набросок портрета И. С. Лаваля. Впечатления, полученные в доме Лаваль, нашли отражение в описании бала в романе поэта «Евгений Онегин», вечеров в его неоконченных повестях «Гости съезжались на дачу» (1828 г.) и «Мы проводили вечер на даче» (1835 г.).

С. П. Трубецкой и общество декабристов

Старшая дочь Лавалей Екатерина Ивановна была замужем за героем Отечественной войны 1812 года, одним из руководителей Северного тайного общества декабристов полковником Сергеем Петровичем Трубецким. В большом тройном окне в нижнем этаже правого крыла дома в его кабинете нередко далеко за полночь горел свет: здесь зрели планы декабристов. В марте 1824 года у Трубецкого дважды побывал П. И. Пестель, обсуждая вопросы слияния Северного и Южного обществ и их совместных действий. В канун восстания — 13 декабря 1825 года — предстоящие события горячо обсуждали тут К. Ф. Рылеев и Е. П. Оболенский. На следующий день за несколько часов до восстания тут совещались К. Ф. Рылеев и. И. Пущин. Трубецкой, избранный руководителем восстания, считал выступление преждевременным. Поэтому, когда утром 14 декабря восставшие вышли на Сенатскую площадь, он не явился туда, зашедший за ним В. Кюхельбекер не застал его дома.

События 14 декабря 1825 года прервали беззаботную жизнь обитателей дома. Той же ночью в кабинете Трубецкого орудовали жандармы, взламывая штыками ящики шкафов и столов. Они обнаружили конспект «Манифеста к русскому народу», написанный накануне восстания Рылеевым и Трубецким, проект конституции Н. Муравьева, переписанный Трубецким. По приговору суда Трубецкой в числе других декабристов был сослан в Сибирь на каторжные работы. Екатерина Ивановна, единственная из жен декабристов знавшая об участии мужа в тайном обществе, не задумываясь, тут же, 24 июля 1826 года покинула свой дом на Английской набережной и вслед за мужем отправилась в далекую Сибирь. За ней последовали и другие жены декабристов. В декабре 1826 года перед отъездом в Сибирь в доме Лавалей побывала М. Н. Волконская. П. А. Анненкова получила здесь маршрут следования до Иркутска. Отсюда увозила письма к ссыльным Е. П. Нарышкина, уезжавшая к своему мужу в Сибирь.

Высланный в ночь на 25 декабря 1849 года из столицы за участие в кружке «петрашевцев» молодой Ф. М. Достоевский в Тобольске встретился с декабристами и их женами. Об этих встречах он писал позже: «Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь. Они бросили все: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем не повинные, они в долгие 25 лет переносили все, что переносили их осужденные мужья».

Лишь через два года светская жизнь в доме Лаваль возобновилась. Но теперь он стал не только литературно-музыкальным салоном, но и своеобразным «штабом» связи ссыльных декабристов с родными и близкими. Здесь читались письма из сибирской каторги и отсюда живое слово тайными путями уходило «во глубину сибирских руд». 16 мая 1828 года Пушкин здесь в присутствии близких ему друзей по мысли и духу — Адама Мицкевича, П. А. Вяземского, сыновей Карамзиных и А. С. Грибоедова — читал своего «Бориса Годунова». С особым волнением ее слушал Грибоедов, которому мысли и дух трагедии были созвучны: он тоже привез из Персии в Петербург отрывки своей трагедии в стихах «Грузинская ночь» и читал их друзьям. В 1832 году друг Пушкина поэт П. А. Вяземский познакомил гостей этого дома с неопубликованной 8-й главой «Евгения Онегина».

Лермонтов: ссора и дуэль с французским послом

16 февраля 1840 года на балу в доме Лаваль вспыхнула ссора между М. Ю. Лермонтовым и сыном французского посла Эрнестом де Барантом, окончившаяся дуэлью. В своем официальном объяснении Лермонтов, естественно, скрыл истинные причины ссоры, не назвав имени княгини М. А. Щербатовой, которой в то время увлекался и в доме которой (ныне наб. Фонтанки, 101) часто бывал. За ней ухаживал и де Барант. Но дело здесь было, как обнаружили уже в наше время ученые-лермонтоведы, в другом, а именно в травле поэта. Гнуснейшее участие в этом деле принимали французский посол, шеф жандармов Бенкендорф, министр иностранных дел Нессельроде и сам Николай I, не простивший Лермонтову стихотворения «Смерть Поэта». Они сделали все, чтобы погубить его, заклеймившего позором убийц великого поэта России — А. С. Пушкина. Об этой истинной причине ссоры писала в своих воспоминаниях близкий Друг Лермонтова, поэтесса графиня Е. П. Ростопчина, называя поводом для столкновения «спор о смерти Пушкина». Ответом Николая I на спровоцированную дуэль Лермонтова с де Барантом явилась высылка поэта в действующую армию на Кавказ.

В советское время в этом здании, известном как дом Лаваль, размещался Центральный Государственный исторический архив СССР (Английская, или, по-старому, наб. Красного Флота, 4). Долгое время история строительства этого ценного архитектурно-художественного памятника не была досконально изучена. Сделать это удалось в 1960-х годах научным сотрудникам названного выше архива А. Л. Вайнштейн и В. П. Павловой, нашедших ряд неизвестных ранее архивных документов.

И. Кашницкий

18

История села Веледниково

В конце XVIII в. Веледниково перешло к статской советнице Дарье Ивановне Козицкой, под именем сельца Екатерининского. К сожалению, документы не позволяют окончательно решить, когда оно было куплено из вотчины графа Ягужинского.

В 1834 г. сельцом Екатерининским, Веледниково тож, владеет дочь Козицкой — графиня Александра Григорьевна Лаваль. В 1852 г. владелица та же.

Фамилия Козицких становится заметна с 1760-х годов. Григорий Васильевич Козицкий — секретарь Екатерины II «у принятия прошений», он же значится формальным издателем журнала «Всякая всячина», который в действительности издавала сама императрица. Однако своим огромным богатством семья была обязана другому обстоятельству, а именно — родству с семьей заводчиков Твердышевых и Мяс-никовых. Начало эти фамилии ведут с Петровских времен.

Семейное предание гласило, что как-то раз царь Петр I, будучи на Волге, переправлялся через нее на пароме. Здесь он обратил внимание на трех проворных парней-волжан и пригласил их к обеду. Здесь он расспросил их, кто они такие и довольны ли своей судьбой. Оказалось, что это крестьяне-старообрядцы, промышляют паромным делом. Двое из них были братья Иван и Яков Твердышевы, а третий – их зять Иван Мясников. Царь спросил их, почему они довольствуются сим малоприбыльным ремеслом, в то время как на Урале можно быстро разбогатеть, как это сделали Демидовы. Те ответили, что у них нет даже тех малых средств, которые были у Демидова при начале дела. Петр дал им пятьсот рублей и эти деньги не пропали зря. К концу жизни это были уже миллионеры, владельцы восьми заводов и 76 тысяч душ крестьян. Огромное наследство Мясниковых-Твердышевых разошлось по чужим семьям. Иван Твердыщев умер бездетным, дочь его брата, вышедшая замуж за Г.И. Бибикова, тоже умерла молодой и бездетной.

Все состояние ушло на приданое четырех дочерей И.С. Мясникова: Ирины Бекетовой, Дарьи Пашковой, Аграфены Дурасовой и Екатерины Козицкой.

Надо сказать, что богатство этих наследниц широко известно На их приданое был построен Пашков дом - Российская государственная библиотека, самое красивое здание Москвы. На эти же деньги устраивалась типография, собирались коллекции, содержались великосветские и литературные салоны.

История замужества Екатерины Ивановны Мясниковой, опять-таки по семейному преданию, была такова. Князь Г.А. Потемкин будучи в Симбирске с секретарем императрицы Г.И. Козицким, остановился у Мясникова. Гостей встречала дочь хозяина, которая сразу им приглянулась. Потемкин, не долго думая, тут же сосватал ее за Козицкого Вступив в брак, Екатерина Мясникова перешла из раскола в официальное православие. Молодые поселились в Петербурге. Екатерина Ко-зицкая не имела светского образования и не говорила ни на одном иностранном языке, однако, смогла занять при дворе Екатерины достойное место.

Козицкий умер в 1775 г. Екатерина Ивановна осталась 29-летней вдовой с двумя дочерьми — Александрой и Анной. Анна, хотя и имела вид расфранченной горничной, вышла замуж первой и в очень знатную семью. Ее муж, князь Александр Михайлович Белосельский-Бе-лозерский был вдовцом, от первого брака у него осталась дочь Зинаида — знаменитая впоследствии своим салоном Зинаида Александровна Волконская.

Белосельские польстились на богатства Козицкой, но в остальном выражали недовольство. «Спесивое родство видело в этом союзе неравный брак, мезальянс, ибо на русском языке для того слова еще не существовало. А между тем предки отца ее, любимого статс-секретаря Екатерины, умнейшего и просвещеннейшего человека своего времени, Козицкие, русско-украинского происхождения, долго известны были на Волыни своими богатыми владениями, а одна из них, яже во святых Параскевия, была основательницею Почаевского монастыря. Но зато мать ее [Анны Григорьевны] имела несчастие наследовать миллионам дяди своего, купца Твердышева. Богатство родителей с меньшею сестрой разделила Белосельская пополам; но весь ум их ей одной уступила она», — писал Ф.Ф. Вигель. Об Анне Белосельской он пишет с неприязнью: «Она казалась мне так скучна, так чванно пришептывала...».

Старшая дочь Александра, которая, если верить современнику, была гораздо умнее своей сестры, долго не выходила замуж. В конце концов, когда ей было уже 27 лет, выбор ее пал на французского эмигранта, марсельского дворянина Жана-Шарля-Франсуа де Лаваля. Но браку чуть было не помешала ее мать, Екатерина Ивановна Козицкая. В дочери волжского паромщика-старообрядца вдруг взыграла аристократическая спесь, а заодно и религиозная нетерпимость: она считала, что француз Лаваль не пара ее дочери.

Кто-то посоветовал молодым людям обратиться к самому императору Павлу. Тот потребовал у Козицкой объяснений, почему она не дает своего согласия. «Не нашей веры», — отвечала она. — «Неизвестно откуда взялся и имеет небольшой чин». Резолюция императора была краткой: «Он христианин. Я его знаю. Для Козицкой чин весьма достаточный, а потому обвенчать». И дополнительное повеление: «Обвенчать через полчаса». Лаваль получил приданое поменьше, чем Бело-сельский, но все же огромное: 20 миллионов рублей, завод на Урале, множество угодий и часть Аптекарского острова в Петербурге с великолепной дачей на берегу Невы.

После свадьбы молодые начали устраиваться в Петербурге. Они приобрели у А.Н. Строганова участок земли на Английской набережной близ Сенатской площади. Вскоре здесь по проекту архитектора Тома де Томона был построен дом, который стал известен как своей архитектурой, так и сосредоточенными в нем художественными сокровищами исключительной ценности. В числе картин было три Рембрандта, в одной из зал пол украшала римская мозаика времен Нерона. Самой замечательной была коллекция этрусских и египетских древностей. Большая часть собрания Лавалей хранится сейчас в Эрмитаже.

https://img-fotki.yandex.ru/get/196534/199368979.37/0_1ebbed_e28c0e86_XXXL.jpg

О. Тимашевский.  Портрет графини Александры Григорьевны Лаваль
Акварель. Местонахождение неизвестно

В особняке на Английской набережной часто бывали Пушкин, Грибоедов, Мицкевич, Лермонтов. Об этом доме говорит Пушкин в «Медном всаднике:

«Тогда на площади Петровой —
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С поднятой лапой, как живые.
Стоят два льва сторожевые —
На звере мраморном верхом.
Без шляпы, руки сжав крестом.
Сидел недвижный, страшно бледный
Евгений...»

В этом доме супруги Лавали прожили до самой смерти. Иван Степанович, как перекрестили Лаваля в России, умер 20 апреля 1846 г., его жена Александра Григорьевна — 20 декабря 1850.

У Ивана Степановича и Александры Григорьевны было 4 дочери. Одна из них очень хорошо известна в русской истории. Это жена декабриста княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. После ссылки мужа, когда Екатерина Трубецкая решила ехать за ним в Сибирь, родители не только не удерживали ее, но постарались обеспечить максимальный комфорт в поездке, а затем много помогали декабристам. Правда, они не отказались от светской жизни, что вызывало косые взгляды в обществе.

После 1850 года Веледниково было продано графу Александру Михайловичу Девиер.

Род графов Девиер совершенно неизвестного происхождения. Появившийся при дворе Петра I португалец Антон Мануилович женился на сестре Меншикова и сделал ослепительную карьеру. Он был первым генерал - полицмейстером Петербурга. Екатерина I дала ему титул графа. Но неверно выбранная политическая партия привела Девиера к падению. Он был сослан в Якутск Только Елизавета Петровна вернула его из ссылки, возвратила имения и звания. Его внуки были известны скандальным поведением. Одного лишили дворянского звания и приговорили к каторге. Старший внук умудрился завести сразу трех жен. Его потомки от второго и третьего браков не были признаны графами. Поэтому родословие Девиеров крайне запутанно. Владельцами Веледникова были отставной полковник Александр Михайлович (умер в 1857 году) и его брат (или племянник) отставной ротмистр гвардии Константин Михайлович (1824-1859).

19

Лавальский детский приют

Основан 4 июня 1838 на Петербургской Стороне графиней Александрой Григорьевной Лаваль (урожденной Козицкой) для приходящих детей обоего пола. С 1840 находился в ведении Санкт-Петербургского Совета детских приютов. В первые годы размещался в наемном доме, а 1850 был переведен в собственный дом по адресу: П. С. Большой пр., 68 (сохранился), приобретенный на средства гр. А. Г. Лаваль. До кончины основательницы (1850) содержался на ее средства. Затем дочери покойной – графиня З. И. Лебцельтерн и кнг. Е. И. Трубецкая внесли в обеспечение содержания приюта капитал 18 000 руб. Ежегодно по 360 руб. вносили в кассу приюта их сестры гр. С. И. Борх и гр. А. И. Коссаковская, после смерти последней – ее сын гр. С. С. Коссаковский, затем – внук гр. И. С. Коссаковский. Кроме того, по завещанию кнг. М. А. Голициной приюту был оставлен неприкосновенный капитал в 5 300 руб.
По данным на 1862 в приюте призревалось 75 приходящих детей. Попечительницей была графиня С. И. Борх, ее помощницей – В. В. Ланская, директором – с.с. К. Л. фон Вистингаузен, помощником директора – К. Х. фон Вистингаузен, смотрительницей – М. Г. Кукук. В штате числился законоучитель, почетный старшина и помощница смотрительницы.
В 1884 для приюта архитектором В. Д. Николя был выстроен большой деревянный дом на месте старого, что обошлось более чем в 30 000 руб., из которых 20 000 руб., были взяты из средств Совета, а остальная часть покрыта приношениями благотворителей и текущими доходами.
В начале 1900-х в приюте призревалось 115 приходящих детей обоего пола. Вскоре он был соединен с сиротским Приютом великой княгини Ольги Николаевны, находившемся в прилегающем к нему каменном здании (при этом за каждым заведением сохранялось свое название и свой штат). Содержание обоих заведений обходилось в 9 000–10 000 руб. в год. На 1914 неприкосновенный капитал Лавальского приюта составлял 25 200 руб.
На 1916 попечительницей приюта была М. А. де-Карриер, ее помощницей – М. С. де-Карриер, попечителем – д.с.с А. Э Мейер, его помощником – к.с. Н. Н. Латкин, директором – с.с Ф. В. Геккер. За учебной частью наблюдал М. К. Мухин, почетным старшиной был к.с. И. Е. Васильев, смотрительницей – З. С. Кухаренко. Приют существовал до 1918.

А.П. КерзумА.Л. ВАЙНШТЕЙН, В.П. ПАВЛОВА

20

К истории повести Пушкина "Гости съезжались на дачу..."

https://img-fotki.yandex.ru/get/115272/199368979.37/0_1ebbe3_809fb21f_XXXL.jpg

В 1828 г. Пушкин задумал написать повесть из жизни светского общества; в набросках плана на французском языке она имеет заголовок «L’homme du monde» («Светский человек»). В одном из разделов плана будущего произведения намечалась сцена «на даче у гр. L.» (Акад., VIII (2), 554). Этот раздел лег в основу наброска «Гости съезжались на дачу...».

В черновом автографе его латинская буква «L» заменена русским «Л» (там же, 544). В окончательном варианте буквенное обозначение титула и фамилии автор заменил тремя звездочками.

Кого же имел в виду Пушкин под «гр. Л.»? Существовало ли в действительности лицо, послужившее прототипом хозяина дачи? Написана ли повесть на материале, взятом непосредственно из жизни тогдашнего Петербурга, или же сюжет ее является литературным вымыслом автора? Сделаны были попытки отождествить некоторых персонажей повести с существовавшими в действительности лицами,1 однако до конца еще не раскрыто, насколько бытовой фон этой повести близок к реальной жизни, насколько конкретны лица и отдельные ситуации, отображенные в ней.

Обозначение Пушкиным фамилии владельца дачи одной и той же буквой то из русского, то из латинского алфавитов наводит на мысль, что он имел в виду совершенно определенное лицо с графским титулом, с фамилией, начинавшейся с буквы «Л», и, возможно, иностранного происхождения.

Действие повести в черновом ее варианте развертывается летом под Петербургом, «на даче у гр. Л.». В 1820—1830-е гг. владельцами дач из титулованной знати с фамилиями на «Л» в столице 

37

были только графиня А. Г. Лаваль и княгиня Е. Н. Лопухина.2 Последняя была женщиной малообразованной; овдовев в 65-тилетнем возрасте, она в 1827 г. совершенно удалилась от шумной столичной жизни.3 Нет никаких данных о том, что Пушкин бывал в ее доме.

Иное дело графиня А. Г. Лаваль. На балах и приемах у Лавалей бывало все высшее петербургское общество вплоть до царя, а по средам они принимали весь дипломатический корпус.4 Не вызывает поэтому сомнений, что летом 1828 г., когда Пушкин особенно много развлекался, посещал балы, играл в карты, он бывал у Лавалей и на даче, где давались блестящие празднества. Впечатления от этих вечеров могли послужить одним из источников замысла повести.

Такое предположение становится очевидным фактом, если сопоставить отдельные ситуации повести с некоторыми подробностями, касающимися происхождения Лавалей, положения, которое они занимали в обществе, их ближайшего окружения и картин светских вечеров в их доме.

Сопоставления дают основание считать, что под «гр. Л.» Пушкин подразумевал Лаваль, при этом имел в виду, очевидно, графиню, а не графа, как до сих пор считалось.

В повести герой ее Минский в беседе с испанцем говорит об оскудении и упадке древнего русского дворянства, на место которого пришли выскочки, выставляющие себя аристократами. «Смешно только видеть в ничтожных внуках пир<ожников>, ден<щиков>, певч<их> и дьячков, — говорит Минский, — спесь герцога Monmoren<cy>...» (VIII (1), 42). Это прямой намек на И. С. Лаваля, французского эмигранта, который, получив графский титул и достигнув высоких придворных чинов в России только благодаря богатству жены, держался как вельможа и выдавал себя за дворянина из старинного французского рода Montmorency-Laval. По свидетельству современников, один из представителей этой фамилии во время приезда в Петербург с недоумением обратил внимание Александра I на герб Монморанси, украшавший фронтон дома Лаваля на Английской набережной, в результате чего царь потребовал от Лаваля снять этот герб.5

В повести среди гостей дипломаты, иностранцы, светские дамы, «важная кн. Г.». Установлено, что «кн. Г.» — известная

38

Наталья Петровна Голицына,6 которая бывала на балах и приемах у Лавалей. Это о ней писал в 1810 г. в своем дневнике американский посол Адамс, перечисляя гостей на даче Лавалей, куда он был приглашен.7 В «Записках Ф. Ф. Вигеля» отмечается, что, покинув Францию во время революции 1789—1794 гг., Голицына явилась в России поборницей аристократии: «Сотни светского и духовного звания эмигрантов способствовали ей распространить свет его (аристократизма, — А. В., В. П.) в нашей столице. Составилась компания на акциях, куда вносимы были титулы, богатство, кредит при дворе, знание французского языка, а еще более незнание русского».8

Не вызывает сомнений, что акции Лаваля в этой компании были значительными, если учесть, что титул графа он получил за ссуду в 300 тыс. франков, переданную А. Г. Лаваль Людовику XVIII перед возвращением короля во Францию.9

Прототипом героини повести Зинаиды Вольской явилась известная петербургская красавица Аграфена Федоровна Закревская,10 которой Пушкин, в то время был увлечен. А. Ф. Закревская состояла в родстве с графиней А. Г. Лаваль,11 была в ее доме близким человеком,12 и Пушкин, конечно, не раз встречал ее здесь.

В повести собравшиеся гости рассматривают парижские литографии. У Лавалей же была превосходная библиотека с собранием ценных гравюр и литографий, привезенных и получаемых ими из-за границы.13

Сохранилось воспоминание об игре в карты в их доме: за ломберными столами просиживали далеко заполночь и «игра шла просто баснословная».14 В повести гости также проводят время за карточной игрой.

Место действия повести, насколько мы можем себе его представить по скупым, хотя и живописным подробностям пушкинского

39

наброска, не противоречит сохранившимся описаниям и изображениям дачи Лавалей. С балкона ее открывался прекрасный вид на окрестные дачи Каменного и Крестовского островов. В наброске Пушкина читаем «На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий испанец, казалось, живо наслаждался прелестию северной ночи. С восхищением глядел он на ясное, бледное небо, на величавую Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные дачи, рисующиеся в прозрачном сумраке» (VIII (1), 37).

Дача Лавалей была выстроена в 1810 г. известным архитектором Тома де Томоном на северо-западной оконечности Аптекарского острова, значительная часть которого принадлежала им. По свидетельству современников и по сохранившимся изображениям, это была одна из красивейших дач Петербурга.15 Восторженный отзыв о ней имеется в дневнике поэта И. И. Козлова, записавшего 5 июля 1820 г. после прогулки на островах, что дача Лавалей «просто восхищение».16 Как сообщали «С.-Петербургские ведомости», в январе 1827 г. виды ее, наравне с видами императорских дворцов и европейских столиц, показывали в космораме.17 Большой парк назывался «лавалевским» даже в конце XIX в., хотя с 1850-х годов принадлежал другим лицам.18

Невдалеке от дачи на Каменном острове с 1827 г. находился летний театр, в котором, наряду с комедиями и водевилями русских авторов, давались итальянские оперы. Интересно отметить, что и в повести гости съезжались на дачу после итальянской оперы. «Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую Ит<альянскую> оперу» (VIII (1), 37).

Кто же была А. Г. Лаваль и каковы связи Пушкина с Лавалями?

Александра Григорьевна Лаваль, урожденная Козицкая (1772—1850), была одной из замечательных женщин Петербурга.19 Она происходила по матери от известных миллионеров-горнопромышленников

40

Мясниковых-Твердышевых.20 Пушкин в примечании к четвертой главе «Истории Пугачева» писал: «Твердышев нажил свое огромное имение в течение семи лет. Потомки его наследников суть доныне одни из богатейших людей в России» (IX (1), 102—103). Отец ее, Г. В. Козицкий, был статс-секретарем Екатерины II, выпускником Лейпцигского университета, первым переводчиком работ М. В. Ломоносова на латинский язык и древнеримских поэтов и философов на русский язык, другом известного актера Волкова.21

А. Г. Лаваль обладала природным умом и твердым характером, которые сочетались в ней с прекрасным образованием, полученным в семье. Она увлекалась искусством, литературой, имела блестящий дом на Английской набережной, где были собраны коллекции картин, скульптур, древностей.22

Часто и подолгу путешествуя, Лаваль встречалась со многими выдающимися людьми, в том числе с французскими писателями Ф. Шатобрианом, Б. Констаном, г-жой де Сталь, салон которой посещала в Париже.23

На литературных вечерах в ее доме читались и обсуждались произведения русских и иностранных авторов. Ее роль в литературной жизни Петербурга проявлялась во влиянии на газету «Le Furet», издававшуюся с 1829 г. секретарем и библиотекарем Лавалей Ш. Сен-Жюльеном.24 В газете, наряду со светскими новостями, помещались рецензии на произведения поэтов и писателей, в том числе восторженные отзывы на произведения Пушкина.

Пушкин стал бывать в салоне Лаваль вскоре после окончания лицея и причисления к Коллегии иностранных дел, где И. С. Лаваль в течение 30 лет управлял 3-й экспедицией особой канцелярии Министерства иностранных дел. В обязанность этой экспедиции среди прочих других входил просмотр зарубежных периодических изданий и составление извлечений из них для царя о положении

41

дел в Европе.25 Это позволяло Лавалю, минуя цензуру, быть в курсе всех новостей иностранной печати. Новости несомненно становились известными и в салоне графини Лаваль. На литературных вечерах у Лаваль Пушкин читал свои еще не опубликованные произведения. В 1817 г. на одном из таких вечеров поэт читал только что написанное самое свободолюбивое стихотворение этого периода его творчества — оду «Вольность».26 Среди бумаг Пушкина сохранились черновые варианты стихотворений «Там у леска» и «Царское Село». На полях этой рукописи, относящейся к 1819 г., рукою Пушкина сделан карандашный набросок портрета И. С. Лаваля.27

В том же году в стихотворении, посвященном А. И. Тургеневу, поэт писал:

... Ленивец милый на Парнассе,
Забыв любви своей печаль,
С улыбкой дремлешь в Арзамасе
И спишь у графа де-Лаваль...

(II (1), 41).

В летописи жизни Пушкина указано, что с сентября 1817 по апрель 1820 г. Пушкин бывал на вечерах и балах у Лаваль.28

Сохранились воспоминания современников о чтении Пушкиным 16 мая 1828 г. в салоне Лаваль трагедии «Борис Годунов». Среди гостей, присутствовавших на чтении, были А. С. Грибоедов, А. Мицкевич, П. А. Вяземский, сыновья Карамзина, А. И. Кошелев.29

В 1828 г. на балу у Лаваль Пушкин танцевал мазурку с 16-тилетней дочерью поэта И. И. Козлова Александрой в пику А. А. Олениной, отвергнувшей его сватовство.30 В последние дни декабря 1829 г., вернувшись в Петербург после путешествия в Арзрум, поэт составил список лиц, которым намеревался разослать визитные карточки к новому, 1830, году. В списке из 42-х фамилий пятыми значатся Лавали.31

Зимой 1831—1832 гг., как отмечает в своих записках А. О. Смирнова-Россет, «... не было конца вечерам и балам; танцевали

42

у графини Лаваль, у Сухозанет, у графини Разумовской и в Аничкове дважды в неделю».32 Известно, что Наталья Николаевна Пушкина часто выезжала в свет и поэту приходилось ее сопровождать. Они несомненно бывали на блестящих празднествах, дававшихся и в доме Лаваль. Это тем более вероятно, что, по свидетельству современников, Н. Н. Пушкина посещала дом Лавалей и после смерти поэта.33

Французский прозаический перевод оды «Клеветникам России», по отзыву П. Е. Щеголева, ничем не замечательный, нашли в бумагах Пушкина. Л. Б. Модзалевский установил, что этот перевод — автограф графини А. Г. Лаваль.34

Пушкин в своем дневнике за 1834 г. упоминает о Лавалях: 8 апреля он записал о рауте у В. Ф. Одоевского и о присутствии на нем семьи Лаваль35 (XII, 324).

Все приведенные сведения говорят о долголетнем знакомстве Пушкина с Лавалями. Кроме того, многие из лиц, с которыми поэта связывали узы дружбы или давнее знакомство, входили в круг людей, близких к Лавалям:36 например, В. А. Жуковский,37 П. А. Вяземский,38 семья В. Ф. Одоевского,39 Карамзины,40 И. И. Козлов,41 З. А. Волконская42 и др.

43

Повесть осталась неоконченной, хотя сюжет ее занимал Пушкина почти два года. Трудно с полной уверенностью судить о причинах, в связи с которыми работа над повестью не была завершена, но несомненно, что реальное воплощение нравов большого света, почти портретные очерки лиц из светского окружения Пушкина служили серьезным к тому препятствием.

————
Сноски

Сноски к стр. 36

1 История русской литературы, т. VI. Изд. АН СССР, М.—Л., 1953, стр. 302; Елена Гладкова. Прозаические наброски Пушкина из жизни «света». В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, 6. Изд. АН СССР, М.—Л., 1941, стр. 311.

Сноски к стр. 37

2 Указатель жилищ и зданий в С.-Петербурге, или адресная книга... Изд. С. Аллер, СПб., 1822, стр. 219, 220; Нумерация домов в Петербурге с алфавитными списками. СПб., 1836, стр. 146.

3 Русский биографический словарь, т. Лабзина—Лященко, СПб., 1914, стр. 633.

4 И. Кологривов. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая. «Современные записки», т. 10. Париж, 1936, стр. 249—250; С. О. Долгов. Сто лет назад. Письма И. П. Оденталя к А. Я. Булгакову о петербургских новостях и слухах. «Русская старина», 1912, № 5, стр. 410.

5 A. de Custine. La Russie en 1839, v. IV. Paris, 1843, pp. 391—392.

Сноски к стр. 38

6 История русской литературы, т. VI, стр. 302.

7 Memoirs of John Quincy Adams, t. 2. Philadelphia, 1874, p. 141.

8 Записки Ф. Ф. Вигеля, ч. 1. М., 1891, стр. 138.

9 ЦГАОР, ф. 1143, оп. 1, д. 98, л. 1; И. Кологривов. Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, стр. 216.

10 Н. Л. Степанов. Проза Пушкина. М., 1962, стр. 56; А. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи. М., 1958, стр. 76—77.

11 А. Ф. Закревская — внучатная племянница А. Г. Лаваль. Бабка А. Ф. Закревской, Аграфена Ивановна Дурасова, и мать А. Г. Лаваль, Екатерина Ивановна Козицкая, — родные сестры, урожденные Мясниковы.

12 Воспоминания М. Ф. Каменской. «Исторический вестник», 1894, т. 58, № 10, стр. 47—48.

13 Журнал собрания наследниц А. Г. Лаваль от 17 августа 1851 г. (ЦГИА, ф. 468, оп. 1, ч. 1, д. 1108, л. 3); Список имущества, полученного в наследство Е. И. Трубецкой (ЦГИА, ф. 1657, оп. I, д. 36, л. 1 об.); А. Хомутов. Из бумаг поэта И. И. Козлова. «Русский архив», 1886, кн. 1, стр. 318.

14 Воспоминания М. Ф. Каменской, стр. 48.

Сноски к стр. 39

15 Описание дачи см.: ЛГИА, ф. 268, оп. II, д. 72, лл. 316—359; литографированное ее изображение имеется в альбоме «Nouvelle collection de quarante deux vues de Saint Pétérsbourg et de ses environs», СПб., 1826 (Эрмитаж, Э28420/Р. Г.) См. также: «Отечественные записки», 1820, ч. II, № 4, стр. 207.

16 К. Я. Грот. Дневник И. И. Козлова «Старина и новизна», 1906, кн. 11, стр 43—44. — См. здесь же запись от 14 июля 1830 г.: «Я ездил обедать на дачу Лаваль. Познакомился с князем и княгиней Одоевскими. Я читал свою „Безумную“» (стр. 49).

17 «С.-Петербургские ведомости», 4 января 1827 г., Первое прибавление, стр. 10.

18 И. Божерянов. Петербургская старина. СПб., 1891, стр. 43

19 См. краткий очерк о ней: П. Столпянский. Женщины старого Петербурга. Гр. Лаваль («Наша старина», 1917, вып. 3, стр 68—84); Русские портреты XVIII и XIX столетий. Изд. вел. князя Николая Михайловича. Т. 2, вып. 3. СПб., 1906, № 88.

Сноски к стр. 40

20 О Мясниковых-Твердышевых см.: Е. П. Карнович. Замечательные богатства частных лиц в России. СПб., 1885, стр. 174—177.

21 Русский биографический словарь, т. Кнаппе—Кюхельбекер. СПб., 1903, стр. 39—40.

22 А. Л. Вайнштейн, В. П. Павлова. Здание ЦГИА СССР — архитектурный и историко-культурный памятник Петербурга—Ленинграда. В кн.: Вопросы архивоведения и источниковедения. Л., 1967, стр. 241—245, 247—248; Указатель художественной выставки редких вещей, принадлежавших частным лицам, учрежденной с высочайшего позволения в залах имп. Академии художеств в пользу кассы Общества посещения бедных. СПб., 1851; О. Ф. Вальдгауер. Античная скульптура Государственного Эрмитажа. Пгр., 1923; Собрание древностей покойной гр. Лаваль. «Журнал Министерства народного просвещения», 1852, ч. 73, отд. VII, стр. 22.

23 Записки С. Г. Волконского. СПб., 1901, стр. 337.

24 См.: Дело об издании газеты «Le Furet» (ЦГИА, ф. 772, оп. I, д. 122); М. Аронсон, С. Рейсер. Литературные кружки и салоны. Л., 1929, стр. 72.

Сноски к стр. 41

25 Н. Колюпанов. Биография Александра Ивановича Кошелева, т. I, кн. 2. М., 1889, стр. 175.

26 М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I. Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 146, 742.

27 ИРЛИ, ф. 244, оп. 1, № 25, л. 1; Неизданный Пушкин. Собрание А. Ф. Онегина. Изд. «Атеней», Пгр., 1922, стр. 9, 13.

28 М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I, стр. 138, 742.

29 Пушкин в неизданной переписке современников (1815—1837). «Литературное наследство», т. 58. Изд. АН СССР, М., 1952, стр. 79; Н. Колюпанов. Биография Александра Ивановича Кошелева, т. I, кн. 2, стр. 202.

30 Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. Подгот. к печати и коммент. М. А. Цявловский, Л. Б. Модзалевский, Т. Г. Зенгер. Изд. «Academia», М.—Л., 1935, стр. 324.

31 Там же, стр. 322.

Сноски к стр. 42

32 А. О. Смирнова. Записки, дневник, воспоминания, письма. М., 1929, стр. 188.

33 Comte A. Pallavicini. Lettres d’un petit-fils à sa grand’mère. [S. l., s. a.], pp. 92—93.

34 А. С. Пушкин. Письма, т. III. 1831—1833. Под ред. и с примеч. Л. Б. Модзалевского. Изд. «Academia», М.—Л., 1935, стр. 419.

35 Дневник Пушкина. 1833—1835. Под ред. и с объяснит. примеч. Б. Л. Модзалевского и со статьею П. Е. Щеголева. ГИЗ, М.—Пгр., 1923, стр. 12, 134. По свидетельству В. В. Ленца, у Одоевского часто бывали А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский. «Из дам особенно обращали на себя внимание красавица Замятина, графиня Лаваль, старая и страшно безобразная...» («Русский архив», 1878, кн. 1, стр. 441).

36 См., например, сведения о посещении дома Лавалей в 1827—1830 гг. Пушкиным, Крыловым и Жуковским в воспоминаниях Сен-Жюльена (Ch. de Saint-Julien. Voyage pittoresque en Russie. Paris, 1851, pp. 29—30).

37 Дневник В. А. Жуковского. СПб., 1903, стр. 68, 512—515.

38 См. письма П. А. Вяземского к жене за 1830 г. («Звенья», т. VI. М.—Л., 1936, стр. 212) и за 1831—1832 гг. (там же, т. IX, М., 1951, стр. 264, 278, 322, 406). В письме от января 1832 г. Вяземский сообщал о чтении им в салоне Лаваль 8-й (еще неопубликованной) главы «Евгения Онегина». См. также: П. А. Вяземский. Записные книжки (1813—1848). Изд. АН СССР, М., 1963, стр. 169.

39 Письма А. Г. Лаваль и ее дочерей к В. Ф. и О. С. Одоевским (ГПБ, ф. 539, оп. 2, дд. 630, 671, 672, 1262, 1325, 1332, 1333); Записки В. А. Инсарского («Русская старина», 1895, т. 84, № 7, стр. 6).

40 См.: Письма Н. М. Карамзина к его супруге из Петербурга в Москву 1816 г. («Русский архив», 1911, кн. 7—8, стр. 568, 573, 588). В письме от 10 марта 1816 г. Н. М. Карамзин сообщал о чтении им в салоне Лавалей «Истории государства российского». См. также: Письма Н. М. Карамзина И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 300, 385, 393, 411.

41 К. Я. Грот. Дневник И. И. Козлова, стр. 41.

42 З. А. Волконская, урожд. Белосельская-Белозерская, падчерица сестры А. Г. Лаваль.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » ТРУБЕЦКАЯ (ЛАВАЛЬ) ЕКАТЕРИНА ИВАНОВНА