Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Цебрикова Мария Константиновна.


Цебрикова Мария Константиновна.

Сообщений 21 страница 24 из 24

21

III.
Эмиль матери.

12 мая 186..
Съ тѣхъ поръ какъ ты меня знаешь, я повѣрялъ тебѣ мои печали, мои радости, мои антипатіи, мои привязанности, мое доброе, мое злое, все. Мнѣ даже не нужно было говорить когда я былъ съ. тобой, ты читала мои мысли въ моихъ глазахъ, ты угадывала какъ. онѣ приходили и уходили въ моей головѣ. Въ первый разъ въ жизни у меня есть тайна. Совѣсть упрекнетъ меня если скрою ее отъ тебя.
Но повѣрить тебѣ эту тайну не такъ легко, какъ я думалъ. Съ первыхъ строкъ рука моя задрожала. Ты не будешь смѣяться надо мной. Но я скажу тебѣ. Я люблю.
Ты меня спросишь теперь кто она, гдѣ я видалъ ее, какъ я познакомился съ нею. Здѣсь мое затрудненіе удвоивается.
У насъ въ городѣ есть театръ изъ второстепенныхъ, но онъ, отличается хорошимъ выборомъ пьесъ. На немъ играютъ Марію Стюартъ Шиллера, Фауста и Маргариту Гёте, и много другихъ замѣчательныхъ драматическихъ произведеній. Раза два три въ недѣлю. литература уступаетъ мѣсто музыкѣ и драма оперѣ. Я хожу иногда въ театръ чтобы разсѣяться и пріучить ухо къ звукамъ нѣмецкаго языка. Мѣсяцъ тому назадъ, одна молоденькая баварская дѣвица дебютировала въ Пророкѣ Мейербеера. Она имѣла блистательный успѣхъ, всѣ студенты университета говорили объ ней какъ объ чудѣ. Я пошелъ за всѣми въ театръ, и увидѣлъ какъ она вышла на сцену. Я весь превратился въ зрѣніе и слухъ. Меня очаровалъ не столько ея голосъ, не смотря на то что это большой и рѣдкій голосъ, но душа, которую она придаетъ своему пѣнію, грація и прелесть разлиты во всемъ ея существѣ. Она хороша, и какъ она хороша! Я промечталъ о ней всю ночь и видѣлъ ее въ сіяніи звѣздъ. Пиѳагоръ былъ вѣрно влюбленъ въ пѣвицу, когда говорилъ своимъ ученикамъ о мелодіи небесныхъ тѣлъ,
Опасаясь что мое очарованіе исчезнетъ отъ повторенія впечатлѣнія, я не хотѣлъ больше идти въ театръ когда она будетъ играть.... Но я и пошелъ на первое же представленіе. Мое очарованіе не только не исчезло, но я съ каждымъ разомъ открывалъ въ ней тысячу достоинствъ, которыхъ не замѣтилъ съ перваго раза. Сказать ли тебѣ все? Я нарочно занялъ мѣсто противъ сцены что-бы быть замѣченнымъ; разъ или два я поймалъ ея взглядъ, или мнѣ это такъ показалось. Представленіе показалось мнѣ очень коротко, не смотря на то что оно продолжалось болѣе четырехъ часовъ, и я оставилъ театръ съ сердцемъ полнымъ невыразимаго волненія.
Мнѣ пришла мысль написать ей стихи, которые я не подписалъ и отдалъ для передачи старому привратнику театра. "Пусть она узнаетъ что есть человѣкъ, который ее любитъ, говорилъ я себѣ" Стихи были плохи и выражали только половину того что я чувствовалъ. Я гдѣ то читалъ что любовь дѣлаетъ поэтомъ. Я не вѣрю этому. Только избранныя натуры могутъ вполнѣ передать все, что чувствуютъ. О какъ бы я желалъ быть одной изъ нихъ.
Мои попытки не шли далѣе, когда въ воскресенье проходя по бульвару, на которомъ гуляютъ въ два часа всѣ городскія дамы, я увидалъ ее. Она шла прямо со мнѣ на встрѣчу по длинной аллеѣ. Въ первую минуту я готовъ былъ бѣжать отъ нея по боковой дорожкѣ перерѣзывающей аллею. Но я совладѣлъ съ собой я отважно пошелъ на огонь. Нарядъ ея былъ ярокъ, но съ большимъ вкусомъ. Есть магнетизмъ во взглядѣ. Мой взглядъ, я это чувствовалъ, былъ полнымъ признаніемъ любви, и когда мы прошли другъ возлѣ друга, ея ослѣпительная красота сверкнула какъ молнія. Я сдѣлалъ шаговъ тридцать не смѣя оглянуться. Потомъ я увидѣлъ .какъ она уходила легкой поступью, а на пескѣ аллеи лежало что-то бѣлое, воздушное, и развѣвалось отъ вѣтра; то былъ ея носовой платокъ, который она уронила нечаянно.... или съ намѣреніемъ. Поднять его и бѣжать за ней чтобы отдать его было дѣломъ минуты. Она повидимому была очень удивлена своей потерей, мило благодарила меня я я былъ въ восторгѣ услыхавъ, что она очень хорошо говорила по-французски. Была минута, когда я хотѣлъ сказать ей, что я тотъ молодой человѣкъ, который прислалъ ей стихи; но не могъ выговорить ни слова отъ волненія и она навѣрно должна была принять меня за дурака.
Физіологи утверждаютъ что невозможно помнить запахъ. Они никогда не любили. Этотъ тонкій кусокъ батиста былъ пропитанъ нѣжнымъ ароматомъ, который я буду помнить всю жизнь. На другой день я пошелъ набирать букетъ самыхъ красивыхъ и нѣжныхъ полевыхъ цвѣтовъ на живописныхъ холмахъ, окружающихъ городъ.
Часъ спектакля насталъ, я спряталъ цвѣты подъ своей студенческой шапкой и сѣлъ на свое мѣсто. Она пѣла какъ всегда, голосомъ который заставляетъ васъ забывать все; но какъ ни великъ. ея талантъ, женщина, которую я видѣлъ вчера казалась мнѣ еще очаровательнѣе актрисы. Ее вызвали по окончаніи пьесы. Изъ ложъ и съ авансцены на нее посыпался дождь букетовъ. Настала минута. бросить и мой. Я бросилъ и постарался чтобы она меня замѣтила, не смотря на то что я дѣлалъ видъ, будто прячусь за сосѣдей. Знаешь ли ты что она сдѣлала. Изо всѣхъ дорогихъ букетовъ -- тамъ были камеліи, кактусы, тысячелистныя розы -- она выбрала мой простенькій букетъ полевыхъ цвѣтовъ и прижала его къ сердцу. Не доказательство ли это что она любитъ меня.
Ты скажешь мнѣ, что я не знаю ее, что она можетъ быть далеко не похожа на то, чѣмъ я ее воображаю себѣ, и что прежде чѣмъ отдаваться мечтамъ, я бы долженъ былъ разузнать о ея поведеніи и образѣ жизни. Я сдѣлалъ это. Свѣдѣнія, которыя я собралъ, очень неполны и во многомъ противорѣчатъ одно другому. Ты знаешь, какъ молодые люди между собой жестоко относятся о женщинахъ, тѣмъ болѣе объ актрисахъ. Люди такъ завистливы и, кажется, находятъ особенное удовольствіе чернить артистовъ за то удивленіе, которое они возбуждаютъ своимъ талантомъ. Я не скрою отъ тебя что разсказываютъ о разныхъ приключеніяхъ ея молодости, при мысли о которыхъ краска гнѣва и негодованія кидается ивѣ въ лицо. Другіе, напротивъ, разсказываютъ что она живетъ съ матерью въ очень уединенной части города. Мнѣ показали ея мать, она всегда по вечерамъ провожаетъ дочь домой по окончаніи спектакля. Она вовсе не походитъ на дочь. Представь себѣ толстую женщину, съ самой пошлой наружностію и щетиной на верхней губѣ. Я не могу себѣ представить, чтобы такой цвѣтокъ могъ родиться отъ такого комка земли. Но за то какая заслуга съ ея стороны, что она обращается съ такой женщиной со всѣмъ уваженіемъ и любовью почтительной дочери.
Предположимъ наконецъ самое худшее. Пусть поведеніе ея не было всегда безукоризненно. Но это вина ея профессіи, это вина окружающаго ее люда. Она такъ хороша, она не можетъ быть дурнымъ созданіемъ. Быть можетъ честная любовь, любовь, которая очищаетъ, никогда не встрѣчалась ей въ лицѣ честнаго человѣка, Боже мой, какъ бы я былъ счастливъ если бы могъ вырвать этого ангела изъ пропасти, протянуть ему руку и вывести его на свѣтъ, на честную жизнь.
Я высказалъ тебѣ все, что лежало у меня на сердцѣ и это признаніе сняло съ него большую тяжесть. Обнимаю тебя и прошу твоего прощенія.
   

IV.
Елена сыну.

Лондонъ 22 мая 186..
Я люблю твою откровенность, мое дорогое дитя, и я не буду смѣяться надъ дамой твоего сердца. Но я должна сказать тебѣ* что въ томъ что ты писалъ мнѣ, было многое что заставило меня призадуматься. Я бы могла указать тебѣ на нѣкоторыя подробности твоего знакомства съ нею, которыя кажутся мнѣ подозрительны; но я не хочу разрушать твои иллюзіи. Помни только что ты молодъ, что ты не опытенъ и совершенно не знаешь свѣта. Увы, ты успѣешь еще выучиться не вѣрить наружности, и дай Богъ, чтобы ты выучился не собственнымъ опытомъ.
Мы дали слово, твой отецъ и я никогда не вмѣшиваться въ твои привязанности; слѣдовательно тебѣ нечего бояться моихъ выговоровъ; ты самъ свой господинъ, и ты отвѣчаешь самому себѣ за свои ошибки. Въ твои годы очень легко ошибаться. Сколько молодыхъ людей принимаютъ за любовь первое волненіе чувственности. Истинная любовь не возможна безъ прочной привязанности, безъ взаимнаго полнаго пониманія и надо стоить ее.
Я не имѣю предубѣжденія противъ актрисъ. Общество часто очень несправедливо со многимъ изъ нихъ. Не зная той, которая очаровала тебя, я остерегусь осуждать ее. Замѣчу тебѣ только одно: до сихъ поръ ты не имѣешь серьезнаго повода заключить, что она тебя предпочитаетъ другимъ своимъ обожателямъ. Это конечно маленькое тщеславіе свойственное молодымъ людямъ думать, что они любимы, когда сами любятъ. Допустимъ, впрочемъ, что она въ тайнѣ отвѣчаетъ твоимъ чувствамъ; но качества замѣченныя тобою въ ней далеко еще не тѣ, которыя составляютъ женщину. Ты влюбленъ въ ея голосъ, въ ея красоту, въ ея игру, но все это -- преимущества, существующія болѣе для публики, чѣмъ для человѣка, которому она должна быть товарищемъ. Знаешь ли ты, что останется отъ твоего идола, когда блескъ сцены и ослѣпленіе твоей страсти пройдутъ.
Ты, мнѣ кажется, сомнѣваешься самъ на счетъ ея прошлаго, потому что ты мечтаешь вырвать ее изъ бездны. Это великодушная мысль, которую литература нашего времени ввела въ моду. Боже меня сохрани ронять честь женщины, утверждая что ошибки прошлаго не исправимы. Я допускаю, согласно твоимъ словамъ, что любовь можетъ изгладить нѣкоторыя пятна; но однако много ли видѣли примѣровъ возстановленія падшей женщины? Отдалъ ли ты себѣ вполнѣ отчетъ во всѣхъ трудностяхъ твоего великодушнаго предпріятія? Въ этой роли искупителей, которую принимаютъ на себя съ такой легкостью наивные молодые люди, часто болѣе самообольщенія и самолюбія чѣмъ истиннаго желанія спасти женщину. Неужли думаютъ что падшіе ангелы не имѣютъ также гордости? Сколько силы и деликатности души нужно человѣку, чтобъ никогда не унизить ту, чьи ошибки онъ взялся исправлять.
Тебѣ ли въ твои годы, имѣть настолько мужества, чтобы скрыть ревность, такъ какъ для женщины, которая не всегда была чистой, ревность есть упрекъ. Владѣешь ли ты настолько собой, чтобы прикрыть раскаяніе, часто даже сомнительное, уваженіемъ, которое принадлежитъ безупречной жизни? Если же нѣтъ, то оставь борьбу; иначе ты только еще больше уронишь ту, которую хочешь поднять. Многія матери стали бы говорить со своими сыновьями совсѣмъ другимъ тономъ, упрекали бы ихъ и старались бы испугать ихъ же безуміемъ. Посторонніе съ другой стороны увидѣли бы во всемъ этомъ только начало любовнаго приключенія, пошлой студентской шалости. Эхъ! прибавили бы они, улыбаясь, молодость! Я знаю что ты искренно чувствуешь все, о чемъ ты писалъ, иначе ты не повѣрилъ бы мнѣ своей тайны.
Я отвѣчаю тебѣ также искренно. Я боюсь только, чтобы ты не былъ обманутъ пылкимъ воображеніемъ, очень естественнымъ въ твои годы. Говорятъ, что никто безнаказанно не можетъ играть въ любовь. Если она не возвышаетъ человѣка, то унижаетъ его.
Я тебѣ больше ничего не скажу. Мы получили извѣстіе изъ Перу. Купидонъ и Жоржія намъ пишутъ, что много думаютъ о тебѣ и Лолѣ.
Скажу тебѣ также, что Лола мечтаетъ выбрать себѣ профессію. "Я хочу добиться независимаго положенія, сказала она мнѣ однажды, для того, чтобы"....
Сказавъ эти слова, она покраснѣла и убѣжала въ свою комнату.
Мнѣ кажется, что я угадала ея мысль.
Женщина безъ состоянія и безъ положенія въ свѣтѣ не свободна; когда она выходитъ замужъ, она, въ большинствѣ случаевъ, пріобрѣтаетъ положеніе. Гордая душа Лолы возмущается противъ. этой необходимости. Она желаетъ имѣть возможность сказать тому" кого она полюбитъ. "Я могу тоже жить своимъ трудомъ; если я посвящаю себя вашему счастью, то это потому, что васъ люблю".
Прощай, милое дитя сердце мое всегда будетъ открыто, для твоихъ горестей.
Посылаю тебѣ поцѣлуй неизмѣнной любви, поцѣлуй матери.
   

V.
Эмиль своему отцу.

Боннъ, 10-го Іюня 186...
Ты просишь извѣщать тебя о моихъ занятіяхъ.
Залы университета, зданія совершенно новаго, открыты лѣтомъ. отъ семи часовъ утра до часу по полудни, и отъ трехъ до шеста часовъ. Лекціи профессоровъ раздѣляются на частныя и публичныя; первыя, конечно даровыя, за слушаніе вторыхъ студенты платятъ по 50 франковъ за шесть мѣсяцевъ.
Какъ и всѣ нѣмецкіе университеты, бонскій раздѣляется на четыре факультета. Юридическій, философскій, медицинскій и богословскій. Къ каждому изъ этихъ факультетовъ причисляются различныя отрасли познаній, которыя преподаются спеціалистами,
Намъ предоставлена полная свобода въ употребленіи нашего времени, такъ какъ никто не контролируетъ, наше поведеніе. Я помню, ты мнѣ часто говорилъ, что единственная дѣйствительная дисциплина -- та, которую мы сами налагаемъ на себя. Профессора нашего университета всѣ люди очень ученые; но мнѣ часто стоитъ большаго труда слѣдить за нитью ихъ мыслей. Во первыхъ, эти мысли сами до себѣ не всегда, какъ мнѣ кажется, бываютъ ясны; во вторыхъ мнѣ болѣе чѣмъ кому либо трудно понимать ихъ, такъ какъ я не привыкъ думать по нѣмецки. Но что меня болѣе всего удивляетъ такъ это ничтожность платы, которую получаютъ эти знаменитые ученые, если судить по ихъ скромной наружности, образу жизни и потертому даже грязному платью. Эта бѣдность меня трогаетъ и увеличиваетъ то уваженіе, которое внушаютъ ихъ познанія. Я вижу въ нихъ людей, которые служатъ наукѣ, не рада богатства и матеріальныхъ наслажденій, во ради высшаго наслажденія, которое она доставляетъ уму. Одни говорятъ свои лекціи; другіе, по большей части, читаютъ ихъ по тетрадямъ. Студенты же слушаютъ и записываютъ.
Долженъ ли я домогаться отвѣта? или напротивъ, не отказать" ея ли мнѣ поднять завѣсу, скрывающую отъ меня вѣчность, и обратиться исключительно къ позитивнымъ выводамъ науки......
Болѣе чѣмъ когда нибудь я нуждаюсь въ твоихъ совѣтахъ и знаніи. Кого кромѣ тебя могу я просить быть моимъ руководителемъ?
Всѣ студенты университета учатся владѣть оружіемъ. Въ этомъ я слѣдую ихъ примѣру и отдаю часъ или два въ день фехтованію. Это упражненіе превосходно для развитія членовъ. Сверхъ того меня увѣряютъ, что хорошихъ бойцовъ всего рѣже вызываютъ на поле дуелей, и не готовясь въ рыцари святаго Георгія, я бы желалъ оказать успѣхи въ фехтовальномъ искуствѣ, хотя бы дли того, чтобы избавиться отъ частыхъ вызововъ на дуель.
Вызовы между студентами здѣсь очень часты; дерущіеся бываютъ иногда ранены; вр, благодаря Бога, рѣдко случается, чтобы они бывали убиты. Они отдѣлываются царапинами на лицахъ; шрамы, часто страшные, служатъ и между студентами, и въ глазахъ прекраснаго пола почетнымъ отличіемъ.
   

VI.
Эрізмъ Эмилю.

12-го августа 186...
Ты отгадалъ мои намѣренія: я хотѣлъ, чтобъ ты самъ былъ судьею въ дѣлѣ своихъ убѣжденіи. Обыкновенно это бываетъ на оборотъ. Не успѣетъ ребенокъ родиться, какъ ужъ его родители опредѣляютъ весь складъ его убѣжденій.
Подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ еще не въ состояніи имѣть собственнаго голоса, родители берутъ на себя трудъ высказаться за него. Но тутъ представляется вопросъ: даровавъ жизнь другому существу, слѣдуетъ ли отнимать у него свободу? Разность чувствъ и мыслей запутываетъ въ наше время еще болѣе отношенія домашнихъ авторитетовъ и порождаетъ несогласіе въ семействѣ. Очень часто въ религіи отецъ отвергаетъ то, чему вѣритъ мать. Что же выйдетъ изъ ребенка, поставленнаго между этими двумя вліяніями? Онъ будетъ олицетвореніемъ нашего вѣка: т. е. существомъ нерѣшительнымъ и слабымъ. Сколько встрѣчается людей, которые составляютъ себѣ убѣжденія изъ обрывковъ самыхъ разнородныхъ вѣрованій и идей. Другіе дѣлаются скептиками, не переставая быть суевѣрными, Во всемъ безсвязность, противорѣчіе, хаосъ. Благодаря Бога, ты не зналъ этихъ испытаній. Какъ и всѣ другіе, я имѣю свои убѣжденія о религіозныхъ, или философскихъ доктринахъ, раздѣляемыхъ людьми. Мои образъ мыслей не обязываетъ тебя ни къ чему, и ты не долженъ руководиться имъ. "Чти отца твоего и мать"; но слушайся только своей совѣсти. Ты свободенъ, слѣдовательно, самъ долженъ искать истину со всѣмъ жаромъ мужества и безпристрастія.
Въ настоящее время ожидаютъ отъ науки разрѣшенія многихъ философскихъ вопросовъ. Трудно сказать къ какому заключенію придетъ наука; но я твердо вѣрю, что она избрала лучшій путь для достиженія истины -- путь анализа. При настоящемъ положенія знанія, наука еще не выработалась на столько, чтобы дать намъ объясненіе на эти вопросы. Мы допускаемъ, что физіологія, не смотря на множество противорѣчащихъ истинъ, можетъ дать намъ нѣкоторое понятіе о человѣкѣ; мы видимъ, что геологія, при всемъ обиліи гипотезъ и догадокъ все же открываетъ отдаленную перспективу происхожденія жизни. Тѣмъ не менѣе, точныя науки до сихъ поръ еще не открыли ни одной изъ тѣхъ первичныхъ причинъ бытія, которыя наиболѣе привлекаютъ любопытство юношескаго разума. Люди науки возражаютъ, что этими вещами нечего и заниматься, такъ какъ онѣ никогда не будутъ постигнуты человѣческимъ разумомъ; что знаніе имѣетъ свои границы. Но неужели опытъ нѣсколькихъ тысячелѣтій можетъ опредѣлить границы нашего возрастающаго развитія? Но опустивъ завѣсу надъ неизвѣстнымъ мы не усыпимъ пытливость человѣческаго ума. Я не знаю слабость ли это или сила человѣка, но онъ не легко примиряется съ невѣжествомъ. Нѣтъ спора, что было бы очень легко избавиться отъ мучащихъ насъ вопросовъ, признавъ ихъ неразрѣшимыми. Все живущее стремится развиваться, но изъ всѣхъ органическихъ существъ, только одинъ человѣкъ стремится возвыситься мыслію надъ матеріальными нуждами. Какъ бы ни называли это стремленіе -- религіознымъ инстинктомъ, исканіемъ идеала, во всякомъ случаѣ потребность его существуетъ. Я не вижу какая выгода можетъ заключаться въ стараніи подавить его искуственнымъ презрѣніемъ. Кто можетъ вырвать это стремленіе изъ поэтическихъ душъ? Влеченіе туда, за предѣлъ познаваемаго -- принадлежность человѣческой природы. Въ правѣ ли мы считать обманчивыми и призрачными предметы, преслѣдуемые вашею мыслью и отрицать ихъ только потому, что они не поддаются вашему званію. Вы желаете освободить человѣческую мысль отъ суевѣрныхъ ужасовъ и практическаго лицемѣрія -- въ добрый часъ! Но стремленіе духа, занявшее себѣ обширное мѣсто въ исторіи человѣчества, должно занять таковое -же и въ воспитаніи юношества.
Ты видишь, что философія должна сохранить свое существованіе на ряду съ положительной наукою; та и другая весьма далеки ютъ того чтобы исключать другъ друга; напротивъ: онѣ взаимно помогаютъ другъ другу. Многіе изъ тѣхъ, кто желаетъ подавить любовь къ наукѣ, безсознательно повинуются естественной потребности мщенія. Въ послѣднее время мы видимъ философовъ и пастырей, которые вдаются во всякія несправедливости, извращая совѣсть, и одѣваютъ ее въ такую чудовищную форму, что духъ совершенно исчезаетъ за этой формой. Это вызвало реакцію.
Другіе упрекаютъ мистическіе философскіе ученія въ томъ, что объясненія ихъ системы міра, борьбы добра и зла, подчиненія и свободы воли, неудовлетворительны. Но во всякомъ случаѣ было время когда мистическая философія подняла человѣческую мысль на высоту, смягчила общественные нравы, дала жизнь произведеніямъ искуства. Все это подлежитъ еще изслѣдованію;" но какъ. бы то ни было, невозможно увѣрять, что движеніе мысли, реформировавшіе почти цѣлый свѣтъ, не имѣли причины своего существованія.
Я совѣтую тебѣ еще относиться какъ можно серьезнѣе къ изученію христіанскаго ученія, и изслѣдовать его въ самомъ его источникѣ. Евангеліе христіанства вовсе не похоже на то, которое исповѣдуетъ католицизмъ. Христосъ постоянно отказывался отъ соблюденія обрядностей; онъ навлекалъ на себя порицаніе еврейскихъ учителей безпрестаннымъ нарушеніемъ субботъ, постовъ, обычая омовенія рукъ передъ трапезой и прочихъ формальностей закона. Не удивительно, что совѣсть человѣческая содрагалась передъ нѣкоторыми евангелическими правилами. Христосъ проповѣдовалъ людямъ величіе малыхъ, достоинство слабыхъ, должное уваженіе къ дѣтямъ, прощеніе грѣшницамъ. Гдѣ мы найдемъ болѣе трогательное сочувствіе къ страждущимъ, къ униженнымъ, къ отверженнымъ? Съ другой стороны, гдѣ найдутся болѣе энергическія проклятія гордынѣ и эгоизму тѣхъ, которые желаютъ возвыситься на счетъ ближняго? Другъ бѣдняковъ и самъ бѣднякъ, Христосъ-только богатыхъ преслѣдуетъ своими угрозами и ужасающими притчами. Только одна чудовищная ложь могла изъ такой морали, создать такую религію какъ католицизмъ, которая освящаетъ въ націй дни различіе сословіи, привилегію рожденія и крайнія неровности состояній. Общества, исповѣдующія подобно христіанство, въ сущности никогда не были христіанскими.
Знать вещь въ данный моментъ ея существованія, значитъ вовсе не знать ее. Нужно знать откуда она исходитъ, чѣмъ она была". какъ она возникла. Этотъ способъ изслѣдованія явленій созданъ новѣйшими науками: геогеніей, эмбріологіей и т. п. Я совѣтую тебѣ изучать эти науки для упражненія мысли. Я ничего не имѣю сказать за или противъ тѣхъ заключеній, къ которымъ ты придешь самъ. Я хочу, чтобы ты принималъ за правду только тѣ правила, которыя ты самъ узнаешь. Вотъ все о чемъ я прошу. Я требую многаго отъ тебя, я это знаю; но какой другой способъ найдешь ты, чтобы выйти изъ хаоса? Есть много признанныхъ авторитетовъ, которымъ ввѣрили заботу объ установленіи границъ ортодоксіи въ католицизмѣ, въ философіи, въ политикѣ, въ морали. Эти признанные учителя знаютъ все, они учатъ всему, и вотъ такимъ то способомъ половина учащейся молодежи привыкаетъ думать, если можно такъ выразиться, умомъ нѣсколькихъ людей. Ты можешь научиться многому въ школѣ, но не научишься одному -- искуству -- быть свободнымъ. Если ты желаешь свободы, то преслѣдуй постоянно своимъ внутреннимъ судомъ истину, употребляя для этого всѣ орудія разума и изученія. Какъ бы ты ни остерегался, тебѣ все таки придется не разъ принимать мнѣнія другихъ за свои собственныя и ты ошибешься во многихъ пунктахъ прежде, чѣмъ узнаешь свои заблужденія. Но не забудь, что хлѣбъ науки добывается, какъ и всякій другой, въ потѣ лица; не забудь, что кто ищетъ искренно свѣта, тотъ доказываетъ этимъ самымъ, что онъ достоинъ найти его.
   

VII.
Эмиль своей матери.

Боннъ, 28 Сен. 186...
Ты права, моя милая мама, я самъ обманулся. Какое право имѣю я послѣ этого жаловаться? Чѣмъ она обязывалась мнѣ! Обѣщала ли она мнѣ вѣрность? Окруженная поклоненіемъ, она изъ каприза принимала мое такъ благосклонно, конечно она мнѣ дѣлала уже однимъ этимъ много чести. И я, неблагодарный, я думаю обвинять ее въ коварствѣ. Развѣ ея вина, что я относился серьезно къ тому, къ чему многіе относятся такъ легко? -- Я бы солгалъ, еслибъ сказалъ тебѣ, что я всегда разсуждалъ такъ хладнокровно.
Ударъ разбившій мои иллюзію сломилъ меня на одно мгновеніе. Мнѣ казалось, что сводъ небесъ обрушился на мою голову, я былъ уничтоженъ. Ты мнѣ можетъ быть скажешь, что не мнѣ первому, достается на долю разочарованіи, конечно такъ; но все, что съ вами случается въ первый разъ, кажется намъ вещью, которая никогда не была испытана другими. Я не могъ вѣрить что на свѣтѣ существуютъ такія вѣроломныя женщины? Неужели красота -- маска лицемѣрія? Какъ она должна была смѣяться надъ моей довѣрчивостью!...
И я чувствовалъ дрожь ревности, пронизавшую меня до мозга костей. Въ первой день, когда во мнѣ мелькнуло подозрѣніе, я убѣжалъ изъ города и какъ сумашедшій бродилъ по полямъ. Видъ созрѣвшей нивы, пѣніе жаворонка, ароматный воздухъ вѣющій дыханіемъ любви, колыхающаяся листва деревьевъ, сквозь которую мелькали мѣстами кровля фермы или крылья мельницы, шумъ ручья плескавшаго подъ брызгами пѣны, задорное чириканье воробьевъ, преслѣдовавшихъ другъ друга -- вся эта полная жизни и красоты картина, которая въ другое время такъ восхитила бы меня, казалась мнѣ теперь чуждою. Я не могъ отвлечь себя отъ своей убійственной мысли: "Она тебѣ измѣнила".
Была уже ночь, когда я возвратился въ городъ. Вдругъ передъ моими глазами по стѣнѣ промелькнуло что то темное. На углу улицы свѣтъ фонаря упалъ на эту фигуру и я увидѣлъ блѣдную молодую дѣвушку, бѣдно одѣтую, съ ребенкомъ на рукахъ. Я не знаю отъ чего мнѣ пришла мысль, что она была обольщена, потомъ покинута. Я горько спрашивалъ себя: не раздѣляются ли женщины въ наше время на два класса. На обманывающихъ и обманутыхъ? Я слѣдовалъ за ней нѣкоторое время, увлеченный сочувствіемъ, въ которомъ не могъ дать себѣ отчета. Мнѣ казалось всякій разъ, какъ свѣтъ фонарей озарялъ лицо ея, что я читалъ на немъ мысль о гибели. Я былъ такъ не доволенъ собою, что искалъ средства сдѣлать доброе дѣло.
Пробираясь по узкимъ и мрачнымъ переулкамъ, она прошла на маленькую площадь, окруженную ветхими домами. На углу этой площади находился колодезь, отверстіе котораго было закрыто толстой, изъѣденной червями, деревянной доской. Она подняла крышку своей голой рукой, облокотилась худыми локтями на колодезь и съ отчаяніемъ смотрѣла въ глубину ямы.
Луна въ это время выскользнула изъ за тучъ и разлила на грязную мостовую блѣдный свѣтъ. Спрятавшись за стѣной, я внимательно слѣдилъ за каждымъ движеніемъ бѣдной дѣвушки, такъ какъ я не сомнѣвался болѣе въ томъ, что она рѣшилась покончить съ своей жизнью. "Покрайней мѣрѣ, говорилъ я самъ себѣ, я не даромъ забрелъ сюда: я спасу ее". Я не смѣлъ показаться ей, опасаясь, что видъ свидѣтеля прибавитъ ей новую каплю горя и униженія. Послѣ короткаго раздумья, въ продолженіе котораго кипѣвшая внутри буря отразилась на ея печальномъ лицѣ, она посмотрѣла на ребенка, пробормотала нѣсколько безсвязныхъ словъ, встряхнула головою, и поспѣшно вошла въ одну изъ несчастныхъ лачужекъ, окружавшихъ площадь. Вотъ все что я зналъ, и вѣроятно все, что я когда нибудь узнаю объ этой несчастной. Ты меня спросишь можетъ быть какъ я открылъ, что былъ игрушкой каприза продажной женщины. Позволь мнѣ не вдаваться въ подробности, не достойныя тебя. Довольно будетъ если я скажу тебѣ, что она принимала въ одно и тоже время ухаживанье двухъ, или трехъ другихъ студентовъ, не считая мелкаго владѣтельнаго принца, котораго любитъ, говорятъ, за его деньги. Каково тебѣ это покажется?
Гамлетъ не былъ такъ несчастливъ какъ я, говоря своей Офеліи: Woman, thy name is frailty; имя же моей -- ложь, коварство и обманъ. И вотъ тотъ идолъ, передъ которымъ я курилъ фиміамъ моихъ иллюзій, вотъ та, которую считалъ чистою музою, для которой я хотѣлъ сорвать звѣзды съ неба чтобы сдѣлать ей вѣнецъ! Одно меня утѣшаетъ: въ моемъ бреду я во когда не профанировалъ любовь. О мать моя, я могу смотрѣть тебѣ въ лицо не краснѣя! Я ошибся, но не по грубости инстинктовъ; тѣмъ не менѣе, я прошу твоего снисхожденія: прости твоего сына, чтобъ онъ самъ себя могъ простить.
   

VIII.
Елена Эмилю.

Лондонъ, 10 октября 186...
Наши заблужденія, мое милое дитя, учатъ насъ истинѣ; наши ошибки, сознаваемыя совѣстью, говорятъ намъ о существованіи нравственнаго закона. Мудрость состоитъ въ томъ, чтобы извлекать изъ тѣхъ и другихъ поученіе для будущаго.
Конецъ твоего романа меня не удивляетъ ни мало; я не стану осуждать твое поведеніе, такъ какъ ты самъ осудилъ его. Всѣ совѣты, которые я могла тебѣ дать прежде этой печальной развязки, не стоили бы совѣтовъ твоего личнаго опыта. Истина всегда открывается рано или поздно и время выставляетъ вещи въ ихъ настоящемъ свѣтѣ, не смотря на тѣ обольстительныя прикрасы и драпировки которыми одѣваетъ ихъ наше воображеніе. Вообще говоря, время есть нашъ руководитель во всемъ. Тѣмъ не менѣе, я не хочу скрывать отъ тебя истину и признаюсь теперь, что твое первое письмо сильно обезпокоило меня. Я настолько знаю твою хорошую натуру и твои честныя убѣжденія, что могу быть вполнѣ увѣренной въ томъ, что ты не сдѣлаешь подлости, но я боялась именно честныхъ порывовъ твоего молодаго сердца, боялась свойственныхъ въ твои годы увлеченій обольщеннаго самолюбія и романическаго героизма. Подобныя интриганки всего опаснѣе для такихъ честныхъ сердецъ какъ твое. Холодная разсудочность молодыхъ людей, которые руководятся во всѣхъ своихъ поступкахъ мнѣніемъ свѣта спасаетъ ихъ отъ обмановъ. Въ ихъ жизни любовь играетъ роль охмѣляющаго напитка, какъ вино для пьяницъ. Они тратятъ на эту любовь болѣе силъ нежели сколько нужно, чтобы добиться счастья, и все же ведутъ жизнь очень печальную! Эти искатели приключеній промѣняли любовь на ея тѣнь -- волокитство. Легкомысліе чувствъ -- доказательство ихъ внутренней безсодержательности. Онѣ мнѣ напоминаютъ душистыя ивы, встрѣчающіяся на берегу рѣкъ, сердцевина ихъ прогнила и не смотря на то что онѣ зеленѣютъ, эта зелень непрочна. Общества, въ которыхъ мужчина не уважаетъ женщину и женщина не уважаетъ себя -- недостойны быть свободными.
Всѣ эпохи рабства и нравственнаго униженія, были также и эпохами разврата.
Когда изчезаетъ поклоненіе мысли, когда уничтожается чувство великихъ обязанностей, молодость, нуждающаяся въ препровожденіи времени, гонится за легкими удовольствіями. Твое мѣсто не въ этой грязи.
Можетъ быть я лучше знаю тебя, чѣмъ ты самъ. Въ твои годы часто ошибаются и преслѣдуютъ вдали идеалъ для чувства, только потому, что пришла пора его пробужденія. Кромѣ досады быть обманутымъ, въ твое огорченіе не входитъ ли еще угрызеніе совѣсти отъ того, что ты измѣнилъ своимъ истиннымъ привязанностямъ? Посмотри въ глубину твоихъ воспоминаній, не увидишь ли ты что я была права? Нѣтъ ли дѣвушки твоихъ лѣтъ, о которой ты безмолвно думаешь, которой черты, улыбку, звукъ голоса, все, до складокъ ея платья, ты помнишь такъ ясно, будто она стоитъ передъ тобою? Не видишь ли ты передъ собою ея цѣломудренный образъ, въ то время когда ты читаешь произведенія поэтовъ? Не жаждешь ли вмѣстѣ съ нею созерцать все прекрасное въ природѣ, и не въ образѣ ли этой дѣвушки ты видѣлъ олицетвореніе всего прекраснаго, не въ ея ли глазахъ ты желаешь быть лучшимъ изъ людей? Если твое сердце носитъ въ себѣ воспоминаніе о такой дѣвушкѣ, то вотъ та, которую ты любишь. Если же въ тебѣ не пробуждалось ничего подобнаго, ты еще ребенокъ.
Время любви еще не пришло для тебя. Дѣйствительная любовь возвышаетъ душу, заставляетъ искать добро и требовать отъ себѣ всего того, чего ты требуешь отъ другаго: любовь -- это справедливость сердца. Пока ты не испыталъ это священное чувство, берегись профанировать его имя; иначе ты раскаешься позже въ томъ, что осквернилъ свои уста ложью.
Другое заблужденіе молодости -- мысль что романическія приключенія придаютъ любви особенную прелесть. Нѣтъ, любовь сильна сама собой и можетъ обходиться безъ прикрасъ фантазіи.
Честный крестьянинъ, когда онъ приходитъ вечеромъ отдохнуть послѣ дневнаго труда и, садясь за свой убогій ужинъ, съ улыбкой смотритъ на жену, которая сидитъ за пряжей у огня; когда онъ нѣжно гладя по головкамъ своихъ полныхъ здоровыхъ ребятишекъ, ласково называя ихъ по именамъ, вспоминаетъ то время, какъ онъ дожидался Жанну въ воскресенье подъ большимъ вязомъ въ деревнѣ и видитъ Жанну свою по прежнему красивою, по прежнему молодою, гораздо здоровѣе понимаетъ любовь, чѣмъ всѣ романическіе мечтатели. Этотъ честный труженникъ въ своей простой душѣ гораздо болѣе поэтъ, чѣмъ многіе счастливые любимцы богини моды.
Молодость вообще -- пора свѣтлыхъ грезъ. Съ другой стороны, чтеніе очень часто способствуетъ развращенію сердца, но истинная любовь какъ нельзя лучше обойдется безъ романа. Любовь -- это все что есть справедливаго и свободнаго въ человѣческой природѣ. Горе тому, кто любитъ только мечты: онъ быстро разочаруется въ своемъ идеалѣ, когда настанетъ минута пробужденія. Прежде чѣмъ заботиться о выборѣ женщины, ты долженъ завоевать свое мѣсто въ свѣтѣ. Все что ты дѣлаешь, чтобы образовать и поднять себя въ собственномъ мнѣніи, чтобы бороться съ побужденіями близорукаго эгоизма, чтобы достичь человѣческаго достоинства -- все это тѣмъ болѣе привлечетъ къ тебѣ ту, которую ты полюбишь позже.
P. S. Я забыла тебѣ сказать, что Лола изучаетъ медицину, для того, чтобы получить докторскую степень отъ Лондонскаго Female medical Society.
   

IX.
Эмиль своему отцу.

Гейдельбергъ, 18 январь, 186...
Я оставилъ Боннъ и отправилъ свои книги (т. е. почти все, что я имѣю) въ Гейдельбергъ.
Нѣмецкіе университеты организованы такимъ образомъ, что студенты могутъ переходить изъ одного въ другой, не теряя при переходѣ пріобрѣтеннаго ими званія т, е. названія студентовъ перваго, втораго курса и т. д. Эти перемѣны университетовъ дозволяютъ студентамъ слѣдить за курсами лучшихъ професоровъ повсѣмъ отраслямъ знанія. Мнѣ кажется, что я многому научился изъ лекціи этихъ превосходныхъ професоровъ; во съ каждымъ днемъ убѣждаюсь, что всѣ ученія и школы въ мірѣ не могутъ замѣнитъ личный самостоятельный трудъ того, кто ищетъ истину. Двѣ доктрины возбуждаютъ преніе между умами; эти двѣ доктрины я встрѣчаю повсюду, въ наукѣ, въ философіи, въ религіи, въ политикѣ, Первая утверждаетъ, что все въ свѣтѣ совершается по заранѣе установленному и разъ навсегда предначертанному плану; что формы оргавической жизни неизмѣнны и передаются отъ одного поколѣнія другому, сохраняя черти своего первообраза.
Вторая доктрина утверждаетъ, что міръ образовался независимо въ силу собственныхъ законовъ, что органическія и не органическія породы, порожденныя естественнымъ процессомъ, измѣняются и совершенствуются подъ вліяніемъ законовъ природы.
Если отъ науки я перейду къ исторіи, я нахожу тотъ же антагонизмъ мнѣній. Для однихъ цивилизація есть дѣло какого то внѣчеловѣческаго фатума; народы не имѣютъ собственной воли въ выборѣ своихъ учрежденій; фатумъ опредѣлилъ извѣстные образы правленія и нація, отрекающіяся отъ нихъ, неизбѣжно впадаютъ въ бездну анархіи.
Для другихъ, напротивъ, бытъ человѣка начался съ дикаго состоянія. Изъ животнаго болѣе совершенной породы обезьянъ онъ постепенно выработывалъ образъ человѣческій, постепенно развиваясь занялъ свое мѣсто въ мірѣ, создалъ свои законы, свой бытъ. Народы, повинуясь закону неизбѣжнаго прогресса, прошли черезъ всѣ степени роста отъ эмбріоническихъ формъ первобытныхъ учрежденій, отъ которыхъ отдаляютъ ихъ цѣлыя тысячелѣтія, до болѣе совершенныхъ формъ настоящаго времени.
Подобно тому какъ міръ образовался развитіемъ собственныхъ силъ, такъ и родъ человѣческій развивается и устраивается своими собственными силами.
Еще большій антагонизмъ мнѣній встрѣтимъ мы, вступивъ въ сферу политики: тутъ каждый судитъ по своему. Изъ этого различія мнѣній я вывожу слѣдующее заключеніе: изучая мысли другихъ, я долженъ руководствоваться единственно доказательствами моего разума и моей совѣсти.
Вотъ правило, которому я рѣшился слѣдовать. Не тому ли самому училъ ты меня. Я далекъ отъ заносчивости и самообольщенія. Необходимость собственнаго рѣшенія, напротивъ, внушаетъ мнѣ большое смиреніе. Каждую минуту я принужденъ сознаваться что я ничего не знаю и что я долженъ вооружиться мужествомъ, разширять мои познанія и постоянно укрѣплять ихъ доказательствами опыта. Что же касается аргументовъ доктринеровъ, хотя мнѣ кажется, что въ нихъ слышится иногда намекъ на безконечное, но прислушавшись къ нимъ я вижу, что ихъ рѣчи похожи на тѣ раковинки, которыми забавляются дѣти, прикладывая ихъ къ уху и воображая, что слышатъ въ нихъ шумъ моря.
Я учусь не для того, чтобы быть ученымъ: все мое самолюбіе ограничивается тѣмъ, чтобы понимать потребности моего времени и помогать торжеству права и справедливости. Я не могу забыть мою страну. Я не могу оставаться равнодушнымъ къ ея борьбѣ. Родившись заграницей, я нахожу вездѣ Францію: она представляется мнѣ въ побѣдахъ, которыя она разсѣяла по всему свѣту и даже въ своихъ бѣдствіяхъ, этой тяжкой карѣ за необузданную гордыню одного человѣка. Я никогда не видалъ Франціи, но считаю ее своей второю матеріи. Невольная дрожь пробѣгаетъ по тѣлу когда я слышу ея имя; когда ее оскорбляютъ, вся кровъ во мнѣ кипитъ и я рвусь отмстить за нее. Меня привлекаетъ не громкая лѣтопись о ея военныхъ подвигахъ, но исторія ея усилій, жертвъ и героическихъ порывовъ къ свободѣ. Я люблю ея мыслителей, которые учатъ шутя; я удивляюсь этимъ писателямъ, которые увлекаютъ васъ до страсти -- просвѣщая міръ.
Всѣмъ сердцемъ я принадлежу ей, и надѣюсь когда нибудь быть на столько счастливымъ, чтобъ съ гордостью сказать ей: я твой достойный сынъ.
   

X.
Эразмъ къ своему сыну.

Лондонъ 15 февр. 186...
Ты обязавъ, май милый Эмиль, выработать себѣ опредѣленныя политическія убѣжденія. Тотъ, кто живя въ обществѣ, остается чуждымъ борьбѣ интересовъ и формѣ и образу дѣйствій правительства, ученіямъ волнующимъ и раздѣляющимъ всѣ умы -- тотъ чудовищное олицетвореніе ничтожества и рожденъ жить въ средѣ. дикарей. Впрочемъ и дикари способны принимать горячее участіе въ дѣлахъ своего племени.
Во время оно во Франціи роль народа ограничивалась пассивнымъ повиновеніемъ. Онъ принадлежалъ коронѣ и привилигированнымъ классамъ, подобно тому какъ поле принадлежитъ хозяину. Это ученіе въ наше время въ просвѣщенныхъ странахъ, признается только немногими приверженцами этой доктрины. Разумъ осудилъ всѣ эти догматы политическаго мистицизма. Исторія съ своей стороны доказала ихъ несостоятельность.
Эту непогрѣшимую, деспотическую власть, которую въ виду суровыхъ уроковъ опыта не рѣшаются болѣе требовать во Франціи для единичныхъ личностей -- требуютъ для учрежденій. Едва успѣетъ установиться какое нибудь правительство, какъ оно во имя верховнаго права народа присвоиваетъ себѣ право думать и хотѣть за народъ.
Я вполнѣ понимаю что въ странѣ управляемой подобнымъ образомъ, трусливое благоразуміе родителей, проповѣдуетъ юношеству политическій индеферентизмъ.
"Обогащайся" говоритъ отецъ сыну, "женись, отличайся по службѣ, до остальнаго тебѣ дѣла нѣтъ; есть люди, назначенные произволомъ власти, которые рѣшатъ за тебя всѣ вопросы, раздадутъ милости и наказанія. Всего благоразумнѣе подчиняться во всемъ авторитету власти. Если тебѣ непремѣнно нужно имѣть убѣжденія, -- прекрасно -- выбирай такія, которыя тебѣ придутся по плечу, но держи ихъ про себя. Ты не выиграешь ничего занимаясь не свои&ъ дѣломъ, и мудрецъ тотъ, кто остерегается вмѣшиваться въ дѣла другихъ. У свободнаго народа порядокъ вещей другой. Тамъ каждый, если хочетъ считаться честнымъ "человѣкомъ, долженъ составить себѣ опредѣленный взглядъ и пристать къ извѣстной партіи. Въ свободныхъ странахъ не боятся, что борьба политической жизни повредитъ интересамъ семейной жизни и частныя добродѣтели тѣмъ прочнѣе, что онѣ выросли на почвѣ общественнаго долга; и чувство справедливости, которое не простирается далѣе личныхъ отношеній, считается тамъ несправедливостью по отношенію къ цѣлой странѣ.
Всѣ народы созданы на то чтобы быть свободными. Напрасной утверждаютъ, что одинъ народъ слишкомъ легкомысленъ, другой слишкомъ энтузіастъ, третій слишкомъ невѣжественъ, а этотъ слишкомъ непрактиченъ. Не слѣдуетъ забывать, что поднять нравственно людей можно лишь поднявъ ихъ учрежденія.
Правда и то что эти свободныя учрежденія не падаютъ съ неба. Свобода не дается; она выработывается , и берется. Свобода достигается энергической борьбою разума и воли, непреклоннымъ упорствомъ и многими жертвами. Угнетеніе имѣетъ свой опредѣленный срокъ; но прогрессъ вѣченъ. То что поражаетъ, въ концѣ концовъ, обращается на того, кто поражаетъ.
Я не хочу внушить тебѣ ненависть къ обществу, въ которомъ ты призванъ жить. Ты долженъ самъ судить свой вѣкъ; но берегись презирать его. Наша эпоха отмѣтится въ исторіи своими бѣдствіями. Мы по очереди играли въ реставрацію, въ конституціонное правленіе, въ республику, въ имперію.
Для меня печальны не тѣ эпохи, когда великой народъ гонится за свободой, хотя бы и путемъ различныхъ переворотовъ; но тѣ когда онъ успокоивается еще не отыскавъ свободу. Люди моихъ лѣтъ принадлежатъ поколѣнію, которое было принесено въ жертву. Будетъ ли болѣе счастливо подрастающее поколѣніе? Я этого желаю всей душой; но оно должно воспользоваться нашими ошибками и нашимъ опытомъ.
Мы многаго ждали отъ событій. Чѣмъ болѣе я себя спрашиваю, какая была причина нашихъ несчастій, тѣмъ болѣе мнѣ кажется, что она лежитъ въ недостаткахъ нашего политическаго образованія. Самые невѣрующіе изъ насъ вѣрятъ въ чудеса, они вѣруютъ въ измѣненіе общества чудодѣйственною властью диктатуры, или по крайней мѣрѣ, верховною властью собранія. Франція не разъ видѣла что династіи, которыя воображали себя прочно основанными, погибали вмѣстѣ съ своими честолюбивыми замыслами, которымъ, какъ онѣ мечтали, принадлежало будущее. Затѣмъ, одержавъ короткую и безплодную побѣду, она гораздо меньше заботилась о томъ, чтобы сдѣлаться властительницей самой себя и своихъ судебъ, чѣмъ о томъ чтобы выбрать людей, которые могли бы руководить ею. Форма правленія есть выборъ тѣхъ, кто управляетъ, и разумѣется управляющіе не могутъ быть равнодушны къ формѣ; но народъ долженъ быть самъ зодчимъ своей свободы. Бремя политическаго мессіи миновало, отнынѣ его не увидятъ ни въ образѣ спасающаго диктаторства или имперія, ни въ образѣ конституціи несущей свѣтъ міру. Образумимся же наконецъ, отречемся отъ этого идолодоклонства передъ призраками.
Жизнью народа не управляетъ случайная сверхъестественная и невидимая сила хоть бы напримѣръ, во образѣ звѣзды: путь Франціи зависитъ отъ нея самой, ея звѣздой должна быть ея воля.
Ты выросъ вдали отъ Франціи, какія средства имѣешь ты, чтобы служить ей? Ищи знанія, борись съ предразсудками и заблужденіями разсѣевающими въ мірѣ семена деспотизма, и ты этимъ: сдѣлаешь хоть что нибудь для свободы. Учась, мы копимъ силы бороться со зломъ. Франція могла бы давно найти свой путь, еслибъ система нашего образованія не была разсчитана на то, чтобы лишать гражданъ способности думать и желать за самихъ себя. Я именно въ этомъ вижу главнѣйшій источникъ нашего безсилія. Намъ нечего говорить про турокъ. Мы въ тысячи разъ болѣе фаталисты чѣмъ они; мы поклоняемся удачѣ, мы безпрекословно покоряемся всѣмъ политическимъ переворотамъ; мы лобызаемъ цѣпи власти, даже тогда, когда онѣ наложены руками невѣрныхъ. Болѣе независимые изъ насъ протестуютъ своимъ отчаяніемъ, они отворачиваются въ мрачномъ уныніи отъ всего, что происходитъ, какъ будто кто либо имѣетъ право отчаяваться въ своемъ вѣкѣ, въ своей странѣ. Когда зло существуетъ, долгъ, величіе человѣка въ борьбѣ съ причинами зла. Уйти въ себя, создать свой собственный міръ, затаить въ немъ глубоко свои убѣжденія и съ высоты его взирать съ презрѣніемъ на людей и свое время, если и можетъ быть удѣломъ честнаго гражданина, то только въ томъ случаѣ, когда онъ употребилъ на борьбу послѣднее оружіе, положилъ на нее послѣднюю силу.
Помнишь ли ты слова Ювенала: sed victis arma supersunt. Оружіе, остающіеся у побѣжденной націи -- слово, гласность, нравственное сопротивленіе. Граждане никогда не будутъ порабощены пока сами не подчинятся своему порабощенію. Можно въ одну ночь сдѣлать coup d'état, лишить ихъ правъ гражданства, сослать тѣхъ, кто не нравится правительству, напугать трусовъ, обольститъ легковѣрныхъ -- все это не есть еще окончательное порабощеніе общества силой. Нѣтъ, пока еще не заглушено въ человѣкѣ сознаніе его достоинства. Общество свободное, общество будущаго растетъ и развивается день ото дня даже подъ мракомъ деспотизма, крѣпчая пріобрѣтаемымъ знаніемъ и чувствомъ справедливости, которое выработывается изученіемъ истины, всѣми силами, которыя наука похитила у природы. Общество рано или поздно восторжествуетъ надъ насиліемъ.
Разумѣется не каждый человѣкъ родится политическимъ дѣятелемъ; изъ тѣхъ которые родятся, многимъ не придется вовсе играть роль въ политикѣ; для этого нужно кромѣ таланта, подготовка, призваніе и благопріятныя обстоятельства; но каждый человѣкъ имѣетъ право и долженъ заботиться объ интересахъ своего времени, своей страны и ясно сознавать эти интересы. Мое прошлое, мои мнѣнія не обязываютъ тебя ни къ чему; каждое поколѣніе призвано дѣлать свое дѣло и должно сообразовать свою дѣятельность съ потребностями общества. Но помни, что недостаточно нападать на отжившія учрежденія чтобы ихъ разрушить; нужно чтобъ наука обнаружила ихъ ложь и ничтожество.
Если ты хочешь побѣдить своихъ противниковъ будь честнѣе и просвѣщеннѣе ихъ. Во времена упадка всѣ жалуются на болѣзни, которыми заражено общество: нравственную спячку, эгоистическое равнодушіе, идіотическую покорность силѣ обстоятельствъ; но эти болѣзни не происходятъ ли отъ тѣхъ, кто на нихъ жалуется. Не способствуетъ. ли каждый добровольнымъ молчаніемъ и пассивностью общему паденію? Въ такое то время независимымъ и дѣятельнымъ личностямъ и слѣдуетъ плыть противъ теченія, высоко держа свое знамя въ рукахъ.
   

ЭПИЛОГЪ.

Докторъ Уарингтонъ своей женѣ.

Лондонъ 15-го Мак. 18...
Вчера я присутствовалъ, милый другъ, на семейномъ праздникѣ, данномъ докторомъ Эразмомъ и его женой въ честь совершеннолѣтія сына. Насъ было около двѣнадцати друзей. Не смотря на самую оживленную радость гостей, было что то торжественное въ этомъ праздникѣ? За дессертомъ начались тосты по обычаю нашей старой Англіи. Эразмъ всталъ и взволнованнымъ голосомъ предложилъ выпить за здоровье своего сына Эмиля. Никогда еще онъ не былъ такъ краснорѣчивъ, какъ въ этотъ разъ; онъ говорилъ объ обязанностяхъ молодаго человѣка къ обществу, объ образованіи юношества которое должно быть дѣломъ жизни каждаго изъ присутствовавшихъ, о новомъ времени, требующемъ отъ мыслителя самоотверженія, знанія, основаннаго на опытѣ и пр. и пр.
Я не могу передать тебѣ впечатлѣніе его родительскаго привѣтствія, которое имѣло еще то важное достоинство, что не смотря на все свое краснорѣчіе, не походило на приготовленную рѣчь.
Всѣ взгляды въ это время были обращены на Эмиля. Со времени его возвращенія въ Англію, ты могла бы оцѣнить здравость ума и обширность познаній этого молодаго человѣка. Съ большимъ тактомъ и скромностью благодарилъ онъ друзей отца, принявшихъ. участіе въ этомъ скромнымъ домашнемъ праздникѣ. За тѣмъ обращаясь къ общимъ разсужденіямъ, онъ въ ясныхъ и точныхъ. выраженіяхъ объяснилъ тотъ путь, по которому онъ надѣялся идти всю жизнь. Слушая его чувствовалось, что все сказанное имъ вполнѣ продумано и искренно.
Тосты слѣдовали за тостами, и общество хотѣло уже встать изъ за стола, какъ вдругъ обращаясь къ матери и отцу, Эмиль объявилъ, что онъ имѣетъ сообщить имъ новость; легкая краска выступила на его лицѣ, на которомъ выражалась неизмѣнная рѣшимость.
Представь мое удивленіе и удивленіе нашихъ друзей, когда онъ объявилъ скромно но твердо, что наканунѣ далъ слово Долоресъ.
"Смѣю ли я надѣяться, прибавилъ онъ, обращаясь къ отцу и матери, что вы оправдаете мой выборъ".
Щеки прелестной молодой дѣвушки покрылись яркой краской, опущенный взоръ блеснулъ слезою радости подъ длинными черными рѣсницами. Мать Эмиля вмѣсто отвѣта, бросилась на шею сыну; она задыхалась отъ радости и счастія. Эразмъ также растроганный, но болѣе владѣвшій своими чувствами, отвѣтилъ спокойно и просто. "Такъ какъ ты ее любишь, она моя дочь" и онъ обнялъ это прелестное дитя.
Въ минуту этой трогательной сцены, двойной ударъ молотка въ двери встревожилъ всѣхъ присутствовавшихъ. Это былъ почтальонъ съ письмомъ. Письмо пришло издалека, что было видно по цвѣту конверта. Эмиль, которому было адресовано письмо, попросилъ дозволеніе распечатать его, такъ какъ онъ сейчасъ же узналъ по почерку что оно отъ Купидона. Дурнымъ англійскимъ языкомъ -- языкомъ негра славный африканецъ поздравлялъ Эмиля съ днемъ его рожденія и желалъ ему "много счастія въ этотъ день".
Онъ сообщалъ хорошія новости. Благодаря трудолюбію его и жены, земли Лолы обработываются превосходно и составятъ для нея значительное приданое. Я радуюсь счастью нашихъ друзей; но огорчаюсь мыслью, что они насъ оставляютъ. Этотъ годичный обѣдъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и прощальнымъ обѣдомъ. Они возвращаются во Францію, куда призываютъ ихъ послѣднія политическія событія и любовь къ свободѣ.
Мои лучшія желанія напутствуютъ ихъ. Я помню послѣднія слова, которыя Эразмъ сказалъ пожимая намъ руки, "пусть каждый изъ насъ, воскликнулъ онъ торжественнымъ голосомъ, старается сдѣлать изъ своего сына человѣка свободнаго, и тогда мы подрѣжемъ въ самомъ корнѣ зло, отравляющее жизнь современнаго общества"...

0

22

«Каторга и ссылка» М.К. Цебриковой

Иванов Александр Александрович

Изучение истории политической ссылки и каторги в Сибирь в императорской России являлось делом сугубо мужским. Трудно понять, почему. То ли тема такая «тяжелая» и безрадостная, или по другой причине, но исследователей-женщин у нее практически нет. Женщины-революционерки – Е.К. Брешко-Брешковская, В.Н. Фигнер, М.А. Спиридонова и некоторые другие – оставили нам лишь яркие воспоминания о том периоде движения, который у каждой, как правило, заканчивался схоже – пропагандистский кружок, арест, долгое следствие, суд, путешествие в Сибирь, Кара или Мальцевская тюрьма, поселение среди нечутких к революционному слову сибиряков. Однако в богатой мужскими именами историографии темы есть все-таки яркий женский образ – Мария Константиновна Цебрикова (1835–1917).

Ее имя было хорошо знакомо читающей России. Мария Константиновна была известным в свое время общественным деятелем, борцом за равноправие российских женщин, талантливым литературным критиком и публицистом, активным сотрудником «Отечественных записок». Она была хорошо знакома с В.В. Берви-Флеровским, с членами кружка «чайковцев», которые в 1873 г. издали и в дальнейшем активно использовали в пропагандистских целях ее рассказ «Дедушка Егор».

В 1889 г., испытывая сильнейшую внутреннюю потребность что-то поменять в стране, и будучи противницей заговоров и террора, «уносящего», как она считала, «лучшую молодежь», Цебрикова опубликовала свое знаменитое открытое письмо Александру III, за что, конечно же, была наказана административной ссылкой в Вологодскую губернию. К письму была подготовлена обширная статья под названием «Каторга и ссылка», изданная за границей при непосредственном участии автора. Остановимся на этом документе подробнее.

Основой для написания статьи послужили две переплетенные тетради писем политических ссыльных, доставленные автору через «Красный Крест». Извлечения из писем, а также обширнейшие авторские комментарии, и составляют основное содержание брошюры, делая ее, помимо прочего, ценным источником по истории политической каторги и ссылки в Сибирь. (Далее анализируется по: Цебрикова М.К. Каторга и ссылка. – Спб.: Библиотека «Светоча». – 1907. – №27. – 48 с.).

Все письма относятся к 1890-му году. По всей видимости, автор долгое время скрывала их, не теряя, однако, надежды когда-нибудь придать огласке. «Будущий историк, – пишет Цебрикова, – найдет в этих письмах картину нашего мрачного времени. В ней он отведет видное место каторге и ссылке, потому что в той и другой, как в наиболее остром и болезненном проявлении нашей общественной неурядицы, всего рельефнее и ярче проступают беззакония и произвол бюрократической анархии, слепота и отсутствие политического смысла наших государственных людей, подрывающих порядок, который они мнят охранять». (Указ. соч. С. 19)

Итак, автор считает политическую ссылку «наиболее острым и болезненным проявлением нашей общественной неурядицы». Не только охранительной или карательной мерой, а прежде всего проявлением общественной неурядицы. Определяя таким образом политическую ссылку, она обвиняет в ее существовании не только государство, но и, на наш взгляд, часть общества, избравшую для борьбы с правительством крайние меры. Это позволяет сделать предположение о политическом credo автора – по всей видимости, она разделяет доктрину левой части партии конституционных демократов или народников «земского», либерального толка.

Автор сразу же оговаривается: она не ставит в своей брошюре задачи рассмотреть «теоретические основы» политической каторги и ссылки. Для нее каторга и ссылка – прежде всего мера охранительная. Государство имеет право и должно защищаться. При этом «меньшинство, хотя бы во имя блага народа, не имеет права прибегать к насильственным и кровавым мерам с целью переворота, когда масса способна только сносить гнет с глухим недовольством». (Там же. С. 6)

Как видим, автор хотела бы остаться где-то в центре между двух крайних направлений – жестокостей правительственной ссылки с одной стороны и экстремизмом «меньшинства», прибегнувшего в годы революции «к крайним мерам», с другой.

Такая позиция не мешает, а скорее помогает автору сформулировать цель статьи – «держась твердо почвы фактов, доказать одно, что ссылка и каторга за политические преступления в сущности только месть русского правительства, месть жестокая и беспощадная, но вовсе не целесообразная мера оградить свою неприкосновенность и упрочить порядки самодержавия». (Там же. С. 6)

Позицией автора определяется и еще одна особенность статьи. Ее работа распадается на две практически равные части – критику государственного курса применения политической каторги и ссылки, и здесь же попытку дать объективную оценку внутреннего состояния самой ссылки. Посмотрим, как автор решает обе задачи.

Критика государственной политики начинается с призыва к читателю сделать анализ политической преступности. Только в России, говорит автор, такой высокий процент противников «образа правления и общественного строя». Тому есть, конечно же, объективные причины. В бόльшей мере – это прямой результат ненормальности всего государственного и социального строя. Но процент этот раздут привлечением к делу «по пустейшим поводам». (Там же. С. 9).

Итак – «раздувание» политических дел как неумение и нежелание государства идти на компромисс с общественными силами. Автор пишет, что поводом к аресту и административной высылке мог быть простой листок, взятый из любопытства, «из похвальбы». Отсюда – массовые ссылки в Сибирь молодежи, «почти детей», так до конца и не уяснивших, в чем же заключается их вина.

Жестокость правительства, по мысли Цебриковой, многократно усиливается в местах ссылки чиновниками политической полиции и тюремного управления. Их невежество и недобросовестность приводят к тому, что политические ссыльные в Сибири оказываются, по существу, совершенно незащищенными. Их права не соблюдаются, жалобы не попадают по месту назначения – кто же из начальства, – спрашивает автор, – даст ход жалобе на себя?

Ее поражает возможность ссылки не только по «раздутым» делам, но и за пропаганду идей, ставших во всем мире давно достоянием не политики, а философии и истории. За чтение книг Лассаля фабричным рабочим, например, можно было получить 12 лет каторжных работ. И это в стране, позиционирующей себя просвещенной европейской державой!

В таком же ключе автор подвергает критике и другие стороны ссылки. Например, поводом к административной ссылке может служить не нарушение закона, а простое бытовое предубеждение к преступнику или личная неприязнь какого-либо чиновника. При этом дальнейшая участь подследственного может зависеть от одного-двух сфабрикованных писем или же простого доноса.

Но главный недостаток политики каторги и ссылки Цебрикова видит не в отдельных нарушениях закона или порядка применения охранительных мер. Основная ошибка правительства, по ее мнению, заключается в том, что, ссылая и назначая в каторжные работы, оно приумножает ряды своих противников. На смену одного приходят сотни, при этом, в обществе падает вера в правительство и, наоборот, популярность ссылки возрастает. Дальнейшее продолжение политики каторги, следовательно, не только губительно, но и преступно.

Необходимо подчеркнуть, что Цебриковой небезразлична дальнейшая судьба Российского государства. Создается впечатление, что автора больше волнует престиж правительства, падение его популярности в зависимости от новых высылок «неблагонадежных». «Курс наш падает после каждой крупной политической облавы, – пишет автор. Правительства Запада считают, что такое огромное количество политических преступников – свидетельство того, что российское правительство падет не сегодня, так завтра». (Там же. С. 15).

Местоимение «наш» является ключевым в цитате. Возникает закономерный вопрос, что дороже автору статьи: политические ссыльные, осужденные на каторгу в Сибирь «по пустякам», или же реноме правительства, пытающегося непопулярными мерами остановить в стране леворадикальную деятельность части общества? А может быть, статья не о политической ссылке, а о заслуживающем снисхождения правительстве, вся беда которого лишь в неумной и недальновидной охранительной политике? Пусть это правительство страдает «слепотой» и отсутствием здравого политического смысла, но его еще можно и нужно спасти. Может быть, своевременно изданной статьей о каторге и ссылке?

Подводя итоги изъянам государственной политики каторги и ссылки, автор отмечает, что для правительства пропали даром уроки истории, «ведь чувство глубокой и жгучей жалости к ссыльным и каторжанам может вызвать у простого человека только одно – ненависть к самодержавию». Будущее мрачно, и само правительство, заключает автор, делает для приближения его более, чем революционеры. На стороне врагов правительства нравственная мощь, и государство усиливает ее каторгой и ссылкой. (Там же. С. 47).

Надо констатировать, что поставленная задача – показать нецелесообразность каторжной политики – автором выполнена блестяще.

Работа Марии Константиновны интересна и тем, что в ней дается собирательный портрет самой сибирской политической ссылки. Цитируя письма, автор подчеркивает материальные трудности ссыльных – отсутствие денежных средств, неустроенность этапов, произвол конвойных команд, холод и болезни. Хорошо заметно, что она сострадает несчастным, сочувствует их готовности к самопожертвованию. Но читаем дальше: «на место загнанных в тундры Сибири, – пишет Цебрикова, – являются новые враги, которых плодят фанатизм, озлобление, жажда подвигов». (Там же. С. 8).

«Фанатизм, озлобление, жажда подвигов» – это уже контуры социального портрета политической каторги и ссылки. В отношении к ней у Цебриковой – никакого пафоса и восторга, присущего части либеральной литературы. Именно в фанатизме осужденных видит она и одну из причин популярности в обществе революционной молодежи, готовой пойти на каторгу: «Кара не устрашает. Если являются кающиеся, то это или сломленные, или предатели. Они примыкают к правительству, но ему это авторитета не прибавляет. А между тем, год от года все крепче и шире вырабатываются предания каторги и ссылки, растет культ ее. Из пятнадцатилетней государственной преступницы вышла Засулич – пример, какой пропагандой крови служит каторга и ссылка». (Там же. С. 8).

Столь же «пагубно», по мысли автора, влияет политссылка и на жителей Сибири. Они видят этапы, общаются со ссыльными, замечают, что это не страшные преступники, их нет нужды бояться, при этом, постепенно проникаются сочувствием к ним. У крестьян, предостерегает автор, создается опасное для правительства убеждение, что эти люди «жалели народ» и только за это пострадали. Характеризуя облик политической ссылки, М.К. Цебрикова пишет не только о ее тяжелом материальной положении, но и подчеркивает отдельные факты морального разложения. При этом автор пишет о «разъедающей тоске, о накапливающемся озлоблении», о пьянстве. Спиваются, – констатирует она, – сотни и тысячи людей. Ссылка при этом из меры охранительно-исправительной превращается в меру развращающую.

Единственным средством от всех социальных болезней ссылки Цебрикова считает труд. «Труд – есть здоровое отвлечение от разъедающей тоски, в которой копится озлобление». Надо давать полную свободу заработка, утверждает она. Помимо чисто прагматического значения, труд, по мысли автора, выполняет и «нравственную» функцию: «поднимает культуру пустынных углов».
по «ложному доносу» или просто по «недоразумению» молодые люди. Есть среди них и фанатики, утверждает автор, но большинство ссыльных составляют вчерашние студенты или гимназисты, которые только в ссылке становятся врагами государства. Трудно не согласиться с автором.

0

23

М.К. Цебрикова

Наши бабушки (по поводу женских характеров в романе "Война и мир").

Новый роман Л. Толстого "Война и мир" публикою жадно читается и раскупается, но в журналистике он не поднял того шума, какой поднимало в недавнее время каждое замечательное произведение. Автор не затрогивает в романе своем ни одного из насущных вопросов, он не проповедник и не гонитель того или другого современного направления, - он рисует нам картину русского общества в начале нынешнего столетия; вот отчего новый роман, не возбуждая горячей полемики, мог дать место нескольким критическим заметкам о большей или меньшей степени красоты и поэзии картин и исторической верности да нескольким характеристикам некоторых лиц. Оставив в стороне громкие события того времени и брожение общества, кидавшегося от скептицизма Вольтера в туманные созерцания масонства, мы намерены заняться более скромной задачей - женскими характерами, которые встречаются на страницах романа.

Ни один роман не может обойтись без героини. Много было написано романов, много изображено героинь самых разнообразных характеров, со всевозможными оттенками, и наивных детей, так очаровательных в своем незнании жизни, которую они украшают, как прелестные цветы, и практических женщин, понимающих цену благам мира и знающих, какими средствами достигнуть их в единственно доступной для них форме - выгодной партии, и кротких, нежных созданий, назначение которых любовь, готовых игрушек для первого встречного, кто скажет им слово любви, и коварных кокеток, в свою очередь безжалостно играющих чужим счастьем, и безответных страдалиц, безропотно угасающих под гнетом, и сильных, богато одаренных натур, все богатство и сила которых тратится бесплодно; и, несмотря на это разнообразие типов и несчетное количество томов, в которых нам изображали русскую женщину, нас невольно поражает однообразие и бедность содержания. Напрасно станем мы искать тех светлых, прекрасных образов женщины, которые встречаются на страницах иностранных литератур, женщин, умевших раздвинуть тесные рамки, в которые они были поставлены условиями общества, и выйти в широкий мир мысли, науки, деятельного добра. Роль русской женщины очень скромна и ограничена. Она является во всем блеске и обаянии молодости и красоты, приковывает внимание читателя своею любовью к герою и тою, которую внушает ему, и за исключением описаний ее чувств, нежных сцен, объяснений, свиданий она постоянно стушевывается за ним; оканчивается ли любовь счастливым браком или обрывается внезапной катастрофой, роль женщины окончена, и автору не остается ничего другого, как свести ее со сцены. Она является еще сестрой, матерью, дочерью, но тогда уже не героиней, а второстепенной личностью, потому что в таком случае интерес, возбуждаемый ею, несравненно слабее, в описании ее тихой привязанности нет места для тех поэтических картин и горячих красок, которые могут увлечь читателя. Не раз писатели, сознавая эту бедность и ограниченность, пытались создать нам идеал русской женщины, но так как смертные лишены возможности создавать из ничего, то все эти попытки оказывались безуспешными. Гоголь в своей Уленьке дал нам бледный призрак. Ольга в "Обломове" и Елена в "Накануне" - несомненно, живые личности, но дальше сознания неудовлетворенности жизни и тоски по чему-то лучшему, но безыменному, они не идут; при первом слове мужа, что так должно быть, Ольга покоряется, а Елена уходит за любимым человеком, что русские женщины всегда умели делать. В последние годы некоторые писатели, в свою очередь, захотели дать нам свои идеалы, но и эти идеалы постигла та же участь, что Уленьку; и как редкие исключения женщин, умевших подняться над уровнем потребностей и способностей своего пола, служившие им образцами, не могут составить еще знакомый, резко определившийся тип, пустивший глубокие корни в жизни, так и эти копии с них - лишь неясные очертания, которые не могут сложиться в образы, полные жизни. Когда редкие исключения станут типом, тогда явятся и эти образы женщины, но это покамест только желанное будущее.

Л. Толстой не пытается создавать идеалы; он берет жизнь, как она есть, и в новом романе своем выводит несколько характеров русской женщины в начале нынешнего столетия, замечательных по глубине и верности психологического анализа и жизненной правде, которою они дышат. Мы видим, что это живые женщины, что так именно они должны были чувствовать, мыслить, поступать, и всякое другое изображение их было бы ложно; мы не можем не признать в них своих близких кровных, одним словом наших бабушек. Из всех женщин, встречающихся в романе, особенно выдаются: княгиня Болконская, невестка ее княжна Марья и Наташа Ростова...

Маленькая княгиня Болконская одна из самых очаровательных женщин в Петербурге; когда она говорит, беличья губка ее так грациозно притрагивается к нижней, глазки ее так светлы, детски-капризные выходки так милы, кокетство так игриво: обо всем этом необходимо упомянуть, потому что в этой губке, глазках, выходках и кокетстве - вся маленькая княгиня. Она один из тех прелестных цветков, назначение которых украшать жизнь, одна из тех милых детей-куколок, для которых жизнь - сегодня бал у одной княгини, завтра раут у другой, толпы поклонников, наряды, болтовня о последнем спектакле и анекдот при дворе да легкое злословие о фальшивых зубах одной графини и волосах другой. Никогда ни одна серьезная мысль не мелькнула в этих светлых глазках, ни один вопрос о значении жизни не слетал с этой мило приподнятой губки. Этот прелестный цветок перенесен из взрастившей его теплицы и украшает собою жизнь князя Андрея Болконского, это дитя-куколка - жена и готовится быть матерью. В князе Андрее автор желал представить одного из лучших людей своего времени. Он честолюбив, но не мелким честолюбием, отличия и власть для него не цель, а средство сделать что-либо истинно великое; он отказывается служить в штабе, где занял бы одно из самых видных мест в армии, но сражается в рядах, потому что именно там решается настоящее дело; он принимает деятельное участие во всех преобразованиях того времени и даже критически относится к ним; он из первых обращает крестьян своих в вольных хлебопашцев, хотя руководится при этом вовсе не понятиями о правах человека и сознанием угнетенного положения народа, но сознанием глубоко растлевающего влияния неограниченной власти одного человека над другим на самих помещиков, - сознанием, невольно напоминающим нам прискорбие Митрофанушки о том, что матушка его устала, колотя батюшку. Князь Андрей - человек мыслящий; он привык останавливаться перед каждым явлением жизни, отдавать себе отчет в каждом впечатлении и доводить это даже до болезненности, и этот человек - муж очаровательного ребенка-куколки. Как это случилось, нам не говорит автор. Вероятно, он, как и всякий смертный, увлекся игривым кокетством хорошенькой куколки и благодаря романтическому духу времени украсил свое увлечение громким именем любви, нашел смысл в этой детской болтовне и смехе, в этих хорошеньких глазках много чувства и мысли и вообразил, что эта куколка есть именно подруга, созданная для него. Разумеется, он не замедлил убедиться в своей ошибке. Мы застаем их через полгода после свадьбы. Хорошенькая куколка и после замужества осталась тою же хорошенькой куколкой. Близость с таким человеком, как князь Андрей, не принесла решительно ничего маленькой княгине. Она и с мужем выделывает те милые штучки невинно-игривого кокетства, как и с идиотом Ипполитом Курагиным; муж обращается с нею с холодной вежливостью, как с посторонней женщиной. Он тяготится жизнью, в которой нет простора его силам, мечтает о славе, о подвигах, а она пристает к нему с упреками, отчего мы женщины всем довольны и ничего не хотим; он собирается ехать в армию, потому что война - единственно доступный ему путь к его целям, а она плачет тоном обиженного ребенка, зачем он покидает жену свою в таком положении, - и без того, при помощи ее дяди, он мог бы устроить себе блестящую карьеру и быть флигель-адъютантом! Разлад между ними растет, страдают оба. Страдает маленькая княгиня, насколько может страдать, когда забудет о балах, поклонниках и придворных новостях; она все-таки любит своего мужа, насколько ее маленькое сердечко способно любить, как любила бы всякого прекрасного молодого человека, который бы сделался ее мужем. Избалованная светом, вероятно, избалованная дома, как все хорошенькие невесты, привыкшая к поклонению, к обожанию, она ожидала того же от мужа, она оскорблена его холодностью и пренебрежением. "За что ты ко мне переменился, я ничего тебе не сделала", - упрекает она. И в самом деле, за что ему было меняться к ней. Глазки ее так же светлы, кокетство так же мило игриво, беличья губка ее, все так же грациозно слетая, притрагивается к нижней, она по-прежнему очаровательна, поклонники ее беспрестанно уверяют ее в том, - за что же мужу не любить ее, особенно теперь, когда она приобретает новые права на любовь его, готовясь быть матерью его ребенка? Никогда не понять этого ее хорошенькой головке. Князь Андрей, как натура впечатлительная и нервная, страдает несравненно более; каждая детски-капризная выходка, каждая игриво-кокетливая штучка жены действует на него раздражительно до боли, как раздирающая фальшивая нота на музыкальное ухо, пустота и ничтожество жены составляют несчастие его жизни и в одну из тех минут, когда человек чувствует неодолимую потребность высказаться, вызывают у него следующую горькую филиппику против женщин. "Эгоизм, тщеславие, тупоумие, - вот женщины, когда они показываются, как они есть", и следующий совет приятелю: "Никогда не женись, брат, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, которую ты выбрал, пока не увидишь ее ясно. Женись стариком никуда не годным, а то пропадет все, что есть в тебе хорошего и высокого, все истратится по мелочам".

Из этих слов видно, что князь Андрей считает любовь чем-то вроде темной воды, застилающей зрение, и роковой неотразимой силы, переворачивающей всего человека. "Если ты ждешь от себя что-нибудь впереди, - продолжает он свои жалобы, - то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя закрыто все, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с лакеем и идиотом". Мудрено понять, почему неудачная женитьба могла закрыть для князя Андрея все, чего он мог ждать от себя впереди, а он сам и все знавшие его ждали многого. С неудачной женитьбой для него закрывалась одна сторона жизни - любви, семейного счастья; любовь и счастье необходимы человеку, любовь поддержит его в минуту утомления, придаст ему силы на труд и борьбу, но она далеко не все в жизни, и если неудачная женитьба закрыла для князя Андрея эту радостную сторону жизни, то не могла же она закрыть остальных - полезную деятельность, науку, славу. Еще мудрее понять, почему неудачная женитьба могла погубить в князе Андрее все, что было в нем хорошего и высокого, или все, что есть хорошего и высокого в человеке, все, что составляет его нравственное достоинство? Такая жалоба могла бы вырваться у человека дюжинного, которому недоступны никакие другие стороны жизни, кроме тесного мира семейных радостей и печалей, но она совершенно неуместна и непонятна в таком человеке, как князь Андрей. "Гостиная, сплетни, балы - вот тот мир, из которого я не могу выйти", - жалуется он далее. Но почему же? Если жена его не могла жить без этого мира гостиных, сплетен и балов, то разве она не могла жить в них без него? Стеречь жену было бы недостойно его самолюбия, да и напрасно; он сам сознавал, что жена его "одна из тех редких женщин, с которыми муж может быть спокоен за свою честь": маленькая княгиня не заразилась нравственною распущенностью своего круга, блестящей представительницею которой была великолепная красавица Элен Безухая; увлечься сильным чувством к человеку, способному внушить его, не могло ее кукольное сердечко, не то она поняла и оценила бы мужа, и ей незачем было бы далеко искать. Что же могло заставить князя Андрея тратить так много своей жизни в этом так презираемом им мире гостиных, сплетён и балов, и по целым часам показывать там свою пренебрежительную усмешку и скучающее отчасти напускной скукой лицо? А вот что: хорошенькая женщина, окруженная поклонниками, неизбежно делается предметом сплетен, и князь Андрей, презирая на словах этот мир гостиных, балов и сплетен, на самом деле преклонялся перед его законами - его имени не должна была коснуться ни малейшая сплетня. Ради этого, уезжая в армию, он поступает с женой совершенным деспотом: отвозит беременную женщину к отцу своему, которого та страшно боится, разлучает с ее друзьями, привычками, чтобы избавить ее от ухаживания идиота Ипполита, к которому почти ревнует, несмотря на свою уверенность в жене. Маленькая княгиня, насильственно вырванная из родного ей мирка, скучает невыносимо в деревне, хотя сознание, что она готовится быть матерью, могло бы открыть ей другой мир ощущений, надежд, мыслей, который не одного ребенка превращал в женщину. Автор часто упоминает о ее счастливом спокойном взгляде беременной женщины, который смотрит внутрь себя, но взгляд этот не отражает ни одной разумной мысли об ожидающих ее обязанностях, ни тревоги о том, достойна ли она их: ни одно слово, доказывающее это, не срывается с ее теперь неграциозно оттянутой беличьей губки; она даже сердится на свое положение, когда приезд светского красавца напоминает ей о ее родном мире гостиных, успехов, поклонников и она, как "боевой конь, заслышавши трубу", готовится предаться привычному галопу кокетства, и чувствует, насколько оно мешает ее милым ребячествам и игриво-кокетливым выходкам. Даже в минуту разрешения, к которой она могла бы приготовиться, она остается тем же жалким ребенком: она пугается и плачет детски-капризными и даже несколько притворными слезами, умоляя всех разуверить ее, что это не то, "нестрашное, неизбежное то". Она умирает в родах. Муж возвращается с воскресшим чувством любви к куколке-жене. Истекая кровью на Праценских высотах и чувствуя смерть над собой, разочарованный в своих мечтах о славе, князь Андрей вдруг почувствовал, что жизнь дорога ему, и дорога именно семьей и женой. Отдаление сглаживает черные тени и угловатости предметов, все представляется в смягченном виде, все, что больно терзало нас, перестает раздражать нас, и мы можем спокойнее и потому беспристрастнее отнестись ко всему; тем сильнее это чувство, когда смерть грозит навсегда скрыть все от наших глаз; тут уже беспристрастно-спокойное отношение переходит в любовное; перед мраком открытой могилы мы видим одни светлые стороны предметов, как бы незначительны они ни были, и забываем остальные - это весьма естественное следствие живучести человека, отвращение природы его к уничтожению, заставляющее жизнь цепляться за соломинку, лишь бы только поддержать последнюю искру. Под влиянием этого чувства и князь Андрей захотел жить для своей жены, этой пустой, ничтожной женщины, которой не хотел поручить воспитание сына (для дочери - эта пустая, ничтожная женщина была вполне прекрасной воспитательницей), и его собственная холодность и пренебрежение к куколке-жене показались жестокими и несправедливыми. Он возвращается с твердым намерением загладить все, но застает жену при последнем издыхании и читает на безжизненном и прелестном личике ее следующий упрек: "Ах, зачем вы это, и что вы это со мной сделали? Я никому зла не сделала". Князь Андрей глубоко потрясен и чувствует, что виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Тяжело должно лечь на совесть каждого человека сознание, что он заставил страдать другого, хоть бы ребенка, тем более, когда этот ребенок был близок и дорог ему; но князь Андрей обладает особенной способностью мучить себя; он тоскует целые годы, воображает, что все счастье в жизни погибло для него, в нем даже совершается нравственный переворот: из скептика он делается верующим. "Не то убеждает, - говорит он своему другу, масону Безухому, приводившему ему разные умозрения и доводы, - а то, когда чувствуешь, что оскорбил близкое и дорогое существо, и знаешь, что ничем загладить нельзя; заглядываешь и видишь это страшное - там ничего". Такой переворот в человеке, как князь Андрей, могла бы еще произвести смерть существа, с которым он был бы связан крепкой связью понимания и любви, с которым он бы привык делить каждое чувство и мысль. При жизни жены он, как скептик, не мог чувствовать себя связанным с нею религиозными узами брака; как человек, проникнутый семейным началом, он мог чувствовать к ней род привязанности как к женщине, носившей его имя, и матери его ребенка; но все эти связи не крепкая живая связь чувства, все это привито к человеку извне; разрыв их не заставит сердце дрогнуть мучительной болью, - оставалось только влечение мужчины к хорошенькой женщине, отдавшей ему свою молодость и свежесть, с чего же было взяться вдруг годам тоски, как могла смерть куколки произвести такой переворот? Под влиянием своей нервной, впечатлительной натуры, еще слабый от вынесенной болезни и недавней раны, князь Андрей на лице умершей жены читает целую повесть глубоких затаенных страданий, которых маленькая княгиня никогда не была способна перечувствовать. Она весьма естественно огорчалась холодностью мужа, его обидным пренебрежением, чувствовала себя оскорбленной, но по-детски, мимолетно, и, вспыхнув немножко, она через минуту готова была в сотый раз так же звонко смеяться, рассказывая о фальшивых зубах одной графини, о волосах другой. Она любила своего мужа; но балы, наряды и успехи в свете столько же; и если б ей пришлось выбирать между мужем и всем этим, она была бы еще несчастнее, лишившись всего этого, чем любви мужа. Не в холодности и отчуждении своем к жене должен был упрекать себя князь Андрей: она была естественным, невольным и потому вполне законным следствием ничтожества самой маленькой княгини; но в том, что он позволил себе увлечься ею, связав ее с собой и лишив ее возможности счастья с другим человеком по плечу ей, который мог бы восхищаться ее милым ребячеством, игриво-кокетливыми выходками и был бы первым из ее поклонников в свете. Зачем вы выбрали меня, когда не могли любить такой женщины, как я? Я не обещала вам ничего, я ничего не знала, а вы, вы умный человек, вы, у которого есть и опыт, и знание жизни и людей, зачем же вообразили, что я могу быть той женой, которая нужна вам, обещали мне любовь и счастье для того, чтобы потом с презрением оттолкнуть меня - вот тот упрек, который князь Андрей должен бы был прочесть на лице умершей жены и которого маленькая княгиня не умела в жизни высказать так сознательно. Останься в живых маленькая княгиня, - после первых радостей свидания жизнь их пошла бы прежним порядком. Темные тени и угловатости, смягченные отдалением, выступили бы снова, по-прежнему ее милое ребячество и игривое кокетство стали бы коробить до боли князя Андрея; разве что под влиянием предсмертного раскаяния и чувства к ней как к матери своего ребенка он стал бы искуснее скрывать свое пренебрежение к хорошенькой куколке-жене и бросать ей в подачку снисходительную ласку; но женщину, хоть бы и такую куколку, как маленькая княгиня, трудно провести на этот счет, и, снова надувая сердито беличью губку, маленькая княгиня детски-капризным голосом стала бы упрекать мужа за то, что он не любит ее, и удивляться, отчего это мужчины ничем не довольны, а нам, женщинам, ничего не надо в жизни. И раскаяние князя Андрея, и любовь, воскресшая на Праценских высотах, - все изгладилось бы перед ежедневным всесильным влиянием жизни, перед теми неумышленными беспристрастными оскорблениями, которые неизбежно наносят друг другу люди совершенно разных характеров, понятий, связанные вместе неразрывными для них цепями. Но маленькая княгиня умерла, оставив по себе репутацию отлетевшего ангела, какую всегда оставляет для чувствительных душ каждая умершая молоденькая и хорошенькая женщина, если она только не положительно ведьма, а в многочисленных поклонниках своих - воспоминание о прекрасном цветке, скошенном так рано безжалостною рукою смерти. Но мы, увы, настолько жестокосердны, что не можем признать эту руку слишком безжалостной.

Некрасивая сестра князя Андрея, княжна Мария Болконская, не похожа на свою куколку-невестку - это натура, при всей ее ограниченности, несравненно более глубокая и симпатичная; она не может удовлетвориться блестящей внешностью, даже если бы она была хорошенькая; наряды, выезды, балы, успехи в свете не могли бы наполнить ее жизнь; ей нужно другое, лучшее, сознание исполненного долга, свое дорогое святое, к чему привязаться. Для нее невозможна одна жизнь - жизнь сердца, которую столько мыслителей и поэтов считают единственно доступной для женщины. Автор часто упоминает о мысли, светившейся в прекрасных лучистых глазах ее, но именно мысли и нет в жизни княжны Марьи. Робкая и покорная, как все ограниченные натуры, она живет жизнью безграничной преданности и самоотвержения, она умеет только любить и безответно покоряться. Ум ее совершенно не развит, хотя она и имела случай получить такое воспитание, какое не получали другие девушки в ее время. Отец ее, один из замечательнейших людей века Екатерины, сам воспитывал ее, но, резкий, нетерпеливый, он запугал и без того не блестящие способности ее, и учение было для княжны Марьи одним из многочисленных мучений ее жизни. Когда ум спит, тем сильнее потребности сердца. Но некрасивая наружность княжны Марьи, непривлекательность которой она преувеличивает себе, делает для нее невозможною любовь мужчины и семейное счастье. Она видит в этом перст Божий, начертавший ей ее путь в жизни, и заглушает в себе малейшую мечту о счастье, как дьявольское наваждение: "моя жизнь есть жизнь самоотвержения и любви", - говорит она, и свою жажду любви переносит на немногих близких людей, отца, брата, племянника, и всю жизнь свою отдает им, но самоотвержение ее бесплодно, и любовь ее не приносит ей самой ничего, кроме страданий. Она страстно обожает отца и страдает. Отец ее, влиятельный человек при Екатерине и сосланный при Павле в деревню, как и все честолюбивые и энергичные люди, осужденные на насильственное бездействие, тратит на пустяки свою потребность деятельности и административные способности, которые, не находя сродной им почвы, вырождаются в мелочной неумолимый деспотизм и самодурство. Все в доме преклоняется перед его железной волей, все трепещет его взгляда, жизнь домашних должна идти, как хорошо устроенная машина, по указанному им пути. Деятельность - вот счастье, говорит он, и занят целый день; у него на все определенные часы; на точенье, постройки, занятия с дочерью, писание записок, - и он воображает, что делает дело, как белка в колесе воображает, что бежит. Он и дочери устраивает то же счастье. Княжна Марья безропотно сносит все: она не только не смеет жаловаться, она рада бы и не это снести, лишь бы обожаемый отец взглянул на нее с любовью, сказал ей ласковое слово; в любви своей к нему она доходит до полнейшего уничижения человеческого достоинства, до самого рабского подобострастия. Отец зовет ее дурой, упрекает в безобразии, и она не думает возмущаться; она не позволяет себе не только понимать недостатки отца, но нарочито отводит себе глаза, чтобы не видеть их; отец ее в минуту гнева бьет старого верного слугу, а она терзается одной мыслью, как держать себя прилично такому случаю: сохранить ли печальный вид, чтоб выказать сочувствие к дурному расположению отца и тем вызвать привычный упрек, что она вечно готова хныкать, или сделать вид, что ничего не замечает и тем, еще хуже, заставить подозревать себя в преступном равнодушии к огорчению отца. Когда выживший из ума старик со злобы на ненавистную ему женитьбу сына приближает к себе ловкую интриганку Бурьен, которая, пользуясь его слабостью, хочет выгодно обеспечить себя, она и тут упрекает себя в черных мыслях. И в награду за эту безграничную преданность, на которую уходят ее лучшие годы, она видит пренебрежение, холодность; она чувствует, что между нею и отцом никогда не будет той крепкой связи, как между им и ее братом; она сознает, что она для отца не более ничтожного винта в машине, что она нужна ему лишь для того, чтоб он мог положенные часы тратить с нею на уроки геометрии и видеть лицо ее на привычном месте, как необходимую принадлежность домашнего порядка, - и страдает. Она обожает брата и невестку и страдает за разлад их, причины которого не может понять; она страдает вдвойне, чувствуя, что, несмотря на всю любовь свою к брату, она ничем не может быть в его жизни, что у него есть свой мир идей, занятий, планов, в котором ей нет места; она страдает несчастиями брата, но она не может утешить его: она может только плакать с ним да указать ему тот путь, в котором она нашла утешение, которое не может утешить брата. Она страстно привязывается к племяннику, но любовь ее и самоотверженная преданность бесполезны и даже вредны для ребенка, а ей самой приносят новые мучения. Она терзается и за здоровье ребенка, и за его учение. Она сама учит его, но эта болезненная любовь усиливает ее раздражительность, неизбежное следствие ее жизни, гнета и страха; она, в свою очередь, запугивает ребенка и отталкивает его от ученья; за леностью следует неизбежное наказание, после которого она ужасается своей злобы и обливается слезами раскаяния, а ребенок выбегает из угла утешать ее. А между тем воспитание детей есть именно то дело, всегда доступное женщине, в котором любящая натура княжны Марьи могла бы найти цель жизни; но для того, чтоб быть воспитательницей, ей надо было сначала перевоспитать себя, а это удел немногих сильных натур, или самой вырасти в руках воспитателей, которые смотрели бы на нее не как на живой материал для выделки по той или другой теории, но как на личность, имеющую свои права, из которой надо приготовить полезного члена обществу. Князь Андрей, чтобы сын не сделался "слезливой старой девкой", как говорит старый Болконский, спешит взять ему гувернера, и княжне Марии остается одно - изливать свои чувства в переписке с приятельницей и в молитве.

Раз всего эта томительно-однообразная жизнь гнета и страха была нарушена приездом жениха. Сердце княжны Марьи вспыхнуло любовью, когда она еще не успела видеть этого человека, посланного ей Провидением, и узнало новые терзания. Она терзается мыслью о том, отдаст ли ее отец; она терзается страхом, что некрасивая наружность ее оттолкнет жениха; она видит, наконец, жениха, и терзается опасением, что не умела показать ему свою внезапно вспыхнувшую любовь, и заставляет отца злиться на нее за недостатком чувства собственного достоинства, когда он сам все делал, чтобы забить его в ней, и на то, что стоит явиться мужчине - и отец забыт. Такие легкомысленные кутилы, как Анатоль Курагин, обладают, к несчастью, особенной способностью увлекать женщин, особенно тех, которые выросли под гнетом; их лица, сияющие беззаботной радостью, кажутся еще прекраснее для глаз, привыкших к хмурым лицам и угрюмым взглядам; свобода и непринужденность их в обращении, происходящая от полного довольства собой и жизнью, тем неотразимее действуют на робкие забитые существа, привыкшие дрожать за каждое слово, взгляд. С первого взгляда на Анатоля княжна Марья убеждается, что этот прекрасный мужчина с открытым, светлым взглядом добр, великодушен - словом, одарен всевозможными добродетелями и непременно сделает ее счастье; в мечтах своих она видит себя уже счастливой женой и матерью с ребенком у груди, а этого прекрасного мужчину - мужем, который с любовью смотрит на нее. Надежды на любовь жестоко обманывают бедную девушку, и ей остается одно прибежище от жизни самоотвержения, которая начинает уже утомлять ее, - религия. Но нравственно искалеченная княжна Марья неспособна понять человеческую сторону евангельского учения, учения деятельной любви и братства; счастье не далось ей, ни брату ее, и она убедилась в невозможности и греховности счастья: неспособная понять, насколько само человечество виновато в своих страданиях и несчастьях собственным неумением разумно устроить жизнь свою, она сочла страданье неизбежным законом жизни, отдалась мечтам о страдании, подвигах, стала собирать около себя разных божьих людей, благоговейно слушать рассказы о том, как у матушки из щечки потекло миро, а во лбу засияла звезда. В княжне Марье находят повторение Лизы "Дворянского гнезда"; некоторого сходства отрицать нельзя; обе считают счастье грехом, и монастырь, которым кончает Лиза, стоит божьих людей княжны Марьи; но вместе с тем какая разница: Лиза возмущена неправдами окружающей ее жизни, не одна разбитая надежда на счастье, но и желание замолить всю эту неправду гонит ее в монастырь; в княжне Марье нет ни малейшего сознания неправды, окружающей ее жизнь; Лиза несравненно более женщина, чем княжна Марья; она знает, за что любит; она полюбила Лаврецкого, увидев, что они любят и не любят одно и то же, его неверие тревожит ее; ей нужно, чтобы между ею и любимым человеком была полная нравственная связь; а княжна Марья, узнав, что Анатоль Курагин приехал женихом, уже пылает к нему страстью, и видит себя в мечтах уже матерью с ребенком у груди - его ребенком, и потом, застав Бурьен в его объятиях, она оправдывает ее по чувству христианской любви и снисхождения, но сознавая в душе, что на ее месте она сделала бы то же самое. И это для человека, которого она видела в первый раз в жизни, чья репутация кутилы и развратника, которого сочли за нужное отдалить от родной сестры, должна была бы оттолкнуть ее. Ее готовность не размышляя принять в супруги человека, указанного ей Провидением, потому, что брак есть божеское установление, которому женщина обязана подчиняться, как она писала своей подруге, в сущности, оказывается готовностью кинуться в объятия первого встречного мужчины - очень грубая и некрасивая подкладка для мистицизма, но мы это встречаем в жизни на каждом шагу.

Княжна Марья стареет, продолжая самоотвергаться для отца, жизнь ее становится все нестерпимее. Отец находит злобное удовольствие мучить и оскорблять ее на каждом шагу; он презирает ее и как неудавшуюся попытку воспитания по своей теории, и как дуру за ее божьих людей, которые ненавистны ему, как ненавистно умному человеку всякое уродство. То растлевающее влияние неограниченной власти одного человека над другим человеком, которое, как заметил князь Андрей, имело на старого Болконского крепостное право, выказывается во всем своем безобразии и безнравственности и в отношениях отца к дочери. Человек, поставленный над другими, обязанными беспрекословно повиноваться ему, весьма естественно привыкает считать за ничто права этих людей; их удобства, желания, самое счастье - ничто перед его волей, перед его малейшей прихотью. Если он умен, в нем может проснуться сознание несправедливости такого порядка, но привычка берет свое. Старик Болконский понимал очень хорошо, что жизнь дочери в его руках, что он лишает ее счастья, обрекает на одиночество. Ее печальный вид служит ему постоянным упреком и становится нестерпим ему, как нестерпим каждому деспоту вид его жертвы; ее безответная покорность, неустанная преданность и любовь раздражают его еще более; если б княжна Марья жаловалась, упрекала его, ему было бы легче, он мог бы счесть себя оскорбленным в своих правах отца и найти себе оправдание в своих собственных глазах; но ее безропотная покорность лишает его всякой возможности оправдания, и тяжелое чувство собственной виновности он вымещает на ней же. Он сам несчастен оттого, что мучит ее и не может не мучить. Кажется, чего бы проще было ему, сознавая себя виновным в душе, - сознание, которое высказалось в нем в минуту смерти, - изменить свое обращение с дочерью и постараться устроить ей ту жизнь, которая была нужна ей; но для этого, во-первых, нужно нарушить установленный им самим ход жизни, а это, не говоря уже о трудности изменить в его лета привычкам годов, немыслимо было для него как деспота, потому что деспоты вообще, за недостатком уважения к чужим правам, питают глубочайшее благоговение к малейшему деянию собственной особы; во-вторых, это значило бы признать себя виновным в глазах других, а этого он не мог допустить, этому мешало и всосанное с молоком матери понятие о власти родителей над детьми, и пренебрежение мужчины к этому низшему и подчиненному существу - женщине. Еще проще было бы при таких отношениях разъехаться, но, хотя старик Болконский в минуту бешенства, сжимая кулаки, кричит: "И никто не возьмет эту дуру замуж!" - он был бы очень недоволен, если б эта дура вышла замуж, и потому отваживает всех женихов. Что бы сталось тогда с его потребностью мучить и оскорблять эту дуру, иметь в руках еще одну подвластную ему жизнь! Мысль оставить отца не приходит на ум княжне Марье; перст Божий, определивший ей жизнь в доме отца, указывает один выход - в дом мужа, и княжна Марья лучше вынесет все муки, чем не подчинится этому указанию.

0

24

С отцом ее делается удар, и княжна Марья переносит во время болезни его ту мучительную борьбу, которую переносят и придется переносить тысячам женщин, когда они видят, что жизнь свободная, жизнь без вечного гнета и страха открывается им единственно смертью дорогого, близкого им человека, с которым они связаны священным и страшным для них долгом. Княжна Марья ухаживает за отцом со всею своею не изменяющейся ни на минуту преданностью, но, страшно сказать, несмотря на всю свою страстную любовь к отцу, несмотря на всю свою религиозность, она испытывает странное чувство: облегчение при виде умирающего отца. И она часто невольно следит за отцом не с надеждой найти признаки облегчения болезни, но желая найти признаки приближающегося конца. Страшно было княжне Марье сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. "И что было еще ужаснее для княжны Марьи, - говорит далее автор, - это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не ранее, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие, забытые личные желания и надежды. То, что годами не приходило ей в голову, - мысли о свободной жизни без страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастья, как искушения дьявола беспрестанно носились в ее воображении".

Напиши эти строки другой кто, а не писатель, так глубоко проникнутый семейным началом, как Л. Толстой, какая поднялась бы буря криков, намеков, обвинений в разрушении семьи и подрывании общественного порядка. А между тем нельзя ничего сильнее сказать против порядка, закрепляющего женщину, что сказано этим примером любящей, безответной, религиозной княжны Марьи, привыкшей всю жизнь свою отдавать другим и доведенной до противоестественного желания смерти родному отцу. Не Л. Толстой учит нас, но сама жизнь, которую он передает, не отступая ни перед какими проявлениями ее, не нагибая ее ни под какую рамку.

Княжна Марья с ужасом давит в себе это чувство, настраивает себя на мысль о том, что смерть отца страшное несчастье для нее, и успокаивается; но утром, в минуту пробуждения, когда мир привычных понятий, неестественных условий и отношений не успел еще охватить человека и он бывает правдив и искренен, бывает вполне самим собой, как бывают искренни люди только в минуту смерти, она с содроганием чувствует, что это страшное, бесчеловечное желание именно и есть ее настоящее чувство. Как ни дави, как ни насилуй жизнь во имя теорий, она скажется и восторжествует. Как ни заглушала в себе годами княжна Марья свою греховную жажду счастья и свободы, все-таки эта жажда жила в ней; как ни устремляла она все надежды свои и желания к блаженству загробной жизни, все-таки она сознавала, что эта вечная загробная жизнь для верующих есть отдых, успокоение, безмятежное пристанище; а жизнь с ее стремлениями, надеждами, тревогами, настоящая жизнь есть жизнь земная, и она не могла не чувствовать, что отец ее стоял между нею и этой грешной, но так дорогой жизнью. "И она чувствовала, - говорит автор, - что со смертью отца ее охватывает другой мир, мир трудной и свободной деятельности". Она хочет молиться, но молитва в эти минуты, когда решается вопрос ее жизни, оказывается бессильна. Женщину, в которой зашевелилась бы мысль, это состояние навело бы на целый ряд размышлений, которые произвели бы благодетельный перелом; очнувшись от мистических стремлений, она стала бы трезво глядеть на жизнь, потребность сознания исполненного долга перешла бы в жизнь пользы и дела, и потребность горячо, крепко привязаться нашла бы себе достойную цель. Но для княжны Марьи нет выхода в мир "трудной и свободной деятельности". Она уничтожена разрушением прежнего мира безответной преданности и самоотвержения, на который она потратила лучшие годы своей жизни, и жизнь ее со смертью отца теряет смысл; нет более места для борьбы между греховными желаниями и покорностью воле Провидения, этим душевным подвигам, которые были ей необходимы, как отцу ее его постройки, точенье, уроки. "Да, он не придет более мешать тебе", - злобно упрекает она себя за свои преступные желания, и с радостью вспоминает последние ласковые слова отца к себе в минуту смерти, когда естественная привязанность отца к дочери, задавленная годами деспотизма, нелепыми отношениями, высказалась наконец; она цепляется за них как за единственное доказательство, что она была нужна ему, что она прожила столько лучших годов недаром. Но теперь что ей делать со своей жизнью? Впрочем, княжна Марья не остается долго в неизвестности, куда пристроить свою самоотверженную любовь. Рыцарь Ростов, двумя оплеухами усмиривший бунтовавших крестьян, является ей как спаситель, посланный небом; встреча с ним в то время, когда свадьба сестры его с ее братом расстроилась, кажется особенно знаменательной княжне Марье, и она чувствует, что любит и будет вечно любить этого прекрасного, благородного, великодушного спасителя. Сам Ростов, как следует рыцарю, очаровывается лучистыми глазами спасенной дамы, которые заставили его забыть некрасивость ее лица. Здесь останавливается рассказ. Будет ли княжна Марья всю жизнь томиться безнадежной вечной любовью к своему спасителю, или эта участь выпадет на долю верной Соне, характер княжны Марьи обрисован вполне: останется ли она плаксивой старой девой, утешающейся своими божьими людьми, или сделается счастливой супругой и будет самоотвергаться для страстно обожаемого мужа, который отдаст ей время, свободное от охоты, пиров полковой службы, - она останется все тем же бесполезным существом, неспособным к разумной жизни. А между тем нельзя не задуматься над жизнью княжны Марьи; это жизнь многих женщин. Для того, чтоб годами калечить себя, подавляя естественную жажду счастья и свободы, для того, чтоб отстаивать хоть .бы божьих людей от деспота-отца, нужна сила. Эта сила не крупная, она сама собой не найдет дорогу во мраке, она не сделает ничего сама собой, но все-таки жаль и этой силы, погибшей бесплодно, потому что этих сил много. Соберите в одно эти разбросанные, задавленные, угасающие силы, укажите цель этой способности привязаться, этому самоотвержению, этой потребности подвигов - и эти силы пойдут за учителем всюду, куда он ни поведет их, они не изменят ему для мелких личных выгод, для мишуры света; труды, лишения, страдания не испугают их, и много сделают эти маленькие силы, собранные воедино и направленные на прямой путь.

Наташа Ростова - сила не маленькая; это богиня, энергическая, даровитая натура, из которой в другое время и в другой среде могла бы выйти женщина далеко недюжинная, но и над нею тяготеют роковые условия женской жизни, и она живет бесплодно и едва не погибает от избытка своих ненаправленных сил. Автор с особенной любовью рисует нам образ этой живой, прелестной девочки в том возрасте, когда девочка уже не дитя, но еще и не девушка, с ее резвыми детскими выходками, в которых высказывается будущая женщина! Наташа не знает, что значит робеть или конфузиться, она за большим обедом решается на шалость и удивляет всех смелостью своего обращения с грозной Ахросимовой, которая недаром прозвала ее казаком; она прожигает себе руку каленым железом в знак вечной дружбы; все это ребячество, но другие дети не отважатся на это, а только скажут: ах, ах, как ты это могла сделать! Наташа растет счастливой, вольной пташкой, любимым ребенком в доброй, дружной семье московских бар, в которой царствует постоянная атмосфера любовности. Описание мирных семейных радостей, забав молодости, свиданий после разлуки и любовных отношений всех членов семьи друг к другу, которые по большей части выходят приторны или натянуты, проникнуты у автора искренним и теплым чувством, невольно подкупающим читателя; он готов полюбить этих милых, любящих, добрых людей, пока, вглядевшись попристальнее, не увидит, что эта доброта - грошовая доброта, что она не что иное, как хорошее расположение духа после сытного обеда. И в самом деле, отчего им быть не добрыми? Им не приходится не только дрожать над каждой копейкой, считать каждый кусок, чувствовать, что один отнимает у другого место в жизни, им даже не приходится стеснять друг друга в мельчайших привычках, прихотях; всем им полный простор, они могут жить в полное свое удовольствие, они даже могут великодушничать по временам. Графинюшка дает несколько сотен приятельнице на обмундировку ее сына; Николай заставляет мать проливать слезы умиления, благородно разрывая вексель Бориса Друбецкого, который, сделав карьеру, знать не хочет своих благодетелей; но та. же графишошка растрачивает тысячи, и тот же Николай ставит на карту десятки тысяч. Правда, что они все-таки бесспорно лучше многих других; они довольны своим сытным обедом и не станут делать подлостей, чтобы прибавить к нему новые блюда, как делают многие другие, обладающие обедом посытнее; но в этом сытном обеде вся их жизнь. Отнимите у них этот сытный обед, и прощай счастливое расположение духа, так восхищавшее нас. Первая опасность, угрожающая этому сытному обеду, вызывает несогласие между любящими супругами и между нежною матерью и обожаемым сыном, которого она хочет женить на старше его, смешной и противной ему невесте; чтоб упрочить ему сытный обед, заставляет великодушную благодетельницу оскорблять и преследовать бедную сироту-племянницу, которую любила как дочь, за то, что та осмеливается быть любимой сыном ее, когда не может принести ему сытный обед. Эти милые, добрые люди нежно обожают детей своих, но не могут дать им никакого другого понятия о жизни, приготовить их к чему-либо, кроме наслаждения сытным обедом. Старый граф Ростов, который находит все славным в наилучшем из миров и проливает слезы умиления при каждом удобном случае, умеет только отсыпать тысячи на учителей детям и предоставлять им полную свободу потому, что заботы о детях, советы, замечания, - все это мешает хорошему расположению духа. Графинюшка, а та вначале попробовала было мудрить со старшей дочерью и сделала из нее вполне благовоспитанную барышню, безукоризненно рассуждающую и поступающую, но которая, как все черствое и холодное, производит отталкивающее впечатление на каждого живого человека, достойную супругу филистера Берга, для которой жизнь - возможность носить пелеринку как у такой-то графини, и давать вечера совершенно как в большом свете. С Наташей не мудрили. Молодые силы ее развивались на свободе, захватывали у жизни то, что она могла им дать: потребность радостей, наслаждений, любви. Воспитание ее было рассчитано на то, чтоб приготовить ее к этой жизни. Наташу, как и всех девушек, учили исключительно языкам, т.е. знакомили с обрывками литературы и поэзии без всякой мысли и связи, танцам, пению и музыке - как приятным искусствам, необходимым девушке, чтобы нравиться, - одним словом, всему, что возбуждает воображение и шевелит чувство. Наташа отдается этим занятиям со всею пылкостью своей натуры; она мечтает быть танцовщицей, она в четырнадцать лет поет так, что у слушателей захватывает дух от восхищения, а мать пугается страстности и выразительности этого пения. "Будет ли она счастлива?" - думает графиня, угадывая эту молодую силу. Графиня недаром прожила столько лет на свете: она видела, что в жизни бывают счастливы только такие натуры, как ее Вера со своим Бергом, Борис Друбецкой, Анатоль и Елена Курагины, что страдание - удел всех тех, кто стоит выше этих людишек; понять, почему это так, она не могла: она могла только заметить неизбежное явление и страшилась за участь Наташи. Не одной матери знаком этот страх; не одна из них, встречая первые проявления молодых сил дочери и зная жизнь, которая ожидает ее впереди, с ужасом спрашивала себя: "к чему ей они?" и пыталась задавить эти молодые силы, для которых, когда они вырастут, станут тесны рамки жизни. Многим удавалось это. Графиня осталась при одном опасении.

Наташа выросла прелестной девушкой; жизнь молодая, счастливая так и бьет в ее смехе, взгляде, в каждом слове, движении; в ней нет ничего искусственного, рассчитанного, никакой дрессировки барышень; каждая мысль, каждое впечатление отражается в светлых глазах ее; она вся - порыв и увлечение. Она очаровывает всех: рубака Денисов пишет стихи молодой волшебнице, когда ей всего пятнадцать лет; благодушный Борис забывает свои планы о карьере и влюбляется в бедную девушку; князь Андрей, несмотря на свой первый горький опыт, увидев ее на бале, решает, что она будет его женой; масон Безухий освежается любовью к ней от своих мучительных дум над жизнью. Чтобы иметь такое чарующее влияние на людей самых противоположных характеров, мало одной внешней красоты - великолепная красавица Элен Безухая не имеет его, для этого нужна сила, жизнь, таящаяся под этой внешней красотой, то, что князь Андрей звал прекрасной душой Наташи. Это чарующее влияние имеет Наташа и на домашних: брат Петя беспрекословно повинуется ее слову; слуги, самые угрюмые и ворчливые, с радостью кидаются исполнить ее приказания, хотя она часто тормошит и рассылает их понапрасну. Наташа знает свою силу и любит пробовать ее. Она кокетка, но кокетство ее не привычное, игривое кокетство хорошеньких женщин, не ребяческие ужимки, надуванье губок, глазки маленькой княгини, не цеховое кокетство невест, рассчитывающее на женихов повыгоднее, не обдуманное кокетство опытной светской красавицы, хладнокровно завлекающей в свои сети новые жертвы для потехи своего тщеславия, - кокетство Наташи совершенно невольно, естественно, оно часть ее самой. Она с детства привыкла восхищать всех собою, ей необходимо это восхищение, она счастлива им, как счастлива прекрасной летней ночью, своим пением, милым славным братом, своей красотой. "Вот она - я", - говорит она, любуясь собой, - "вот какова я, любуйтесь мною", - говорит ее кокетство. Кокетство в Наташе - это молодая сила, которая кипит в ней, ее потребность радостей жизни, наслаждений. Оно еще тем неотразимее, что в Наташе в высшей степени обладает чуткость сердца, которую считают отличительным свойством женской природы и которая даже, по мнению многих, вполне может заменить женщине ум, опыт, знание жизни. Что женщины обладают этим свойством - это неоспоримый факт, но оно может развиться единственно благодаря полному бездействию мысли; ум, не занятый более серьезными интересами, весьма естественно сосредоточивается на мелочах; способность понимать и подмечать малейшие оттенки голоса, взгляд, малейшие выражения лица изощряется; а в этих мелочах именно всего труднее следить за собой, в них невольно прорывается мысль, чувство, которое желали бы скрыть, и женщины на основании этих едва уловимых мелочей угадывают иногда безошибочно характеры и делают поразительно верные заключения; но эта чуткость может служить отличным руководителем в гостиных, в дружеском и семейном кругу; но чуть только женщине приходится выйти на широкий путь жизни или решаться на смелый шаг - эта чуткость оказывается вполне несостоятельной. В Наташе много еще природного ума; во всех ее спорах с братом Николаем она постоянно одерживает верх, она очень метко определяет характер Бориса, говоря, что он узкий и серый: это и есть именно то впечатление, которое производят люди, подобные Борису, неспособные к крупной подлости и черноте, но которые рядом нечистых, сереньких поступков идут своей узенькой дорожкой к своей маленькой цели. Но все это как искра вспыхивает в Наташе и погасает, не разгоревшись в светлое пламя, - в ней развито одно чувство: страстность, жажда любви. Еще тринадцатилетней девочкой она влюбляется в Бориса и целуется с ним, обещая быть его женой; потом в учителя пения, потом в Пьера Безухого, потом опять в Бориса, того самого Бориса, которого зовет узким и серым. Она мечтает о любви, поет о ней, рассуждает с Соней. Она влюбляется в князя Андрея на бале и чувствует, что любовь ее не похожа на прежние мимолетные увлечения. "Вот она, настоящая", - говорит она, -- та любовь, о которой она мечтала, которая должна составить счастье ее жизни. Наташа разгадывает со свойственной ей чуткостью все превосходство князя Андрея над другими; она, эта избалованная, своевольная девочка подчиняется ему совершенно. "Чего он ищет во мне? что если он не найдет во мне того, что он ищет?" - спрашивает она себя в тревоге. Мысль готова пробудиться в ней. Если бы князь Андрей понял силы, бродившие в Наташе, он поспешил бы привязать к себе эту богатую натуру, но князь Андрей ничего особенного и не искал в ней, он только хотел знать, не такая ли она куколка, как его первая жена, и остался вполне доволен Наташей, какою она была: чистотой ее прекрасной души и отзывчивостью ее на каждое чувство. Князь Андрей, опасаясь молодости Наташи, хочет дать ей время испытать свое чувство, но более всего он повинуется выживающему из ума отцу, который считает родство с Ростовыми унизительным для рода Болконских, и уезжает, отложив свадьбу на год. Наташа оскорблена: она понять не может, как можно жертвовать чему-либо любовью, она тоскует. "Кроме отсутствия любимого человека, Наташу неотступно пугает мысль, что у ней даром, ни для кого пропадает время, которое ушло бы на любовь к нему". Этими словами автор очень метко определил женскую любовь. Любовь для мужчины - счастье, отдых, наслаждение; для женщины, при тех условиях, в которые она поставлена, - это дело жизни, это самая жизнь. Нет любви - и жизнь ее пропадает даром, не для себя живет женщина, а для другого. "Ей оскорбительно было думать, - говорит далее автор, - что тогда, когда она живет мыслью о нем, он живет настоящей жизнью, видит новые места, новых людей, которых она не знала". Какой любящей женщине не приходила на ум эта мысль, что тогда, как все для нее в любимом человеке, у него есть своя собственная, особенная жизнь, в которой ей нет места, настоящая жизнь. Из узких эгоистических натур, и таких же пылких, как Наташа, эти мысли вырабатывают тех несносно нежных жен, которые за то, что у них ничего нет в жизни, кроме любимого человека, требуют, чтоб и у него ничего не было, кроме их собственной особы, терзают его ревностью за каждую минуту, которая потрачена не на них, за каждую мысль, которая не посвящена им. В Наташе это был первый проблеск пробуждающегося в женщине сознания бедности своей и неравенства жизни с жизнью мужчины, сознания, которому суждено было высказаться вполне через целое поколение. Князь Андрей не делает никакой попытки ввести Наташу в свою настоящую жизнь, и Наташа, потосковав, утешается, потому что здоровая натура ее не способна вздыхать и томиться годами. Она с новым увлечением отдается всем увеселениям деревенской жизни. Скачка верхом, охота, русская пляска и пение возбуждают ее; под влиянием этих ощущений Наташа чувствует, что для нее прошел период тихого девического чувства с его светлыми радостями. Для нее слишком рано, вследствие ее организма и воспитания, наступает период страсти. Она не хочет долее ждать своего счастья; оно нужно ей сейчас, сию минуту, и она с горячими слезами кидается на шею матери и просит: "Дай мне его, мама, дай мне!" Но князь Андрей далеко, и неудовлетворенная страсть кидает ее в объятия Анатоля Курагина. Князь Андрей нашел потом, что все это очень просто и гадко, но вольно же ему было мечтать о неземной деве.

Наташа встречается с дерзким волокитой, привыкшим к победам и способным испытывать к женщинам только зверское чувство. Он действует дерзко, наступательно и смущает неопытную девушку своими взглядами. "Ей тесно и тяжело становится от них, и она с ужасом чувствует, что между ним и ею нет нравственных преград стыдливости, что она близка к нему, как не была близка ни к одному мужчине в жизни". И Наташа смотрит на отца, ища у него объяснения этому тяжелому чувству, но старик Ростов способен только утешаться своими славными детьми да огорчаться, когда они больны, но не способен понять, что делается с его любимой дочерью. Наташе страшна эта непонятная власть над нею чужого человека; она не знает, кого она любит, упрекает себя в измене князю Андрею. Она не знает, у кого спросить совета. У Сони, но она, верная своему прекраснодушному Николаю, не поймет ее. "Она такая добродетельная", - говорит Наташа, не понимая, что добродетельность Сони - следствие ее натуры, вполне удовлетворяющейся вышиваньем в пяльцах да ожиданием той минуты, когда ее прекраснодушный Николай назовет ее своей женой. Наташе не приходит в голову спросить совета у матери, наслаждающейся блаженной уверенностью, что дети ничего не скрывают от нее. Власть, которую имеют родители над взрослыми детьми, мешает их нравственному влиянию; останавливаясь в нерешимости перед неизвестным шагом в жизни, мы не пойдем спрашивать совета у людей, которые могут помешать этому шагу, и вся опытность родителей, которая могла бы предохранить детей от многих горьких ошибок, пропадает даром оттого, что ее насильственно навязывают. Сверх того, из примера Николая и Сони Наташа знает, что для родителей ее всего важнее в жизни сытный обед, и они рады доставить его детям, даже ценой их собственного счастья. Поцелуй, насильно вырванный у ней Анатолем, оканчивает борьбу Наташи. Это любовь, - решает она и не колеблется ни минуты; она сама, не спросясь никого, пишет отказ жениху - своеволие, неслыханное в девушке того времени, соглашается на бегство с Анатолем и едва не погибает жертвою того неведения жизни, в котором считают необходимым воспитывать девушек для сохранения их чистоты и невинности. Знай Наташа, какого рода чувство влекло ее к Анатолю, она поняла бы, что оно прилично разве такой женщине, как Элен Безухая - этому superbe animal [великолепное животное (фр.)], как прозвал ее Наполеон, и недостойно женщины, уважающей себя; она не дала бы громкого имени любви чувству, которого втайне стыдилась, она сознательно устыдилась бы его, и оно, шевельнувшись на миг, пропало бы без следа. Как скоро предмет назван своим настоящим именем, он теряет свою призрачную силу. Но неведение, молодость, жившая исключительно мечтами любви, романтический дух времени - все раздуло нечистую искру в огонь; пустой, бездушный повеса превратился в лучшего, благороднейшего, великодушного человека в мире; жертвовать для него всем: семьею, друзьями, будущностью стало величайшим счастьем в жизни. Бегство открыто. На Наташу обрушивается благодетельное негодование ее крестной матери. Мерзавка, бесстыдница и т.п. эпитеты щедрой рукой отсыпаются убитой девушке. О мудрые руководители юношества! вы кидаете в омут света пылкого, неопытного ребенка, не научив его понимать ни жизни, ни себя самого, и ставите ему в преступление неизбежную ошибку его, вы сами, не понимая ее, восхищались этой молодой силой; вы не умели указать ей никакой другой цели, кроме радостей и наслаждений, и, когда эта сила рвется к ним за указанные вами рамки, вы безжалостно обрушиваете на нее свое негодование, свое презрение. Наташа сделалась предметом сплетен целой Москвы. Жених принимает ее отказ. Напрасно Пьер Безухий уговаривает его простить ее, припоминая ему те прекрасные вещи, которые князь Андрей говорил ему по поводу его разрыва с женой; князь Андрей отделывается жалкой уверткой: "Я сказал, что должно прощать, но не сказал, что могу простить". От человека дюжинного никто не вправе требовать такого великодушия, но от одного из лучших людей своего времени мы имеем полное право ожидать согласия между словом и делом. И притом какая же разница! Он находил, что должно простить женщину развратную, неспособную к искре человеческого чувства, купившую великолепным телом своим бесхарактерного мужа, которого ненавидит; женщину, которая благодаря своим связям и бесстыдству всегда сумела бы сохранить свое положение в свете, а не может простить неопытной девушке увлечения ее, когда он сам оставил ее в жертву всех искушений, когда знает, что его вторичное сватовство может поднять в глазах света девушку, искренне и горячо любившую его и все еще привязанную к нему, потому что более стыда, более тоски о своей разбитой жизни ее мучает мысль о том, что она заставила страдать его. И не чувство оскорбленной любви говорит в нем, а мелкое чувство оскорбленного самолюбия; князь Андрей Болконский не может идти по следам Анатоля Курагина: "Je ne puis pas marcher sur brisees de ce monsieur" [Я не могу идти по следам этого господина (фр.)]. Вот ради чего лучший человек своего времени выказывает такую жалкую несостоятельность между словом и делом, и в этой жалкой несостоятельности лучшего человека своего времени высказывается вековой эгоизм мужчины, привыкшего к мысли, что женщина живет для него, что, раз отдавшись ему, она составляет его неотъемлемую собственность. Невольно задаешь себе вопрос: если так поступал в отношении любимой женщины лучший из людей своего времени, как же поступали остальные?

Наташа надолго потрясена. Она больна, но медицина оказывается несостоятельной излечить ее; раны любви излечивает мистическая любовь; новые, еще не испытанные ею впечатления страшных прожитых ею дней - религия, которая никогда не занимала большого места в жизни Ростовых, как в жизни счастливых людей. Но еще более религии излечивает Наташу безмолвная, почтительная любовь Пьера Безухого, - слова его в ответ на жалобу Наташи, что теперь для нее все кончено в жизни: что, будь он свободен, и не он, а лучший человек в мире, он был бы счастлив предложить ей руку, что для нее не все кончено в жизни, что для нее еще возможны любовь и счастье. Нет вероятия, чтобы Пьер стал когда-нибудь свободным, потому что такие женщины, как его супруга, неспособные ни к какому чувству, которое бы нарушило их спокойствие, и обожающие свое тело, вообще очень живучи; скорее всего удар положит конец безмолвной и почтительной любви доброго толстяка и лишит Наташу преданного друга и утешителя. Кем тогда утешится Наташа? Кроме любви, у нее нет ничего.

И все-таки Наташа, несмотря на все ее ошибки, одна из лучших женщин, скажем, рискуя навлечь на себя обвинение в безнравственности. Она готова бросить своих родителей, но она как натура пылкая несравненно более любит их, чем сотни девушек, которые никогда не решатся на такой поступок вовсе не из привязанности к родителям, а чтобы не испортить свою карьеру. Она без сожаления отказывается от одной из самых блестящих партий в России, самое слово "партия" не существует для нее; она не признает ни за кем власти решать за нее: она, не сомневаясь, не колеблясь, идет, заслышав призыв жизни. Разумеется, это слепой порыв, увлечение девочки, которое едва не губит ее, а не сознательная сила самостоятельной женщины; но каждая сила в первых своих проявлениях наделает много бед, прежде чем успеют обуздать и направить ее, да не в том беда, - плохо, когда нечего ни обуздывать, ни направлять. Наташа не виновата в своей ошибке, как не виноваты дети, которые, прельстившись блуждающими огнями, кинутся за ними и увязнут в болоте; разумеется, те, которые струсили и не пошли, как ни манили их эти красивые огоньки, поступили с похвальной осторожностью и благоразумием, но отчего же все наше сочувствие постоянно на стороне этих смельчаков, как бы дорого они ни поплатились за свою ошибку? Оттого, что сила, даже в уклонениях ее, всегда притягивает к себе, и нет ничего возмутительнее для живых людей, как бессилие, - оно смерть.

Подводя итоги жизни наших бабушек, придется возвратиться к высказанной уже мною мысли: у женщин нет своей жизни; мужчина - и цель и смысл их жизни; нет его - и жизнь их вялое прозябание. Вот что говорит автор о влиянии мужчины на женщину: "И как всегда бывает для одиноких женщин, проживших долго без мужского общества, все три женщины почувствовали одинаково, что жизнь их была не жизнью до этого времени. Способность мыслить, чувствовать, наблюдать мгновенно удесятерилась во всех их, и как будто до сих пор проходившая во мраке их жизнь вдруг осветилась новым, полным значения светом". Это не естественное чувство удовольствия и оживления, которое испытывает женщина в обществе мужчины, как и мужчина в обществе женщины, - это полнейшее нравственное перерождение, это воскресение из мертвых. И кто же был этот благодетельный гений, удесятеривший их способности мыслить, чувствовать, понимать, этот свет, полный значения, осветивший мрак их жизни? Пустейший и ничтожнейший франт, способный испытывать к женщинам одно зверское чувство. Целые тома горьких филиппик не выставят так ярко всю пустоту женщин, всю нищету их жизни, как эти немногие строки. Мужчина как брат, отец, муж - властелин женской жизни женщины, в его руках ее счастье и целая жизнь. Взглянет он благосклонно - и она счастливая жена и мать; не удостоит он ее благосклонного взгляда - и жизнь ее не имеет смысла: это душевные подвиги княжны Марьи, вязанье шарфов для приютившего ее родственника княжны Катерины, вздыханье, томленье и меланхолия Жюли Карагиной до благополучного брака с Борисом, болтовня о политических новостях и устраиванье свадеб с тем, чтоб в случае неудачи выгораживать свое в них участие, Annette Шерер; а для тех, у кого нет способностей болтать о политических новостях, - одно устраиванье свадеб, сплетни и карты. Полюбит мужчина женщину - и она готова жизнь отдать за его взгляд, она готова, как верная и добродетельная Соня, всю молодость провести в ожидании той счастливой минуты, когда он удостоит назвать ее своей женой; а этот обожаемый он между тем, жалея свою свободу, которая нужна ему на то, чтоб спускать тысячи в банк и посещать цыганок и разных дам на бульваре, думает: "Э, еще успею, много их еще есть там впереди" - и совершенно прав: потому что для большинства женщин такой честный, милый и недурной собою мужчина, как Николай Ростов, вполне удовлетворяющийся деловой праздностью полковой жизни, заливающий двумя бутылками вина первое пробуждение беспокойной мысли, которое грозит внести разлад в светлый мир его верований и обожании, этот страстный охотник, переходящий от исступленного восторга к отчаянию и воссылающий Богу пламенную молитву о том, чтоб его собака, а не соперника, вцепилась в горло волка, - есть идеал, к которому стремятся все помышления их и мечтания; замужество с ним - величайшее счастье жизни. Николай Ростов добр, с ним легко жить, он великодушен и не способен мучить отдавшееся в его руки существо, он даже сам способен уходить под башмак; он настолько честен, что, женившись, покончит с цыганками и бульварными дамами и не истерзает сердце жены ревностью. Умри этот идеал, у нее останутся дети. Чего не сделает, чего не перенесет женщина для детей! Анна Михайловна всю жизнь рада обивать чужие пороги, клянчить, унижаться, льстить, интриговать, не отступать ни перед каким унижением. "Всему научишься", - говорит она с гордостью своей приятельнице, удивлявшейся ее неутомимости и уменью добиваться своего. И она имеет полное право гордиться. Как бы низко ни стоял человек, нелегко задавить в себе всякое самолюбие, нелегко выпрашивать, выслушивать отказы, выдерживать пренебрежительные взгляды, сохраняя улыбку. Но все эти жертвы приносятся обожаемому сыну, цель оправдывает средства, и она счастлива служить тряпкой, чтобы обтереть низшие ступеньки лестницы, по которым этот обожаемый сын должен подняться до высших, до которых он никогда не поднялся бы, если б у него не было матери, исполнявшей за него эту грязную работу.

Элен Безухая - одна исключение из этого общего правила, но зато она и не женщина, она - superbe animal. Ни у одного романиста не встречался еще этот тип развратницы большого света, которая ничего не любит в жизни, кроме своего тела, дает брату целовать свои плечи, а не дает денег, хладнокровно выбирает себе любовников, как блюда по карте, и не такая дура, чтоб желать иметь детей; которая умеет сохранить уважение света и даже приобрести репутацию умной женщины благодаря своему виду холодного достоинства и светскому такту. Такой тип может выработаться только в том кругу, где жила Элен; это обожание собственного тела может развиться только там, где праздность и роскошь дают полный простор всем чувственным побуждениям; это бесстыдное спокойствие - там, где высокое положение, обеспечивая безнаказанность, научает пренебрегать уважением общества, где богатство и связи дают все средства скрывать интригу и заткнуть болтливые рты.

Важные реформы того времени, ожидание еще больших, волновавшие все умы, свободнее заговорившая русская речь, лихорадочное метание общества от скептицизма Вольтера в мистические бредни мартинизма, от дикого разгула произвола к единению братства во Христе, - все это прошло над головами наших бабушек, не коснувшись их, разве из моды почитывали они иногда Эккартсгаузена. Одно чувство, выходившее за узкие рамки их жизни, пробудилось в них во время Отечественной войны - чувство любви к отечеству. Оно высказалось и в княжне Марье, когда негодование на предложенное ей оскорбительное покровительство французского генерала пробуждает ее от нравственного оцепенения, в котором она находилась по смерти отца, хотя она не лично для себя сознает всю унизительность этого покровительства, но как представительница имени отца и брата; оно высказалось даже в смешной кузине Пьера Безухого, которая говорит, что какая она ни есть, а все под бонапартовской властью жить не намерена, и в Наташе, когда она, сочувствуя одушевлению отца при чтении манифеста об ополчении, кидается к нему на шею, восклицая: "Что за прелесть этот папа". Но дальше этих изъявлений чувства, щипанья корпии, усиленного обожания этого ange Pempereur [Ангел-император (фр.)], до замены французского языка русским, исковерканным на французский лад, наши бабушки не способны были идти, это чувство не становится деятельным чувством, они не предпринимают ничего, чтобы облегчить ужасы войны, страдания раненых, призреть увечных, вдов, сирот; они беспечно веселятся, когда неприятель в нескольких днях перехода от Москвы, и бегут, спасая все свои драгоценности и нимало не заботясь об участи тысяч своих соотечественников, которые гибнут от холода и голода в разоренной Москве.

Любовь, безответная преданность, самоотвержение, уменье очаровывать, мир гостиных и мир семьи - вот в чем состояла жизнь наших бабушек, вот что они завещали своим дочерям. Усмешкой горькою обманутого ожидания наши матери не встретили доставшееся им наследство; они приняли его как драгоценную святыню и неприкосновенно передали нам. Безответная покорность, всепрощающая любовь и самоотвержение княжны Марьи, нежность и верность Сони, уменье держать себя в свете и купить собою богатого мужа Элен, игривое кокетство маленькой княгини и очаровательность Наташи, разумеется, без неблагоразумных увлечений ее, - вот те идеалы, по которым воспитывали нас; вот та жизнь, к которой нас готовили. Усмешкой горькою мы, в свою очередь, не встретили наследства матерей наших, - обманутого ожидания не было. Мы рано из их собственной жизни поняли всю бедность этого наследства, все развращающее влияние вечной зависимости на женщину и сознали наши права на то, чтобы жизнь наша была в наших руках, а не зависела от благосклонного взгляда мужчины или прихоти самодура, наши права на свое место в обществе, которое не он дает нам, а сами мы возьмем своими силами, на свою собственную жизнь, жизнь трудовой и свободной деятельности, настоящую жизнь. Сильные этим сознанием, мы вступаем на новый путь. И если первые шаги наши на нем нетверды и неумелы, если торжество достигнутой цели не дается нам, все-таки на нашей совести не будет упрека - мы делали, что могли; и неудачи наши, и первые неумелые шаги укажут путь другим поколениям и будут наследством, которое внучки наши встретят не горькой усмешкой.

Впервые опубликовано: Отечественные записки. 1868. № 6.

Мария Константиновна Цебрикова (1835 - 1917) - писательница, публицист и общественный деятель.

0


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Цебрикова Мария Константиновна.