ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Цебрикова Мария Константиновна.


Цебрикова Мария Константиновна.

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

Цебрикова Мария Константиновна (8 июля 1835, Кронштадт — 2 марта 1917, Барбо-Кристо Крым) — известная русская писательница, литературный критик, много времени посвятила просветительской деятельности и борьбе за равноправие женщин.
http://s8.uploads.ru/4Fule.jpg

Племянница декабриста Николая Романовича Цебриков, способствовавшего выработке ее миросозерцания. 1860-е годы наложили окончательный отпечаток на взгляды Марии, первые её статьи по педагогическим вопросам появились в журнале «Детский сад» 1866 году, под псевдонимом М. Артемьева. Несколько позднее она стала редактором и издательницей этого журнала, переименованного в «Воспитание и обучение». Здесь напечатано много её статей, критических заметок и беллетристических произведений, без подписи и под псевдонимами. С переходом «Отечественных записок» под редакцию Н. А. Некрасова, стала их деятельной сотрудницей, работая также и в других журналах. Ей принадлежит длинный ряд критических этюдов, литературных портретов западноевропейских писателей, статей по женскому вопросу, публицистических и беллетристических очерков. Из очерков большой популярностью пользовался рассказ (подписанный буквами Н. Р.) «Дедушка Егор», изданный отдельно и разошедшийся в народе в большим тиражом.
Цебрикова прилагала много усилий по защите прав женщины, явившись в 1870 году вместе с Е.И. Конради деятельной участницей вечерних публичных курсов для женщин.

В за опубликованные в Париже «Открытое письмо Александру III» и брошюры «Каторга и ссылка» 17 февраля 1890 была арестована, а впоследствии, без суда выслана из столиц Российской империи и почти 30 лет прожила в провинции под надзором полиции[3]. Все эти годы она продолжала просветительскую деятельность, поддерживала обширную переписку с Л.Н. Толстым, В.В. Стасовым, С.А. Венгеровым, Э.-Л. Войнич, С.М. Степняком-Кравчинским и другими.

Основные её произведения изданные отдельно:
«Детство Чарльза Диккенса» (СПб., 1877);
«Детские рассказы» (1875);
«Записки гувернантки» (1875);
«Американки XVIII в.» (1871);
«Мысль и труд», рассказы (1883);
«К вопросу о любви и ее морали» (1884);
«Зеленый остров. Рассказ о том, что такое деньги, торговля и труд» (1878);
«Сказка про трех мужиков и бабу-ведунью» (1879).

2

Цебрикова М. К.

Письмо к Александру III
   
Всякого, кто ознакомится теперь с некогда столь нашумевшим письмом М.К. Цебриковой, поразит его чрезвычайная умеренность.
Цебрикова ни единым словом не касается вопроса о несовершенствах самодержавия как государственной системы, она вполне допускает, что и самодержавие может спасти Россию, если только до монарха будет доходить правда, наконец, она с глубоким уважением говорит о личных качествах царя.
И тем не менее лишь "шестой десяток" спас писательницу от суровой кары, и ее сослали только в глухой городишко Вологодской губернии. По "закону" ее ждала каторга.
В наши дни даже партия правового порядка выставляет более радикальные требования, чем сотрудница радикальных "Отечественных записок", в наши дни даже военно-полевому министерству Столыпина не пришло бы на ум возбудить преследование против автора "Письма".
Но в том-то и трагизм русской жизни, что все уступки, которые русское правительство делает русскому обществу, оно делает поздно. Не имея само ни малейшего желания отказаться от самовластия, оно знает только одно неизменное правило: не давать в полном объеме того, что требует данный момент. В виде реакционного контрхода дали такие правила о печати, о которых прежде и мечтать не приходилось. А когда несколько лет раньше 114 представителей всех органов печати просили только всего, чтобы вместо цензуры их подчинили суду, просьбу презрительно вернули через околоточного. Старика Бунакова сослали за заявление, что надо вернуться к реформам Александра П и выслушать "голос земли". А через три года -- о, ирония судьбы! -- были назначены строгие кары против тех, которые хотели помешать тому, чтобы собрался русский парламент. И так далее, и так далее во имя лозунга оффенбаховских жандармов: nous arrivons toujours trop tard {Мы приходим всегда слишком поздно (фр.).}.
Несмотря на свою чрезвычайную умеренность, письмо Цебриковой принадлежит, однако, к замечательным произведениям русской публицистики. Всякое явление надо рассматривать в исторической перспективе и с точки зрения того, сколько в данном случае вложено почина. Легко идти по проторенным дорогам, трудно их прокладывать.
И вот почина-то в письме Цебриковой чрезвычайно много. Нужно вспомнить тот ужасный момент, когда письмо писалось. Это был кульминационный пункт победоносцевщины. Страшное, в своем глубоком презрении к человеческой личности, миросозерцание "великого инквизитора" давало окраску всей государственной жизни. Ничем не прикрытое светогасительство, ничем не стесняющаяся аракчеевщина, подавление малейшего проблеска общественности стали лозунгом всех органов власти, образованию и просвещению была объявлена ничем не прикрытая война.
Но далеко не этим одним была страшна реакция, наступившая с 1881 года. Еще страшнее было то, что реакция была не только бюрократическая, но и общественная.
В 80-х годах не только средний обыватель спрятался в подворотню, но и произошла печальная перемена в настроении самых высоких духом слоев русской интеллигенции. Крушение надежд путем активного воздействия достигнуть осуществления демократических идеалов ведет за собой не только уныние, но и разложение прежней демократической программы. Порыв к самопожертвованию, жажда правды, тоска по идеалу начинают исчезать в самой чуткой части русского общества -- учащейся молодежи. Происходит характерная перемена в распределении ролей между "отцами" и "детьми". "Отцы" 80-х годов, которые в 60-х годах были "детьми" и в житейской борьбе не растеряли идеалов молодости, высмеиваются теперь своими "детьми" -- восьмидесятниками, "трезво" относящимися к задачам жизни вообще и своей благополучной житейский карьеры в частности. Отец-идеалист и сын -- грубый практик становятся излюбленными типами чутких к злобе дня бытописателей. Но, что всего хуже, наступила полоса того, что, по имени крупнейшего из летописцев ее, можно назвать чеховщиной. Полоса мрачной и безнадежной тоски, полоса полного нравственного банкротства.
Таким образом, народилось поколение, часть которого утратила самое стремление к идеалу и слилась с окружающей пошлостью, а другая часть дала неврастеников, нытиков, безвольных, бесцветных, проникнутых сознанием, что плетью обуха не перешибешь, силу косности не сломишь.
И вот, если мы перенесемся в эту полосу всеобщей летаргии, в эту полосу мертвого штиля, мы и поймем, почему умереннейшее письмо Цебриковой получило крупное значение и имеет определенное место в истории русского общественного движения. Дальше мы узнаем, что в соответствующей инстанции был задан такой глубоко характерный вопрос: "А какое ей дело?" В этом недоумении целое миросозерцание. Обыватель должен повиноваться, рассуждать о благе государства не его "дело". А с другой стороны, мы узнаем, что и близкие автору письма люди находили ее затею наивнейшим и даже смешноватым донкихотством.
Но для Цебриковой тут был "категорический императив". Она физически страдала от невозможности обличить зло, она физически не могла не дать исхода своему негодованию, своей душевной муке. В этой решимости, казалось, столь бессильной, старой женщины противопоставить свое ничтожное я воле могущественнейшего повелителя земного шара было столько сознания силы правды, что впечатление получалось огромное. Цебрикова верила в силу честного слова, в неотразимость бесстрашно высказанной истины, и эта вера сообщилась читателю. Именно своей умеренностью письмо и производило впечатление. Ни одна краска в нем не была сгущена, ни одно обобщение не было искусственно подобрано. Все в нем была голая и тем именно страшная правда.
Появившись в эпоху, когда казалось, что победоносцевщина, с одной стороны, и дряблость чеховщины, с другой, свели к нулю всякую общественную инициативу, письмо Цебриковой было одним из первых проявлений того, что общество начинает просыпаться, что ему "есть дело" до того, что победоносцевщина доводит родину до гибели. Эта первая зыбь была предвестником могучих валов, которые через 15 лет смыли вековые устои старого режима.

С. Венгеров

С.-Петербург, 1906 год
   
Ваше величество!
Законы моего отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа -- и молчать. Свобода -- существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия -- и власти придется уступить. В жизни единичной личности тоже наступает минута, когда мучительный стыд быть, вынужденным молчанием своим, невольной участницей царящих неправды и зла заставляет ее рискнуть всем, что дорого ей, ради того, чтобы сказать тому, в чьих руках сила и власть, чье слово может уничтожить так много зла и позора родной страны: смотри, что ты допускаешь, что ты творишь, и ведая и не ведая.
Русские императоры обречены видеть и слышать лишь то, что видеть и слышать их допустит чиновничество, стоящее стеной между ними и русским земством, то есть миллионами, не числящимися на государственной службе. Страшная смерть Александра II бросила зловещую тень на Ваше вступление на престол. Вас уверили, что смерть эта была следствием идей свободы, разрастись которым дали реформы лучшей поры прошлого царствования, и Вам внушили меры, которыми думают отодвинуть Россию к мрачной поре Николая I. Вас пугают призраком революции. Да, революция, уничтожающая монархию, есть призрак в настоящем. После катастрофы 1 марта у самих цареубийц не было ни малейшей надежды на созыв своего учредительного собрания. Враги царские казнены, все подчиняется безмолвно монаршей власти. В силу какого же рокового недоразумения правительство вместо того, чтобы идти по пути реформ, намеченному в лучшую пору правления Александра II, уничтожает реформы эти? В одних только законах, расширяющих права граждан, уничтожающих сословные перегородки, открывающих народу широкий путь к образованию и улучшению быта его, и заключается ручательство в здоровом росте России.
Не реформы прошлого царствования создали террористов наших, а недостаточность реформ. Вас отпугивают от прогрессивной политики. Вам подсказывают политику в духе Николая I, потому что первая грозит самодержавию министров и чиновничества, которым нужны безгласность и бесправие всей земли русской; потому что вторые застраховывают самодержавие это, но только до той поры, когда земля сознает себя совершеннолетней. Власть опьяняет; для исключительных личностей, как покойный гр. Толстой, она нужна как средство уродовать русскую жизнь на прокрустовом ложе теорий своих; для дюжинных людей власть -- мелкое, унижающее наслаждение сознавать себя выше земщины и самовластно распоряжаться ею; для негодяев власть -- средство безнаказанно обделывать свои темные дела. Самодержавие, как огонь, дробящий на языки все более и более мелкие по чиновничьей лестнице, спускающейся от царя до народа, дает помазание на самоуправство над стоящей под ступенями лестницы земщиной, на фактическую безнаказанность. Кары за превышение власти, за наглое грабительство, за неправду так редки, что не влияют на общий порядок. Каждый губернатор -- самодержец в губернии, исправник -- в уезде, становой -- в стане, урядник -- в волости. Прямая выгода каждого начальника -- отрицать и прикрывать злоупотребления подчиненного. Узда на всех самодержцев этих случайная. Губернатора содержит кто-нибудь из крупного дворянства, имеющего связи в министерстве, при дворе, или местный денежный туз, аферами дающий наживу, которой не брезгают и высокопоставленные особы; исправнику свяжут руки землевладельцы, дружащие с губернатором; уряднику -- те из местной земщины, которые нужны исправнику или становому. У народа нет связей, отводящих громы всех юпитеров этих, его редко выручает счастливая случайность: найдутся люди честные в чиновничестве, которые не побоятся, что защита народа будет истолкована в смысле социализма, или найдутся в местной земщине люди, способные вступиться за попранную правду и человечность. А если таких людей не найдется? Разве мало примеров, как высшие классы земщины в стачке с чиновничеством грабили юридически народ. Еще Александр I сказал, что честные люди в правительстве случайность и что у него такие министры, которых он не хотел бы иметь лакеями. И жизнь миллионов всегда будет в руках случайности там, где воля одного решает выбор.
Везде, где люди, есть зло; все дело в мере, в большем или меньшем просторе для разгула его. В чем у нас гарантия от произвола? Судебная власть иногда защищала обираемый и засекаемый народ, признавала преступниками тех, которые вызывали протест негодующего чувства правды и человечности, а не протестовавших. Реформы Ваши урезали в значительной доле судебную власть. Сопротивление беззаконным требованиям властей, когда они в стачке с кулаками отбирают у народа скот и землю, есть бунт против царя -- и народ мало-помалу приучается видеть в царе санкцию самоуправства. Теперь создается еще новая власть земских начальников, власть страшнее других, потому что она не только исполнительная власть, но и частью судебная. Новые начальники отчасти заменяют мировых судей, в которых народ имел все же хоть какую-нибудь гарантию. В руки этих новых самодержцев -- фактически они будут самодержцами для народа -- отдано решение дел маловажных.
Знаете ли Вы, Ваше Величество, что какое-нибудь маловажное дело вроде ареста в рабочую пору за неуплату нескольких рублей может пустить по миру безбедно жившую крестьянскую семью? Мужик не отработает вовремя за землю, снятую у кулака, за выгон, пользование лесом, кулак взыщет свое с жидовскими процентами, и мужику не выбиться из мертвой петли. То, что я говорю, не сказки "печати народников", как зовут наше слово лакеи Ваши, а сама истина. Ее подтвердит Вам каждый и не читавший ни строки печати этой, если только знает народную жизнь и не захочет солгать.
Упорно держался слух, и, насколько можно судить, из достоверного источника, что в проект покойного министра Толстого не входило упразднение сельских мировых судей, что мера эта была исключительно делом Вашим, когда Вам доложили, что для государственного бюджета слишком тяжел расход на содержание новой власти, что мера эта смутила даже сторонников проекта Толстого, но возразить Вам они не посмели. Если эти слухи верны, то как же можно, Ваше Величество, не зная близко народной жизни, брать на свою совесть такую меру? Или Вы верите, что помазание на царство несет с собой и всеведение божества?
Если бы Вы видели жизнь народа не по тем казовым концам, которые Вам выставляют на глаза во время поездок Ваших по России, знакомились с русским народом не в лице одних волостных старшин и сельских старост, когда они в праздничных кафтанах подносят Вам хлеб-соль на серебряных блюдах, купленных на собранные гривны с души, у которой подчас нет и копейки на соль и для которой чистый хлеб -- пряник про свят день, -- то Вы бы с такой легкостью сердца не решали бы меры, делающие еще более мучительным лежащий на народе гнет. Если бы Вы могли, как сказочный царь, невидимкой пройти по городам и деревням, чтобы узнать жизнь русского народа, Вы увидели бы его труд, его нищету, увидели бы, как губернаторы ведут войско пристреливать рабочих, не подчиняющихся мошенническим штрафам и сбавке платы, когда и при прежней можно жить только впроголодь, выдерживая голодный тиф или умирая от него; Вы увидели бы, как губернаторы ведут войско пристреливать крестьян, бунтующих на коленях, не сходя с облитой их потом и кровью земли, которую у них юридически грабят сильные мира. Тогда Вы поняли бы, что порядок, который держится миллионной армией, легионами чиновничества и сонмами шпионов, порядок, во имя которого душат каждое негодующее слово за народ и против произвола, -- не порядок, а чиновничья анархия. Анархия своеобразная: чиновничий механизм действует, по-видимому, стройно, предписания, доклады и отчеты идут своим определенным ходом, а жизнь идет своим -- и в обществе, и в народе не воспитано и не будет воспитано никакого понятия о законности и правде. Общество и народ видят над собой один произвол и посредственно и непосредственно действующие рычаги и колеса механизма.
Гласность суда урезана теперь чуть не до нуля. Преступления по должности отныне будут судимы тайно. Отнята у не состоящих на службе подданных Ваших последняя гарантия, ограждавшая их от злоупотреблений власть имущих. Представители от общества вроде городского головы и др. -- не ручательство. Где же у них найдется время вникнуть в дело, при решении которого они призваны присутствовать; где ручательство, что у них найдется гражданское мужество протеста в тех случаях, когда правдивое слово есть гражданский подвиг? Гарантия публичности и печати страшна, потому что на глазах мира не так легко кривить душой. Не раз бывало прежде, что при скандальных делах, в которых замешаны сильные мира, печать получала от цензуры предписание молчать. Теперь нет суда перед лицом русского мира, где каждый представитель земщины мог бы видеть, как охраняются интересы правосудия, когда права земщины попраны чиновничеством. Теперь безнаказанность произвола вполне обеспечена. Прямая выгода каждого чиновника доказать несправедливость жалобы на него и подчиненных его и заявить, что все обстоит благополучно в его ведомстве. Эта мера еще более укрепляющая за чиновничеством характер опричнины.
Слухи ходят о личном характере Вашего Величества, что Вы не терпите ложь. Как же Вы не поймете, что тот из чиновников Ваших, кто против гласности в суде и в печати, тот находит свою выгоду во мраке и тайне. Каждый честный человек, кто бы он ни был, министр или простой смертный, который не скажет: "Вот вся моя жизнь, пусть меня судит мир, грязных пятен нет на совести", -- тот не может быть честным человеком. Вас убедили доводами государственной необходимости; но правительство, прибегающее к безнравственным средствам, само роет себе пропасть. Вас отпугивают от гласного суда доводами, что гласность подрывает доверие общества к правительству своими разоблачениями, что и без того общество готово верить всему дурному насчет лиц, облеченных властью. Если это так, то это доказывает одно: что горький опыт веков подорвал в обществе доверие к правительству и нравственное обаяние его -- и всего этого не воскресить ничем, потому что произволу нет оправдания. Тайна свидетельствует о неверии в себя. Кто верит в себя, тот света не боится. Тайна нужна только тому, кто сознает, что держится не нравственной, но одной материальной силой.
На сколько поколений еще хватит у правительства материальной силы, чтобы давить земщину в угоду чиновничьей анархии, это покажет будущее. Правительство делает все, что во власти его, чтобы раздувать общее недовольство и облекать в плоть и кровь страшный призрак революции. Даже принимаемые им для популярности меры роковым образом приносят только зло, потому что основаны не на справедливости. Есть зло, над которым бессильна власть, и желание Генриха IV, чтобы у каждого крестьянина варилась курица в супе, -- мечта народолюбивого монарха. Борьба между сытыми и голодными не разрешается указами. Но во власти каждого правителя связывать или развязывать в известной степени руки, вырывающие кусок хлеба у голодного. Роль правительства быть регулятором в борьбе интересов, а не приносить одно сословие в жертву другому. Для нового земского начальства не требуется никакого умственного ценза; дворянское происхождение признано достаточным ручательством, и каждый недоучка, Митрофанушка, гонявший голубей, может, если у него есть связи, держать в руках жизнь десятков тысяч крестьян. Власть, непосредственно действующая, самая страшная. Эта мера может только еще более раздуть затаенную вражду народа к барам. Чтобы спасти дворянский банк, в котором, как того и ожидали при основании его, дворянство сумело только брать ссуды, а не уплачивать, правительство выпустило новый заем с выигрышами; в будущем и его уплатят, только усиливая налоги. Это мера, развращающая сословие, приучая его жить на счет массы, развращающая общество усилением ажиотажа, отвлекающая от промышленности капиталы; а это поведет за собой уменьшение заработков, так нужных крестьянину, особенно в выпаханных полосах России. И без того полиция высылает на родину рабочих сотнями тысяч, не находящих работы в Петербурге. Крах дворянского банка только отсрочен. Крестьянин, обрабатывающий землю своим трудом, может платить от 5-7 процентов в свой банк, при условии постоянного урожая; землевладелец, обрабатывающий ее наемным трудом, не выдержит такого платежа и при нашей низкой заработной плате; урожай, понижающий цену на хлеб, не выгоден для него. Сытый крестьянин не пойдет ни обрабатывать, ни возить хлеб за бесценок. Дороговизна провоза хлеба, обусловленная и плохими путями сообщения, и порядками железнодорожных концессий и управления, разоряет производящего хлеб чужими руками. Новый заем не поднимает дворянство. Имения его будут дробиться, а оно нищать. Делаются попытки привить права первородства, держать землю в руках рода, создаются заповедные имения. Но и Петр I не мог сделать ничего в этом отношении, и единичные исключения не изменяют общих условий. Если бы Вам удалось то, чего не мог сделать Петр I в ту пору, когда царь считался чуть не Богом, то создастся олигархия. Высшее дворянство не захочет быть игрушкой гнетущего земщину произвола; честолюбие его не удовлетворится немногими шансами попасть в число главных заправителей его, и оно само потребует своей доли в произволе. И без всякого права первородства бояре были страшны царям, вельможи XVIII и XIX века -- императорам. Были примеры смерти Петра Ш и Павла I. Если бы было возможно привить право первородства в России, то создастся новый революционный элемент в обществе -- младшие обездоленные дети. Это доказано историей Европы. Обездоленные потомки дворянских родов будут сливаться с демократическими сословиями, и этого не отвратить никакими дворянскими банками.
Бедное дворянство наравне с другими сословиями раздражено последними мерами министерства народного просвещения, повышающими плату за учение и открывающими доступ к образованию и, следовательно, к государственной службе только людям достатка. И как много теряет Россия от того, что всем способностям, таящимся в массе, нет доступа к образованию. Все меры министерства народного просвещения имеют целью загасить просвещение. Студенты прикрепляются по округам и лишены права выбирать те университеты, где читают наиболее талантливые профессора. Открытие университета в Сибири пугает. Это меры близорукой полиции, а не просвещенного правительства. Еще спартанцы выкалывали глаза рабам ради того, чтобы те, не развлекаясь, вертели жернова. Но в XIX веке, на пороге XX, сомнительно, чтобы такие меры могли долго упрочивать порядок. Известный циркуляр министра Делянова, закрывающий гимназии для бедняков и открывающий такой широкий простор произволу и взяточничеству директоров гимназий, дал лишний козырь в руки террористов.
Какие уроки вынесет ребенок из школы, где гонят бедного брата? Он с первого шага из дома видит противоречие правительства с учением Христа. Он в школе получает уроки предательства. В гимназиях есть шпионы. Такого растления школы не было и при Николае I, несмотря на известную записку Липранди. Преданиями корпусов передается факт, как Николай I назвал молодцом кадета, геройски вынесшего варварскую порку за то, что не выдал товарища. Дух многих гимназий таков, что матери, не имеющие понятия ни о каких неблагонамеренных теориях, с ужасом думают о том, как отдать в правительственную гимназию сына, честного и пылкого мальчика, не способного молча видеть, как гонят бедняка-товарища, ни покорно выслушать приказ фискалить и соглядатайствовать.
Ум детей калечится системой классицизма, которая не дает просветительного, очеловечивающего начала, как система Уварова при Николае I, не любившем классицизма. Нынешняя система дает одну мертвящую долбню слов, и это в таких приемах, что для наиболее нужных предметов не хватает времени. Выдерживают экзамен или необычайно талантливые и здоровые, или богатые, которые могли пользоваться приватными уроками -- доходной статьей гимназических учителей. Для бедных классицизм -- система изгнания из училища. Семье, приносившей тяжелые жертвы, чтобы воспитать сына, свою опору, возвращали недоучку, изломанного душой и телом. Бывали примеры и страшнее. Юноша, чтобы не быть бременем семье, кончал самоубийством. Кровавые жертвы не открывали глаз правительству, оно приказывало молчать о них. В "Журнале министерства народного просвещения" уже несколько лет не печатаются более цифры процента оканчивающих курс учеников классических гимназий сравнительно с процентом поступивших. Цифра так красноречива, и ее надо пополнить другой -- цифрой искалеченной духом и телом и озлобленной гимназическим порядком молодежи, уходящей в ряды революционеров.
Пройдет благополучно гимназию юноша -- и в университете его ломает та же система. Его, взрослого, подчиняют мальчишеской дисциплине, и полиция бьет его, когда он не хочет подчиняться. Инспектор Болдырев, история с которым в московском университете испортила жизнь сотням учащейся молодежи, был болен хроническим менингитом, как то доказало вскрытие мозга. Люди, знавшие его прежде как человека мягкого и порядочного, изумлялись его превращению в раздражительного и дерзкого деспота. Хороша же система, при которой выходки сумасшедшего считаются нормальным проявлением авторитета, законным охранением порядка! Юноша видит в храме науки учителей, которые, считающих позором исправлять при учащейся молодежи должность полицейского сыщика. В последнее время покойный Орест Миллер, искренне религиозный человек и верноподданный, был лишен кафедры за свою неспособность к роли сыщика. Иллюзии жизни, которых гимназия не успела еще вытравить в юноше, вытравляются университетом. Один отец, защищавший сына -- политического преступника, на упрек прокурора, что семья растит врагов правительству, отвечал приблизительно так: "Мы отдаем в школы правительства мальчика доброго, любящего; школа возвращает его нам поломанного, озлобленного". Юношество, имеющее средства, уходит учиться в заграничные университеты, и, конечно, сравнение их порядков с нашими не внушит ему любви к последним.
Ученый мир Западной Европы заметил, что за последнее двадцатилетие сильно понизился в наших представителях науки не только уровень талантливости, но и добросовестного отношения к науке и человеческого достоинства. Бывают полосы урожайные, но повального неурожая во всех отраслях знания быть не может. Замеченный безотрадный факт есть прямое последствие систематического выпалыванья талантливого юношества руками государственной полиции. Чем крупнее сила, тем менее она мирится с гневом. Чем сильнее в юноше любовь к знанию, тем менее может он чтить науку, преподаваемую в полицейских целях. Американец Кеннан, предубежденный против наших революционеров, был, при близком знакомстве с ними, изумлен талантливостью и познаниями многих и мог только жалеть о стране, где гибнут такие силы.
Уцелевшая учащаяся молодежь, сохранившая желание добра, идет на государственную службу, неся гнетущее сознание, что и крупица добра, внести которую она жаждет, должна пропасть в чиновничьей анархии, что порядок, служить которому она призвана, в сущности, такая анархия. Молодежь вступает в практическую жизнь без необходимой подготовки. Уменье написать свою биографию по-латыни было признано ручательством способности быть, например, педагогом-воспитателем, судьей, заправителем жизни народа. Молодежь, уцелевшая, потому что не знала другого бога, кроме карьеры, будет плодить чиновничью анархию, насаждать сегодня, завтра вырывать насаждаемое по приказу начальства, вносить еще более яда разложения в язвы, разъедающие родную страну. И эта молодежь, изолгавшаяся и продажная, тоже на свой пай служит революционной пропагандой.
Неуклонно принимаемые меры для сокращения числа учащейся молодежи обусловлены тем, что у нас будто слишком много интеллигентных работников, не находящих мест, и оттого плодится интеллигентный пролетариат, элемент революционный. Ваше Величество, загляните в сравнительную статистику, которую так не любят охранители чиновничьей анархии, и Вы увидите, сколько на тысячу жителей приходится в Европе врачей, учителей, акушерок, техников всякого рода, сколько школ и больниц всякого рода там и сколько в России. А при редком, рассеянном на громадных пространствах населении нашем, при плохом состоянии путей сообщения нам нужен против Европы двойной и тройной процент на тысячу. Интеллигентный рабочий не находит места не потому, что рабочих много, а потому, что слишком мало учреждений, нужных России, и их надо создать. Молодежь, конечно, понимает настоящую причину ограничения числа учащихся, и это может только усиливать непопулярность правительства.
Правительство одержимо боязнью допустить интеллигенцию к народу. Молодежь, которой кровь страшна и которая хочет уплатить свой долг народу самыми законными путями -- или уча его грамотности, азбуке культурности и гражданственности, начаткам знаний, так нужных ему для улучшения его быта, или выступая законными защитниками его против притеснений, -- эта молодежь считается опасной. Бывало много примеров, что, побившись несколько лет и видя бесплодность усилий своих перед стачкой местного чиновничества с кулаками, дворянами и не дворянами, попами-ростовщиками и шпионами -- дружной стачкой всех, кому выгодны невежество и беззащитность народа, -- молодежь в отчаянии уходила в революционеры.
Для народа признаны пригодными учителя-недоучки. Учительские семинарии не готовят учителей, нужных народу; а людям, чуждым всяких революционных целей, если только они окончили курс в университете, запрещено быть народными учителями. Школа, которой заправляют невежды и недоучки, признана единственной пригодной для народа; народу земледельческому не дают понятия о природе; выпахиваемая первобытными способами земля истощается. Народу нужны заработки на стороне, чтобы выправить подати, а у него нет ремесленных школ. Народу русскому не дают понятия о России, и он, когда не у чего станет жить на родине, идет зря за тысячи верст разыскивать теплые воды. Народу не дают основательного понятия о законах страны, которую он кормит своим хлебом, а пункт нашего свода гласит, что незнанием законов никто отговариваться не может. Едва ли одна десятая детей народа учится в школах; и еще немало школ закрываются попечителями вроде графа Капниста, предъявляющими сельским обществам приказы "поставить школы сообразно требованиям науки". Несмотря на смиренную просьбу сельских обществ сохранить им существующую школу, так как они, при всем желании, по бедности не могут исполнить волю начальства, училища были закрыты. Это значит сказать обутому в лапти крестьянину: снимай их и носи сапоги, -- и он будет ходить босым.
Школы и учительские семинарии, устраиваемые земствами, преследуются, несмотря на то что земства не смеют иметь иных программ, кроме утвержденных правительством, и во всякое время открыты инспекторам от правительства. Как ни малы крупицы знания, даваемые земской школой, все-таки они крупнее и питательнее тех, какие дает церковно-приходская школа, учащая преимущественно Псалтыри, -- Евангелие не всегда одобряется школой. Дьяконы, которых в качестве преподавателей разослали по приходам, радеют более о своем участке в приходской земле, чем о школе. Школы эти не достигнут цели своей -- поддержать православие, -- не застрахуют крестьян от раскола, который народ вывел из той же Библии и Псалтыри. Школы эти не поднимают авторитет духовенства, потому что оно ставит свой тариф на спасение души, потому что сельский священник, исправно вносящий свою подать консистории, может безнаказанно грабить народ и в стачке с полицией избавиться доносами от каждого ходока за народ, ходящего самыми законными путями. Учительница, акушерка, учитель или врач, которые посоветуют во время дифтеритной или сыпных эпидемий не носить больных детей к причастию в трескучие морозы, давать в пост больным крошкам молоко, лечить кликуш и тем отбивать доход за заклинательные молитвы, объяснять законы природы и рассеивать мрак суеверия, несущий гроши в приходскую казну, лишаются места, хотя бы ни словом не колебали основы религии. Приходские школы отдадут бесповоротно элементарное образование народа в руки безграмотных отставных солдат, выгнанных за пьянство семинаристов. Духовенство, нанимая учителей, дает ничтожную плату, 3 руб. в месяц. Школа ускользает от влияния инспекторов, духовенство ответственно только перед своим начальством, а оно -- люди, отрекшиеся от мира.
На батраков, число которых растет вследствие обнищания крестьян, у городских рабочих нет убежища под старость. Изжив все силы на работе, приходится умирать где придется -- под забором, в придорожной канаве. Переселение народа с выпаханной земли на плодородную устроено безобразно, если устройством можно назвать средство наживы чиновничества. После мучительного пути в тысячи верст, потратив последние крохи, переселенец нередко находит свою землю занятой кулаками всякого рода, которые воспользовались его незнанием законов и надули посланных вперед разведчиков. Переселение стеснено; с уходом переселенцев дорожают рабочие руки. Еще в прошлое царствование штыками гнали обратно латышей, ушедших от непосильной арендной платы баронам. Все лучшие земли в крае, завоеванном кровью народа, всегда раздаются приближенным царя, и он сам берет себе львиную долю. Много ли оставлено удобной земли народу для колонизации в новых азиатских владениях? Одни пески. Наш громоотвод от пролетариата -- государственные земли расхищаются.
На школы и больницы, на устройство приютов для детей, брошенных без призора, пока мать на работе, богаделен для престарелых бесприютных работников нет средств. А находятся средства на массу непроизводительных расходов: например, нашлись миллионы на покупку Мариинского дворца для государственного совета, имевшего приличное помещение; тратятся миллионы на министерство двора, управление имениями царствующей династии. И на это тратит народные деньги только одно русское правительство: в западных монархиях должность министра двора исполняет церемониймейстер, а управление имениями царствующей династии оплачивается доходами с имений, не считается государственной службой и не ложится на государственную казну, то есть народ, который несет на себе главную тяжесть государственного тягла.
Лакеи Вашего Величества скажут Вам, что высказанное здесь -- идеи нечестивого Запада, но это идеи справедливости. Дающий более получает менее. Сибирь была завоевана и колонизована народом, а главная доля золота, добываемого в ней, идет не на нужды народа и даже не в государственную казну: по количеству добываемого золота казенные прииски занимают третье место, первое принадлежит императорскому кабинету. Одним росчерком пера прадед Ваш обратил собственность государственную в собственность кабинета. Цензура запретила газетам печатать сведения о количестве добываемого золота. Чему служит запрещение это? Справедливости ли и истине? Что подрывает запрещение это -- кредит ли печати или кредит правительства?
Цензура наша ведет к тому, что молодежь жадно кидается не только на то, что есть верного в подпольной и заграничной печати нашей, но и на нелепости. Если гонят слово -- значит, боятся правды. Ваше Величество с семейством своим едва не поплатились дорого за гонение на слово. Печать, обличавшая систему концессий, наживаться которой не брезгают и высокопоставленные лица, подвергалась преследованию. Покойный гр. Толстой по просьбе бывшего министра путей сообщения Посьета приказал уничтожить обличительную брошюру, в которой заключались верные сведения. Цензура наша доходила до таких нелепостей, что, получив от Ш отделения предписание обращать внимание на такого-то автора, вырезала из его книги детских рассказов вещи, уже напечатанные в подцензурных изданиях. Случалось, что московская цензура пропускала то, что запрещала петербургская, и наоборот. Писатель -- игрушка цензорского произвола и никогда не может знать, как взглянет на его труд и в какую минуту тот или другой цензор. Замечено только, что преследования сильнее перед Рождеством и Пасхой -- пора наград есть пора большего усердия. Наконец, цензура дошла до геркулесовых столбов -- император Александр П оказался нецензурным в своей империи. Прессе было запрещено перепечатывать его речь болгарам о конституции.
Правительство признает силу печатного слова, потому что субсидирует свою прессу и пропагандирует ее через исправников и становых; если слухи верны, то за границей оно создает органы агентов-подстрекателей. Оно открывает объятия перебежчикам из оппозиционной и революционной прессы -- и ошибается в расчете на силу их поддержки: слово предателя не может иметь силы слова искреннего убеждения. Цитович, предпринимая издание официозного органа, находил сотрудников только среди бездарностей. Когда цвет мысли и творчества не на стороне правительства, то это доказательство того, что создавшая его идея вымерла и оно держится лишь одной материальной силой. Только живая идея может вдохновлять таланты. Не печать создает общее недовольство, печать только отголосок общественного настроения. Призыв к революции бессилен там, где народ не задавлен и не обобран, где закон не маска, которой прикрываются сильные, чтобы давить слабых. Печать гонят, когда она указывает на зло тех мер, какими сильные мира, не зная жизни общества и народа, ломают ее во имя теорий, измышленных в канцеляриях и кабинетах своих. После сравнительно льготной поры первое гонение на печать было поднято по влиянию гр. Толстого, бывшего тогда министром просвещения, и это за критику вводимой им системы классицизма. Сам гр. Толстой, как утверждают слухи и из достоверных источников, незадолго перед смертью сознался, что был введен в заблуждение Катковым и что система эта принесла с собой притупление ума учащихся. Один человек, не занимавшийся никогда практически обучением и воспитанием, мог вершить судьбы образования десятков тысяч юношества. Возвратит ли позднее сознание страшной ошибки даром загубленные годы и забитые силы юношества? Воскресит ли тех, которые покончили самоубийством, высушит ли слезы матерей и обратит ли проклятия их в благословения?
Опыт прежних царствований и Ваш собственный должен бы был показать Вашему Величеству, что внутренняя политика преследований не достигает цели. Раскол преследуют со времен Петра I и ранее, а он растет. Множатся рационалистические секты, потому что мысль народа, в лучших представителях его, переросла мертвую обрядность, в которой держит его духовенство. Народ ищет духа Евангелия и отворачивается от буквы. Сельское духовенство оказывается бессильным в борьбе не только с сектами в виде штундистов или молокан, но далее с диким изуверством скопцов и защиту православия возлагает на полицию и застенки тюремные и монастырские. Придет пора, когда гонение за право мыслить и веровать по совести будет казаться страшным сном: гонение ведет к тому, что пора эта придет в зареве пожаров и дымящейся крови.
Гонение -- лучшее средство вытравлять в народе любовь к царю, то есть к его идеалу царя. Она ослабела, это замечено всеми, помнящими пору Николая I. Народ еще толпами бежит встречать царя, но случается гораздо чаще, чем прежде, что полиция подсказывает ему: "ура". Тогда "ура" сильнее и восторженнее рвалось из груди толпы. Масса народа верит еще, что зло не от царя, а от чиновничества. Его царь наконец увидит, что терпит народ, вступится за обиды народные и даст ему землю. "Царь обманут, если бы он знал!" -- говорит народ. Но сегодня и завтра обманут, и здесь и там обманут, столетиями все обманут! Эта роль вечно обманутого подрывает обаяние царя. Не на то он был помазан, чтобы быть вечно обманутым, каким же отцом народу будет он? Вот вывод, к которому самодержавие ведет народ. И губернаторы, призывающие войско пристреливать народ, когда он на фабриках не принимает сбавки платы, которая его жизнь часом впроголодь обратит в непрерывную голодовку, или когда он, бунтуя на коленях, не сходит с земли, неправдой отнятой у него, -- эти царские слуги приводят его к такому выводу.
В интеллигентном обществе, в чиновничестве вымер культ царя, доживавший последние дни в начале Крымской войны. Нельзя судить по придворным, чья преданность так много зависит от подачек за счет народа, ни по постройкам храмов, учреждению училищ, стипендий и пр. в память избавления от катастрофы 17 октября. В основе многих жертв лежит паника; неприятие участия в подписке есть оглашение себя неблагонамеренным; лежит расчет для иных обойти препятствия, какие мраколюбивое чиновничество ставит каждому полезному предприятию; для других -- расчистить себе путь к монополии, отличиться, получить кавалерию, так или иначе обделать свои дела. Если верить слухам, то министр просвещения, отставки которого ждало раздраженное его мерами общество, остался на месте, потому что несколько учащихся юношей целовали руки Ваши по возвращении Вашем в столицу после 17 октября. Следовательно, по мнению общества, эти знаки азиатского раболепия были сочтены за такую важную заслугу, что вполне изгладили зло, нанесенное обществу знаменитым циркуляром.
Честные чиновники и офицеры, сыновья и внуки тех частных царевых слуг, но не рабов, так искренне оплакивавших смерть Николая I, теперь служат не царю, а России. Отцы и деды служили царю, видя в нем воплощение России. Сыновья и внуки служат, подчиняясь со стыдом и скорбью, видя, как порядки самодержавия уничтожают девять десятых пользы, которую они хотят принести. Они ищут чистых должностей и не идут ни в жандармы, ни в государственную полицию. Крупный процент чиновничества сам не верит в прочность существующего порядка, потому что воочию видит, как далека от жизни чиновничья регламентация ее. После катастрофы 1 марта 1881 года объятое паникой провинциальное чиновничество воображало, будто в Петербурге политический переворот и террористами созывается учредительное собрание, о котором не мечтали и Желябовы. Наконец, чиновничество терпит от того же произвола и само и в детях своих. Офицеры тоже ропщут; дисциплина фактически сводится к тому, что старший всегда прав. В последние годы снова множится редевший тип офицеров-дантистов, воскресает прежнее палачество. Теперь снова, как и в пору Николая I, водятся офицеры, с сознанием своей правоты рассказывающие о том, как они "дали в зубы солдатам". На солдат дисциплина обрушивается с удвоенной и утроенной тиранией. Суханов пытался бороться законными путями, вступаясь за обкрадываемых и побиваемых нижних чинов, -- и кончил смертью террориста. Чем были порядки флота при Николае I, я знаю хорошо: отец мой, верный слуга царев, но не раб, не мог равнодушно говорить о них; и судя по слухам, они недалеко ушли вперед от прошлого. Масса чиновничества и офицерства -- карьеристы, по приказу насаждающие сегодня то, что завтра будут выпалывать, и наоборот, и всегда доказывающие, что и насаждение и выпалывание на благо России, потому что на то есть высочайшая воля. Они сами отлично ведают, что творят; но их девиз: хватит на наш век и детей наших, а там хоть трава не расти!
Верховная власть не может руководствоваться таким девизом: на ней лежит ответственность не только за настоящее, но и за будущее страны, на котором неизбежно отзываются все меры ее. Намеренное зло не может входить в цели ее, но самодержавный монарх оказывается неизбежно ответственным за каждую кроху зла, творимую именем его. Он назначает чиновничество, заправляющее Россией, он преследует все обличения зла, он оказывается солидарным с каждым губернатором, по-шемякински правящим краем, с каждым монополистом, живущим за счет народа, с каждым офицером-держимордой, с каждым шпионом, по доносу которого сошлют в Сибирь человека, политически невинного или виновного.
Во всех мерах правительства сказывается цель найти себе опору -- это признание в слабости. Оно ищет опору в православии; но религия, поддерживаемая полицейскими мерами, застенками, -- не опора. Охранители сами подрывают ее. Вот, на выдержку, один факт. Истеричная, немолодая девушка из московского титулованного семейства отправилась для исцеления к тихвинскому источнику, была как бесноватая схвачена монахами, насильно выкупана в источнике, заключена в грязную келью и от заклинаний, изгонявших бесов, сошла с ума. Родные нашли ее в ужасающем, отвратительном состоянии, и она вскоре умерла. Обер-прокурор синода не дал хода жалобам родных и замял дело, "чтобы не подрывать религию", что, конечно, ведет только к большему подрыву ее. В среде духовенства чиновничествующего и побирающегося есть и люди честные, искренне проникнутые учением Христа; но эти люди считаются подозрительными, вольнодумцами: нужна не мораль Христа, а обрядность, как политическая мера. И, несмотря на все меры, присяга все более и более утрачивает для простых сердец религиозное обаяние, и вера в помазанника вымирает. Белое духовенство озлобляется порядками консисторий и семинарий; из семинарий выходят самые крайние отрицатели. Все, что есть честного в духовенстве, видит всю ложь государственной системы, враждебной духу христианства. Людей, исповедующих Христову мораль, людей любви и мира, которые, как Соловьев, напомнили гласно о христианской заповеди "не убий", когда полиция и рабы кричали "убий!", преследуют именем монарха, носящего звание "благочестивейшего".
Земство, помощь которого призывало прошлое царствование, теперь лишается и прежних крайне скудных прав. Благодаря земству основано столько школ и больниц, сколько в тройной период времени не основало бы чиновничество. Тесный район самоуправления, отмежеванный земству, урезается оттого, что стесняет произвол мелких и крупных сатрапов. Бывали примеры, что председатели получали секретное предписание от губернатора не выставлять имен таких-то кандидатов; губернатор исполнял приказ министра. Выборное право для ведения хозяйственных дел земства, законом дарованное земству, попиралось по воле министра. Пример неуважения к законности был подан им. На призыв правительства о помощи в борьбе с террористами земства некоторых губерний высказали свои желания: в них не было ничего республиканского, были скромные желания конституции; земство хотело гарантий от чиновничьего произвола, хотело чтобы законы, управляющие жизнью миллионов, не создавались по воле одного человека, выработанные чиновничьими комиссиями, из которых редкий член имеет какое-нибудь понятие о жизни русской и еще более редкий найдет в себе мужество возразить против меры, проводимой министром, а еще менее -- против одобренной свыше. Земство хотело свободы слова, уничтожения административной ссылки, хотело гласности суда, неприкосновенности личности, права съезжаться на совещания по общим нуждам земств. Если в настоящую минуту земство безмолвно подчиняется новым мерам, еще более урезающим права его, то это не ручательство затаенным недовольством отцов. Не умер Бог в душе людей! Сознание человеческого достоинства, правды будет расти, и явятся не рабы подневольные, безмолвные, потому что они бессильны, -- но граждане. Сила отпора копится медленно в ряду поколений и наконец скажется. История других стран дает уроки.
Люди слова, люди науки озлоблены, потому что терпится только слово лжи, рабски славословящее, распинающееся доказать, будто все идет к лучшему, которому само не верит; потому что нужна не наука, а рабская маска ее, передержка научных фактов для оправдания чиновничьей анархии. Молодежь озлобляется, озлобляются даже дети.
Вся система гонит в стан недовольных, в пропаганду революции даже тех, кому противны кровь и насилие. За неосторожное слово, за первый подпольный и часто взятый из одного любопытства листок юноша, ребенок -- государственный преступник. Бывали 15-и даже 14-летние государственные преступники, сидевшие в одиночном заключении. Правительству 100 000 000 страшны даже дети. У нас ссылают на 12 и более лет в Восточную Сибирь и даже на каторгу за то, за что в Австрии политические преступники отделываются двухнедельным арестом при полиции. В Австрии не было 1 марта. Изломанная, озлобленная молодежь уходит в красные. Мне кровь противна, с какой бы стороны ни лили ее, но когда за одну кровь дают ордена, а за другую -- веревку на шею, то понятно, какая кровь имеет для молодежи обаяние геройства.
Рядом с карами по приговору суда у нас существуют еще полицейско-административные: последними правительство отделывается от врагов своих, когда нет достаточных улик для первых. Но что же это, как не беззаконный произвол? Человека губят не на основании выясненных доказательств его действий, но на основании "внутреннего убеждения" чинов государственной полиции; а убеждение это складывается из перехваченного и произвольно истолкованного письма, потому что законной уликой для суда оно не могло служить; по доносам шпионов, "мутного источника", по признанию самих высших чинов. Приказы административной ссылки сформулированы так: хотя нет достаточных улик для осуждения по суду Н.Н" но он или она ссылается туда-то. Эти шемякинские приговоры перейдут к потомству; говорят, будто под ними стоит подпись Вашего Величества. Сколько гибнет жертв! Охранителям Вашим выгодно раздувать каждое дело: это доказательство усердия, приносящего чины, оклады и крупные суммы на секретные расходы, в которых отчетность невозможна. На суммы, поглощенные такой системой охраны, можно бы было в ином случае основательно улучшить быт народа и отнять у революционеров хоть один повод упрекать правительство.
Политические преступники -- беззащитные жертвы произвола, доходящего до зверства. Сам гр. Толстой ужаснулся бы, видя всю меру превышения власти, грабежа и насилия, обрушивающуюся безнаказанно на несчастных, когда из столицы отдан приказ о строгих мерах. В силу забегания каждого низшего чиновника перед начальником, желания отличиться, паники быть заподозренным в сочувствии к политическим, если даст волю состраданию, каждый тюремный смотритель, этапный офицер, каждый сторож может безнаказанно грабить, зверски бить и истязать арестантов, даже женщин. Чем ниже падает камень, тем более растет сила удара, и каждая репрессивная мера, спускаясь все ниже и ниже по лестнице чиновничества, увеличивает в прогрессии свою губящую силу и падает на беззащитные жертвы. Жалобы оказываются бесплодными, и жертвы протестуют добровольной голодовкой или актом насилия, вызванным часто припадком сумасшествия. Все меры устрашения и исправления, начиная с административной ссылки и кончая виселицей и расстреливанием, не достигают цели. Является, конечно, известный процент сломленных и оподленных ссылкой, но люди эти внесут только разложение в общество и опорой власти быть не могут. Число политических преступников будет расти с временными колебаниями, расти, потому что воображение молодежи свыкнется с ссылкой, с казнями, расти, потому что в корне государственного порядка и общественного строя лежат причины, рождающие политические преступления. Правительство, охраняющее себя безнравственными средствами -- административной ссылкой, сонмами шпионов, розгами, виселицей и кровью, -- само учит революционеров наших принципу: "Цель оправдывает средства". Там, где гибнут тысячами жертвы произвола, где народ безнаказанно грабится и засекается, там жгучее чувство жалости будет всегда поднимать мстителей.
Наконец, во имя чего в действительности принимаются все меры стеснения и пресечения? Во имя чего задавлено слово, уничтожена гласность суда, задавлена кроха самоуправления и плодятся новые власти -- во имя ли мирного развития России, улучшения быта народа, просвещения общества или самодержавия дома Романовых, то есть, в сущности, для усиления власти чиновничества, этой современной опричнины? Хотя века изменили форму, принцип тот же: с одной стороны, опричнина, с другой -- безгласная, всевыносящая земщина. Злоупотребления опричнины сознавали сами цари: Александр I, Николай I, Александр II бесплодно пытались искоренить их. Впрочем, всегда казнокрады подходили под манифесты, приносившие политическим преступникам очень жалкое облегчение участи. Вы сами, Ваше Величество, окажетесь бессильным в борьбе с злоупотреблениями, если и осуществится учреждение суда, имеющего судить и министров: бессилие неизбежно, потому что в основе всех царских мер лежит все то же бесправие, все та же безгласность общества.
Внутренняя политика Николая I стоила дорого России. Реформы Вашего Величества отодвигают Россию назад к этой мрачной поре. Горькие уроки Крымской войны заставили Александра II в конце 50-х и начале 60-х годов изменить политику. Неужели нужны еще такие же горькие уроки, чтобы вывести наружу всю гнилость государственного порядка? Спасение только в возвращении к реформам отца Вашего и дальнейшем развитии их. Свобода слова, неприкосновенность личности, свобода собраний, полная гласность суда, образование, широко открытое для всех способностей, отмена административного произвола, созвание земского собора, к которому все сословия призвали бы своих выборных, -- вот в чем спасение.
Мера терпения переполняется. Будущее страшно. Если до революции, ниспровергающей монархию, далеко, то очень возможны местные пугачевщины, и вновь назначенное Вами земское начальство, которое еще лишним бременем неудобоносимым ляжет на плечи сельского мира, сделает, чтобы вызвать их более, чем могли бы то сделать революционеры наши. Народ будет привыкать к крови. Честные граждане с ужасом предвидят бедствия, которые в более или менее отдаленном будущем несет порядок опричнины, всевластной над земщиной, -- и молчат, но дети и внуки их молчать не будут.
Вы самодержный царь, ограниченный законами, которые сами издаете и отменяете, ограниченный еще более не исполняющим законы эти чиновничеством, которое Вы сами назначаете. Одно слово Ваше -- и в России переворот, который оставит светлый след в истории. Если Вы захотите оставить мрачный, Вы не услышите проклятий потомства, их услышат дети Ваши, и какое страшное наследство передадите Вы им!
Вы, Ваше Величество, один из могущественнейших монархов мира; я рабочая единица в сотне миллионов, участь которых Вы держите в своих руках, и тем не менее я в совести своей глубоко сознаю свое нравственное право и свой долг русской сказать то, что сказала.

3

Цебрикова М. К.

Предисловие к книге Дж. Ст. Милля "Подчиненность женщины"
   
При медленности, с какой вообще книги серьезного содержания расходятся в публике, второе издание книги Милля "Подчиненность женщины" служит доказательством живого и глубокого участия, которое возбуждает в нашем обществе так называемый женский вопрос, и доказательствам тем более веским, что этот перевод не единственный. Это участие встречается очень многими с недоверием, и, надо сознаться, недоверием заслуженным, потому что мы искони отличались способностью увлекаться. По нашей широкой славянской натуре мы размахиваемся широко для того, чтобы сделать самый крошечный шаг, и часто, накричавшись досыта о размахе, отступаем самым постыдным образом даже перед этим шагом. Но настоящее увлечение женским вопросом составляет утешительное исключение из великого множества наших увлечений. Оно проводится в жизнь. Наши женщины, несмотря на затруднения и препятствия, сделали первый шаг, пробили себе узенькую тропинку к науке; шаг очень скромный, но он представлял все, что можно было сделать в данную минуту при данных условиях жизни. Этот шаг не должен возбуждать никаких преувеличенных надежд: цель его -- свобода и равноправие -- еще очень далека, и много труда и борьбы придется вынести нашим женщинам, чтобы достигнуть ее; а в этой-то цели, по словам Милля, и заключается "все то, что делает жизнь дорогой каждому отдельному человеку". Ни один вопрос не бывал встречен таким бессмысленным глумлением и ожесточенной враждой, не бывал так извращен непониманием, тупоумием или злонамеренной клеветой, как женский вопрос, потому что ни один вопрос не идет так вразрез всем предрассудкам и привычкам тех, которые забрали в свои руки власть и силу, не вырывает у них того, что каждый из них, самый последний идиот, самый отъявленный негодяй, привык считать своей неотъемлемой собственностью, -- женщину, над которой закон и обычай поставили его бесконтрольным, безапелляционным властелином. Ни один вопрос не колеблет так глубоко веками освященных основ общественного быта. Конт называет его "одним из основных социологических вопросов, вопросов о главном элементарном основании всякой общественной иерархии". Так называемый женский вопрос есть вопрос о правоспособности и освобождении целой половины человечества и, следовательно, вопрос о разумном устройстве жизни всего человечества.
Милль жалуется на трудность бороться с укоренившимися предрассудками, которые не уступают логическим доводам. Эта трудность оказывается еще большей у нас, так как у нас даже почти не существует общества, в том смысле, как понимают в Западной Европе это слово, то есть в смысле самостоятельной силы с признанным влиянием. У нас существуют лишь разные круги, более или менее замкнутые. В Англии день, в который общество убедится в несправедливости и безнравственности законов, лишающих целую половину человечества всего того, чем дорога жизнь, будет днем уничтожения этих законов. Наши отдельные кружки могут поголовно убедиться в несправедливости и безнравственности порабощения женщин, и все-таки день ее освобождения будет далек. Но до дня этого так же далеко у нас, как и везде. Общество веками привыкло видеть в женщине помощницу и подругу мужчины, мать, то есть более или менее смышленую няньку и гувернантку, потому что мать-воспитательница -- недостижимый идеал при настоящем положении женщины; а главное, оно привыкло видеть в ней низшее существо, без всяких прав на самостоятельное существование, обреченное всю жизнь, как дочь, как жена, быть собственностью другого. Правда, дух времени сделал свое дело, и многие властелины женщин, хотя крепко стоят за ее порабощение в теории, на практике держатся принципов Милля. Но есть, и не в одних заплесневелых уголках, которыми обильно отечество наше, еще много семей, где глава в отношении жен и дочерей следует принципу Кит Китыча: "Мое детище, моя кровь, хочу с кашей ем, хочу с щами хлебаю" -- и требует, чтобы жена понимала, что его сапог хочет. А сверх этого взгляда, в той части общества, которую на иностранных языках зовут почему-то миром (monde, welt, world), а у нас светом большим и малым, существует еще и другой взгляд на женщину, который видит в ней одалиску балов и гостиных. Идеал этой женщины сложился под влиянием французского двора, и по нему образовывали наших теремных затворниц. Малый свет раболепно перенял его от большого. Женщина, для того чтобы отличиться в этом свете, должна руководствоваться известным ироническим советом, данным г-жою Сталь (де Сталь) дочери, которая с прискорбием жаловалась, что она, несмотря на недюжинный ум и замечательную красоту, не имела в обществе успеха, который имели ее недалекие и недурненькие подруги. "Cachez votre esprit et decouvrez vos epaules" -- гласил как нельзя более практический совет. О взглядах этой части общества не стоило бы говорить, если бы члены ее по своему положению в общественной иерархии не имели сильного влияния на ход женского вопроса у нас. Но если вообще враждебное влияние господ, для которых женщина должна сасhег son еsргit еt decouvrir ses eраulеs, окажется бессильным, чтобы задавить вопрос в его будущем, зато для женщин, которые в настоящую минуту добиваются своих прав на науку, самостоятельность, это влияние может положить преграду к достижению этих прав на долгое время и даже на всю жизнь.
Общество, то есть мужчины, обрекая женщин на вечную зависимость и подчиненность, выработало свой идеал женщины. Из купленной или захваченной силой рабы оно сделало добровольную невольницу, которая повиновалась бы не из чувства страха, а из сознания долга и любви. Законы всегда скрепляли то, что было укоренено обычаем; религия, которая в свою очередь была отражением миросозерцания народа, освещала то, что было скреплено законом. Так, в древние века, когда отец и муж мог торговать дочерью и женой, в числе священных обрядов была торговля женщинами в храмах. Так, духовная власть первых пап освятила языческие законы о подчиненности женщин, принятые у римлян времен империи. Покорность, беззаветная, все выносящая преданность и нежность стали проповедоваться как первые женские добродетели. Высшим достоинством женщины была верность; полюбив раз, она должна была любить всю жизнь, любить, несмотря ни на что. Надо сознаться, что идеал был придуман очень ловко. От мужчины, для того чтобы сохранить эту любовь и самоотверженную преданность, не требовалось никаких стараний, никакой нравственной обязанности. Муж мог быть пошляком, негодяем, и жена была обязана любить его. Эта обязанность снимала с мужчин всякую заботу о собственном развитии, всякое тревожное раздумье о том, стоит ли он любви. Эта любовь была его неотъемлемой собственностью. И женщины верили в простоте души в этот идеал добровольной рабы. Воспитание, религия, их собственная выгода и естественная потребность любви и счастья -- все подкупало их к этой вере. Они считали себя погибшими существами, когда становились хотя невольными изменницами ему. Жена каждого пошляка, каждого подлеца с ужасом осознавала, что ей невозможно любить мужа, и считала долгом своим удержать в себе умершее чувство. С изменой ему для нее закрывалась жизнь. Горе той женщине, которая захотела бы отказать мужу в любви, сбросить невыносимое иго. Он может мстить ей общественным позором; в Англии он может натравить на нее полисменов, во Франции -- вернуть к себе жандармами и, во имя закона, подвергнуть ее Постыдному поруганию; он может у нас вернуть ее по этапу, вместе с преступниками, что делалось еще на памяти наших маменек. Но ничто живое не подчиняется насилию без протеста. Задавленные силы женщины прорывались, но не разумной борьбой, не стремлением к здоровой жизни, а мелочным озлобленным сопротивлением или вспышками дикой мести. Женщины, как более слабые и робкие существа, менее способны к нарушению законов, а тем более к насилию. Число убийц-женщин гораздо менее числа убийц-мужчин, а, несмотря на это, число женщин, убивших мужей, гораздо более, чем число мужей, убивших жен. Этот факт встречается в статистиках преступлений всех европейских государств с замечательным постоянством; он не нуждается ни в каких комментариях и как нельзя более красноречиво говорит о необходимости коренной реформы в положении женщин.
Литература наша в своих разнообразных органах с некоторого времени относится к женскому вопросу весьма сочувственно. Лучшие представители русской мысли были постоянно горячими проповедниками идей свободы и равноправия женщин. Женский вопрос был поднят "Современником", по случаю чего один тощий и убогий скончавшийся журналец, возникший в то время, когда лучшие голоса литературы принуждены были замолкнуть, заявил, что этот вопрос уже потому не может считаться вызванным потребностью и подхвачен обществом ради моды, которая пройдет вслед за закрытием неблагонамеренных журналов. Теперь, когда на миг умолкнувшая русская мысль начинает обращаться к исследованию насущных потребностей жизни, другой журнал, наследовавший отчасти традиции убогого журнальца, в свою очередь, обзывает женский вопрос модой, явлением отчасти привозным, отчасти присочиненным, завезенным иностранными книжками и присочиненным петербургскими сочинителями. Стремление женщин к свободе, к равному участию в науке, в общественных делах он считает наваждением лукавого духа властолюбивого Запада, утратившего нравственный идеал женщины, который может дать только русская натура, чуждая всякого властолюбия, не требующая никаких прав и непоколебимо верная духу "могучего смирения", воспеваемого в том же журнале. Не поздоровится от этих похвал русской натуре, а если бы "могучее смирение" было неотъемлемым, навеки привитым свойством русской натуры, а не несчастным свойством, развившимся под влиянием невыгодных условий, в которые она была поставлена, то ни у кого из защитников женского вопроса не поднялась бы рука на такое безнадежное дело, как пропаганда идей властолюбивого Запада обществу, обреченному коснеть в могучем смирении. Далее, этот журнал сравнивает доводы о способности и праве женщин на общественную деятельность с дележом шкуры медведя, который еще не убит. Но на охоту за медведем идут охотники равной силы, которые сумеют отстоять себе свою долю шкуры, и если бы на медведя пошла баба с мужиками, то она, наученная опытом своей жизни, наверное, выговорила бы себе заранее свою долю шкуры в уплату за свое участие в охоте. Следовательно, в этом сравнении была бы доля правды, если бы петербургские сочинители принимали на практике какие-нибудь меры к дележу; но все их "сочинения" не выходят из области теории, а для разъяснения каждого вопроса, тем более вопроса, имеющего такое неизмеримо важное влияние на судьбу человечества, необходимо обсудить все, что было высказано о нем лучшими мыслителями. Обществу, прежде чем приняться за осуществление на практике вопроса, необходимо разъяснить его со всех сторон в теории. Невыясненность этого вопроса в сознании общества была уже однажды причиной, что, когда медведь был убит, в 1792 году, сильные захватили себе всю шкуру, и когда женщины пришли заявить о своих правах на долю, то их, с приличным нравоучением о неприличии их требований, отпустили домой. А между тем для них доля шкуры была столь же и даже более необходима. "Для слабых, -- сказал Брайт в своей речи о допущении женщины в парламент, -- несравненно важнее существование справедливых законов, чем для сильных". Когда человека давят в тисках, бьют, то он сам собой, без всяких посторонних указаний, почувствует боль тисков и ударов. Никаких идей лукавого Запада не нужно для того, чтобы женщина, задыхающаяся под гнетом деспотизма, чувствовала себя несчастной. Не идеи лукавого Запада заставляют крестьянок наших бродяжничать и уходить в раскольничьи скиты или ссылку, как непомнящих родства, а потребность уйти от постылой жизни, от тяжкой неволи. В архивах судов и отчетах судебных следователей можно найти множество подобных примеров.
Против допущения женщин к научной и общественной деятельности приводят доводы об их неспособности к логическому мышлению, об их слабейшей физической организации, обусловливающей их умственную и нравственную слабость. Но все эти доводы доказывают только собственный недостаток логики мужчин. Чуть дело доходит до вопросов о правах женщин, как люди самых противоположных взглядов выказывают одинаковую непоследовательность и мучительное согласие в гонении идеи свободы и равноправия женщин. Мистики забывают свое учение о духе, который не знает плотских отличий и дышит, где хочет, глас которого слышен всеми. Фанатики религии забывают, что женщины наравне с апостолами шли проповедовать Евангелие во все стороны, совершали те же подвиги, переносили те же мучения. Историки забывают закон развития, управляющий жизнью человечества, и примеры, которые доказывают, что то, что было и есть, еще не ручательство, что будет всегда. Государственные люди не хотят знать, сколько раз в эпохи общественных бедствий и великих переворотов, когда силы мужчин оказывались недостаточными, женщины по собственной инициативе приносили свои труды, свои силы, свою жизнь на общее дело. В эти минуты не было вопроса о способности женщин; им доверяли дипломатические тайны, защиту опасных пунктов от неприятеля, а когда опасность проходила, то на женщин сыпались снова обвинения в неспособности. Примеры этому мы видели в революциях американской и французской. Материалисты и позитивисты забывают, что конечные выводы можно делать только на основании строго проверенных фактов, и ссылаются на меньший объем и вес женского мозга, хотя это факт еще не доказанный, да и вопрос об отношении количества мозга к его деятельности далеко не решен.
Конт в своих письмах к Миллю целым рядом ссылок на животное царство доказывает законность подчинения женщины как существа низшей расы. Но исключительное значение, которое он придает организму, опровергнуто Дарвиновой теорией, которая доказывает влияние среды на организм и вековой культуры применяемости и наследственности. Чем совершеннее организм, тем он способнее применяться к среде, тем сильнее на него действует культура. Нетрудно доказать, что влияние среды сильнее устойчивости организма. Способность говорить есть отличительное свойство человеческого организма, а между тем большая часть глухонемых немы оттого, что глухи, то есть, лишены органов слуха, а не органов голоса: глухота создала вокруг них искусственно немую среду и их способность говорить не могла развиться. Воля мужчин первоначально создала для женщин искусственную среду нравственной и умственной немоты и потом эту немоту сочла их прирожденным свойством, доказательством их неспособности, и их самих признала, как Конт, низшей расой. Южане-рабовладельцы приводили против освобождения своих рабов тот же довод неспособности их к свободе как низшей расы; но негры, добившись свободы, основали школы, и теперь безграмотность между свободными неграми редкое исключение, чего нельзя сказать даже про многие высшие расы, как, например, наша. И не только школы, но и высшие училища, да, сверх того, издают журнал, редактор и сотрудник которого -- члены той же низшей расы и уже дали Америке несколько талантливых адвокатов и профессоров. Затем в доказательство неспособности негров, как и в доказательство неспособности женщин, приводились: быстрое развитие их способностей в первые годы детства и затем -- остановка. Но ведь эта остановка происходит оттого, что в первые годы детства система обучения для мальчиков и девочек сходна, а с 14-15-летнего возраста мальчиков начинают готовить к их профессиям, девочку -- в невесты; девочке твердят, что знание для нее не цель, и потому она занимается им небрежно, все мысли ее, разумеется, направляются к действительной цели ее жизни -- замужеству. Сверх того, с этих лет мужчины из тех, для кого г-жа Сталь дала свой совет, начинают уже доказывать ей, что дальнейшее учение ей вовсе не нужно. Наконец, если в девушке или женщине позже проснется потребность развития, жажда знания, деятельности, то окружающая среда тянет ее назад; ее ждет почти всегда тяжелая борьба со своими привязанностями, с идеей долга и подчиненности, всосанной с молоком матери. Родители, муж, круг родных и знакомых ставят ей преграды на каждом шагу, встречают насмешками или оскорбительным недоверием. Если в родителях вместе с деспотизмом и предрассудками говорит и близорукая нежность, желающая оградить детище от трудовой, непривычной жизни, то в муже говорит постоянно одно мелочное властолюбие и эгоизм. Жена создана для него, следовательно, как же она смеет желать чего-нибудь другого в жизни? "Ты и так хороша для меня, чего же тебе еще нужно", -- говорит муж; он понимает, что, развившись, жена уйдет вперед далеко и что поэтому гораздо покойнее насильно держать ее на одной ступени с собой, чем самому идти об руку с ней. Естественно, что при таких условиях только энергетическая и особенно даровитая натура может развиться, да и тут очень нетрудно определить, насколько это развитие было задержано и изуродовано этими условиями; масса же всегда бывает тем, чем ее делает жизнь. Теперь ясно, что то, что О. Конт признает естественным различием полов, оказывается, как говорит Милль, искусственным, "потому что естественными можно признать только те условия, которые не могут быть устранены никаким образом, а постоянно остаются одними и теми же, при всех обстоятельствах". Женщины еще не были поставлены в обстоятельства, благоприятные развитию их способностей, и, пока не будет сделан опыт, все ссылки на их неспособность оказываются голословными отзывами.
Наши благонамеренные писатели, соглашаясь с Миллем, что при настоящем порядке вещей общество может потерять в женщинах многих государственных деятелей или замечательных ученых, утверждают, что польза, принесенная ими, далеко не выкупала бы гибельных последствий искажения их идеала женщины. Но ведь наука и общественная деятельность в настоящее время находятся в руках мужчин; следовательно, только энергическая и даровитая женщина будет в состоянии выдержать с ними конкуренцию. Очень может быть, что первый пример вызовет несколько неудачных попыток, о которые разобьется жизнь более слабых натур, но это общий печальный закон жизни, и все-таки число этих слабых будет несравненно менее, чем число женщин, которые теперь мучают себя разными несбыточными стремлениями, порождениями мечтательности -- этого неизбежного следствия жизни праздности и гнета. Пока деятельность невозможна, обольщенному самолюбию легко сказать самому себе: "И ты бы могла, если б была для тебя дорога", -- но когда дорога откроется, то будет не так удобно хвастливо говорить: "И я могла", потому что на это скажут: "Попробуй". Наконец, женщины имеют право на общественную деятельность потому, что они несут тяготы, платят налоги наравне с мужчинами и имеют полное право знать, на что употребляется их собственность, часто заработанная трудом, -- так говорит Брайт в своей речи. "Как дурные, так и хорошие законы оказывают свое действие на женщин, то их интересы, равно как и интересы мужчин, связаны с прогрессом законодательства и им равно важно иметь голос при составлении законодательства и им равно важно иметь голос при составлении законов". Но это теории властолюбивого Запада, до которых русскому люду с его могучим смирением нет дела, тем более что наши женщины, за исключением гувернанток, не платят ничего; платят только женщины народа свои последние трудовые гроши.
Конт еще приводит то доказательство, что между женщинами не было гениев, ни в науке, и в искусстве; было, правда, создано несколько талантливых произведений, но без всякой оригинальности. Милль приписывает это не отсутствию в женщинах способности к оригинальным, то есть самостоятельным, добытым работой собственного мозга, мыслям, а только недостатками женского воспитания, в силу которого женщины разделяют участь тех самоучек, которые, по французской поговорке, во второй раз открывают Америку. Милль говорит, что много оригинальных мыслей, увеличивших сокровищницу знания, родились в голове женщин и были только переработаны мужчинами, и подтверждает слова примером жены своей и своим собственным. И если бы все ученые и государственные люди были так же честны, как Милль, то предрассудок о неспособности женщин давно бы рассеялся. Мы можем указать на несколько имен: Дашкову, Екатерину II, в древности на Марфу Посадницу и на графиню Ливен, которая вела дела посольства под именем мужа. Доводы Конта, что препятствия, положенные законами и обычаем, не настолько сильны, чтобы помешать проявлению гениальности в женщинах, если бы она была свойственна их природе, потому что гении мужчины пробивались через все препятствия, не выдерживают критики. Нашим женщинам тоже бросают в лицо имя Ломоносова. Правда, много изумительной энергии и гения нужно было мальчику из народа для того, чтобы через все препятствия пробиться к славе ученого. Но препятствия были внешние, препятствия были не в нем самом. Цель была далека и трудна, но не невозможна. Ломоносов уже слыхал, что для мальчиков открываются училища, и знал из своих книжек, что мужчина может быть ученым, если захочет; между тем грамота, эта первая ступень знания, еще и теперь считается в народе не женским делом. "Бабье дело горшок да ухват", -- говорит народ. Ломоносов в самом себе не носил врага; в нем была вера в себя -- этот главный источник деятельности. Без этой мужественной веры в себя нельзя сделать ничего. А откуда было взяться у женщин этому мужеству, этой бодрой вере в себя, когда все: религия, обычай, законы, весь строй их жизни -- учило их, что для них только один путь, а все другие недоступны им.
Остальные обвинения: в слабости, непоследовательности, бесхарактерности, недостатке рассудительности, которые, по уверению Конта, делают их не способными к заведованию торговым домом и управлению имением, до того странны, что невольно спросишь: как может Конт считать такое слабое, жалкое, ничтожное существо способным быть матерью семейства, руководительницей подрастающего поколения? Ведь дело воспитания требует именно рассудительности, последовательности, способности к самообладанию и строго научного образования. За доказательствами справедливости этих слов я отсылаю читателя к статьям Спенсера о воспитании. Ужели следует признать воспитанием только то рутинное нянчанье и нелепую дрессировку, которыми матери уродуют своих детей? Вообще принято думать, что женщина должна жить одним сердцем. Но разве женщина не может положить то, что называется сердцем, на служение великим общественным интересам? Разве можно служить им без горячей любви к делу, без твердой веры в него? Как доказательство справедливости своих слов Конт приводит в пример свою жену, "которая хотя ничего не написала, но превосходит умственной силой большинство наиболее заслуженно прославленных представительниц ее пола и которая, несмотря на это превосходство, выказывала ту же слабую способность к обобщению, наклонность к произвольным выводам и перевес чувства над разумом". Этот перевес чувства над разумом оказался в самом Конте и довел его до измены принципам позитивизма и произвольного создания новой религии с преосвященником в собственной особе; женщина же, не способная к обобщению, осталась верна принципам позитивной философии, основанной на опыте знания и доводах разума.
Доказав законность прав женщины на равенство, Милль доказывает и необходимость ее освобождения. Но тут он останавливается на полдороге. Доказав необходимость ограничить законами произвол мужа, он осторожно скользит по жгучему для предрассудков англичан вопросу о разводе и вторичном браке. Русская женщина, как жена, поставлена в более выгодные условия в том, что касается ее собственности; но относительно подчиненности мужу закон, ограждающий неприкосновенность ее имени, оказывается мертвой буквой. Как дочь, женщина у англичан свободна по закону с совершеннолетием, но порабощена общественным мнением; у нас она порабощена и тем, и другим. Надо, чтобы какой-нибудь вопиющий случай жестокости и насилия поразил общество до того, чтобы оно убедилось в несправедливости законов, отдающих жизнь одной половины человечества на произвол другой. Но ни одного примера такой жестокости (а сколько найдется примеров жизни, загубленной медленно, ежедневно безвыходной пыткой, не выходящей из границ законности!) никакой самый мудрейший закон не может ни предвидеть, ни устранить. Единственное средство против подобных примеров есть признание свободы женщины.
Доказывать женщинам необходимость свободы было бы напрасным трудом: жизнь научит их несравненно лучше самых красноречивых и убедительных доказательств; тех же, которых еще не научила жизнь унижения и страданий (она должна казаться еще ужаснее ввиду деятельной и свободной жизни, добытой путем труда и энергии немногими женщинами), не научат никакие теоретические доводы. Освобождение женщин находится в руках мужчин, и, следовательно, нужно доказать, что с этим освобождением выиграет сам мужчина. С открытием для женщин карьеры и промыслов брак перестанет для нее быть промыслом и карьерой. Мужчина будет уверен, что женщина вышла за него, любя его, а не потому, что некуда было деться, как выходят теперь более половины женщин; следовательно, одним важным поводом к упрекам и сценам ревности будет менее. Брак как промысел -- та же проституция, хотя прикрытая уважением общества. Брак-промысел осуждает женщину на жизнь притворства, лжи и лицемерия. Каждый порядочный мужчина вместо продажной, льстивой содержанки с притворными словами любви или безмолвно покорной рабыни-наложницы, отданной ему в руки волей родителей или нищетой и закрепленной ему законом, захочет иметь любящую подругу и быть уверенным, что она жена его не потому, что ей некуда деться, а потому, что ее счастье заключается в том, чтобы делать его жизнь и вместе с ним воспитать семью. Большинство супругов не подозревают, что вследствие воспитания, подготовлявшего девушек к одному замужеству, жены их были обезличены до того, что готовы были воспылать любовью к первому, кто явился бы к ним в качестве жениха, и явись вместо одного другой, то девушка с той же радостью пошла бы за этого другого, хотя бы он был человек других взглядов, другого характера, склада ума. При настоящей экономической беспомощности женщины жениться может только тот мужчина, у которого есть средства содержать жену; а большинство из них, если не одарено особыми способностями, добиваются этих средств лишь в период от 40 до 50 лет, когда им приходится искать невест между девушками, для которых брак -- промысел. Наконец, с допущением женщин ко всем родам деятельности поднимется нравственный уровень общества. Для кого берутся взятки, для кого торгуют законом, продают убеждения, как не для жены и детей, которым грозит нищета, потому что мать лишена возможности прокормить их трудом. Недаром было сказано, что жена и дети большое зло. Только с признанием свободы и равноправности женщин они перестанут быть этим злом. Против этого признания могут быть только те господа, которые не уверены, что могут внушить любовь честной самостоятельной женщине, для которой брак будет делом свободного выбора. Но в утешение им можно сказать, что долго еще не переведутся женщины, для которых всякий труд тягость, -- невесты, готовые воспылать любовью к каждому, кто пообещает им готовое содержание и обеспеченную жизнь, и отдаться без всякой любви.
Беременность и рождение детей, на которое обыкновенно указывают как на препятствие, может быть препятствием только для больных и слабых женщин, и если и теперь здоровье некоторых женщин страдает от занятий, то это доказывает только их непривычку к занятиям. Крестьянки зажиточных подгородных деревень работают в последние дни беременности и несравненно здоровее большинства праздных светских барынь. Не работа вредна сама по себе, вредна работа непосильная; вот отчего крестьянка русская, за немногими исключениями, под сорок лет смотрит такой заморенной старухой. Кормление ребенка для здоровой женщины тоже не может быть помехой работе; заставляют же кормилиц мыть полы, стирать без ущерба для здоровья ребенка. Умеренный умственный труд имеет то же благодетельное действие на организм, как и физический. Разумеется, слабую изнеженную барыню обязанность проснуться раза два ночью покормить ребенка измучит до того, что она не будет в состоянии приняться за что-нибудь днем. Наконец, эта болезненность и нервность очень часто бывают следствием брака-карьеры и промысла; жизнь унижения, рабства, насилия женской природы неизбежно расстроит организм; матери передают этот расстроенный организм дочерям, которых ждет та же жизнь. С разумным воспитанием, с освобождением женщины исчезнет и эта нервность и болезненность. Разумеется, если женщина способна заняться сама воспитанием детей, то это дело поглотит все ее время, но это время не может быть продолжительно, потому что замкнутое домашнее воспитание так же не годится для детей, как и замкнутое общественное, и педагогика детскими садами доказала необходимость общественного воспитания даже для детей младшего возраста. Мать свободна, пока дети в саду. Женщина, не употребляющая это время на заботы по хозяйству, может употребить его на занятие какой-нибудь профессией и поручить хозяйство другому лицу. Правда, в таком случае не жена нальет мужу чай и перечинит его белье, что будет прискорбно для супругов, привыкших видеть в жене свою прислужницу, но это докажет только то, что между супругами должна быть связь покрепче наливания чая и чинки белья.
Милль решает этот вопрос иначе. Женщина, выходя замуж, этим самым уже выбирает себе профессию и отказывается от всяких других. Общественной и научной деятельности могут посвящать себя только незамужние женщины или вдовы. Из этого следует, что женщина, которая имеет способности к тому или другому роду деятельности, должна отказаться от личного счастья. Мужчина может вместить и потребность деятельности, и личное счастье. Женщина должна вести жизнь аскета. Положим, что аскетизм, сосредоточивая все стремления человека на одной цели, может придать ему страшную силу на дело, но фанатики-аскеты оставили мрачную память в человечестве; правда, что в эпохи переворотов, когда приходится рвать дорогие связи, тому, у кого их нет, легче идти на борьбу: но аскетизм, тем более вынужденный, все-таки будет извращением человеческой природы, а для общественной деятельности нужны здоровые люди, со свежими силами. Наконец, способности к тому или другому роду деятельности могут обозначиться только к зрелому возрасту. Сколько известных писателей, ученых начинали свою деятельность с 30-летнего возраста; эти способности тем позже могут обозначиться у женщин, потому что весь склад женской жизни направлен на то, чтобы заглушать их. В эти годы большинство женщин замужем. Что же им делать? Задавить ли в себе способности для личного счастья или отречься от него? Но никто не станет спорить, что общественный деятель или талантливый писатель принесет несравненно более пользы обществу, чем воспитатель нескольких детей. Отдавшись общественной или другой деятельности, женщина, конечно, не будет в состоянии исключительно учить детей или смотреть за хозяйством, но воспитательное влияние ее на семью остается то же. Общественная деятельность не мешает же иным мужчинам заниматься воспитанием своих детей. Общественная и научная деятельность -- не фабричная работа, которая занимает 10-12 часов в сутки; она займет при разумном устройстве общества не более 6-8 часов, то есть менее того времени, которое с туалетом, визитами занимают у женщин их так называемые обязанности к обществу. Общественная же деятельность вроде нумеровки писем, сдавания депеш на телеграфе или ведения журнала входящих и исходящих бумаг так мало привлекательна, что предпочесть их семейным обязанностям и воспитанию детей может одна пошлая дура. Благонамеренные защитники порабощения женщины, опасаясь, что женщина предпочтет эту деятельность, сами того не подозревая, наивно высказывают весь ужас ее домашнего быта. Против общественной и научной деятельности для женщин приводят еще возражение, будто борьба страстей, зависти, самолюбия, которую эта деятельность неизбежно вызовет, принесет им много страданий, которые вредно отзовутся на семье. Но разве бесплодные стремления, сознание сил, которым нет выхода, принесут им меньше страданий? Разве недовольство жизнью, вызванное ими, может благотворно отозваться на семье? Сознание достигнутой цели, приносимой пользы, даст женщине силы перенести и трудности борьбы, и мелочную зависть соперничества, и все неудачи, неизбежные на каждом пути, даст ей спокойствие и силу. Женщина с этим сознанием всегда будет иметь благотворное влияние на окружающих. Богатым женщинам легко согласить свои стремления к науке и общественной деятельности с семьей; но что делать бедным? Милль не ставит этого вопроса, потому что ответ на него дают только мыслители, которых благонамеренные писатели зовут утопистами, а Милль, как англичанин, не способен утопиями оскорбить предрассудки своего народа.
Впрочем, в настоящее время толки о праве женщин на труд совершенно излишни -- практика решила спор в их пользу. Такое решение было вызвано необходимостью. Все правительства Европы оказываются несостоятельными содержать свои армии чиновников; угрожающие финансовые кризисы заставляют их прибегать к экономическим мерам: замене мужского труда более дешевым -- женским.
Разумеется, это спекуляции на беспомощности женщин, но женщины рады и ей и за ничтожную плату исполняют работу не хуже мужчин. При дарвиновском законе борьбы за существование, управляющем общественной жизнью, допущение женщин к занятиям, считавшимся исключительно мужскими, может усилить конкуренцию, но зло для рабочего люда от этой конкуренции не может быть так велико у нас, как на Западе. У нас беспрестанно слышатся жалобы на недостаток способных людей по всем отраслям промышленного производства; а допущение женщин к научной деятельности необходимо, потому что у нас ощущается положительный недостаток в деятелях по разным отраслям наук. Но если в настоящее время конкуренция не страшна, то нам не избежать ее в будущем. Сопротивление и вражда, с какими встречали мужчины участие женщин в их работе, уступят со временем место более разумным отношениям. Если чужие жены и дочери по закону конкуренции перебьют у некоторых неспособных заработки, зато их жены и дочери сделают то же по другой отрасли труда: заработок женщин будет относиться в семью, увеличивать общее довольство. Правда, что соображения, которые заставят мужчин примириться с конкуренцией женщин, не будут отличаться ни особенным великодушием, ни бескорыстием, но нелепо требовать от людей, которые бьются из-за куска хлеба, великодушия, самоотвержения и прочих идеальных добродетелей. Прежде всего, нужно жить. Всякий за себя и своих -- вот девиз конкуренции. Но есть конкуренция вполне безнравственная -- это та, которую многие обеспеченные женщины делают женщинам, которые живут своим трудом. Это большей частью слабоголовые барыни и барышни, которые, не переварив смысл о женском труде и самостоятельности и добыв, благодаря связям своих родителей или мужей, место, в котором отказали бедной девушке, считают себя самостоятельными, трудящимися с пользой женщинами, когда прибавят немного сотни своей платы к тысячам домашнего бюджета, или избалованные барыни и барышни, которые в женском труде видят средство удовлетворять разным прихотям и тратят на ложи в опере, вечеринки и наряды заработную плату, которая дала бы кусок хлеба бедной работнице. Благодаря этим трудящимся и самостоятельным женщинам плата, например, за переводы упала так низко, что нужно сидеть целые дни, не разгибая спины, для того чтобы прокормить себя; благодаря этим труженицам и самостоятельным женщинам бедным работницам без протекции приходится постоянно слышать убийственные слова -- "нет вакансий". Но что же делать и обеспеченным женщинам, которые захотят работать? Наука требует особенных способностей, без которых она будет бесцельным дилетантизмом, не удовлетворяющим истинно дельных женщин. Но есть работа, которая доступна большинству после известной и добросовестной подготовки, эта работа -- обучение детей. Молодые американки достаточного и богатого сословия занимаются преподаванием в высших и низших классах школ. Наши женщины могли бы заняться бесплатно обучением бедных детей и народа для того, чтобы не увеличить и без того сильную конкуренцию преподавательниц. Но эта конкуренция опасна только для столицы; в провинциях, напротив, оказывается недостаток в способных преподавателях, и там могли бы достаточно женщин занять эти места в училищах и гимназиях и даже с большей пользой, нежели учителя, уже потому, что их обеспеченное положение давало бы им возможность сохранять в отношении начальства гимназий и училищ достоинство преподавателей, что так трудно для провинциальных учителей и за что они часто платятся отставкой. Бесплатное обучение детей народа будет со стороны обеспеченных женщин только уплатой долга. При дарвиновском законе, управляющем обществом, все преимущества сильных были куплены за счет слабых. Женщины, обязанные развитием своим этому закону, употребив это развитие на служение народу, уплатят ему свой долг. Кроме педагогической деятельности, есть еще другие: распространение в затхлых углах России светлых идей, борьба с предрассудками словом и примером, устройство обществ для просвещения народа, для уменьшения проституции, открытие для женщин новых источников труда, для народа мастерских... Работы найдется много, нужны работницы. Отдав с пользой свое время и способности избранной деятельности, женщина делом докажет, что для нее прошло время быть одалиской и бесправной рабой.
   
С.-Петербург,
1870 год

4

ЭМИЛЬ XIX ВѢКА

АЛЬФОНСА ЭСКИРОСА.

Переводъ съ французскаго подъ редакціей, съ предисловіемъ и приложеніемъ статьи.
ТЕОРІЯ ВОСПИТАНІЯ СПЕНСЕРА

М. ЦЕБРИКОВОЙ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Въ тип. Ф. С. Сущинскаго.-- Могилевская, 7.
1871.

   

ТЕОРІЯ ВОСПИТАНІЯ СПЕНСЕРА.
Ни однѣ теоріи, быть можетъ, не вызовутъ столько недовѣрія: въ обществѣ, не будутъ встрѣчены такъ неблагосклонно, какъ теоріи воспитанія. "Все общія мѣста, все идеи, то-ли дѣло практика, теорія возникла изъ практики", вотъ обыкновенный отзывъ этихъ практическихъ умовъ. Но какъ грубы, несовершенны были первые шаги практики, какъ мало успѣшныхъ результатовъ имѣла она, сколько ошибокъ надѣлала она, сколько разъ ей приходилось передѣлывать сдѣланное и сколько ошибокъ ея оказались непоправимыми -- объ этомъ всегда умалчивается. Послѣ каждой ошибки обыкновенно человѣчество видѣло какъ надо было поступить, чтобы избѣжать ея; послѣ каждаго успѣшнаго результата точно также видѣло, что нужно дѣлать, чтобы впередъ достигнуть его съ меньшей тратой времени. Пріобрѣтенный опытъ служитъ указаніемъ для послѣдующаго образа дѣйствія и изъ практики вырабатывается теорія, которая и есть выводъ изъ всѣхъ попытокъ практики, указаніе какими мѣрами достигается цѣль, и къ этимъ указаніямъ неизбѣжно обратится каждый, кто захочетъ добросовѣстно достигнуть цѣли, Ни въ одномъ дѣлѣ невозможно обойтись безъ этихъ указаній или руководства: чтобы построить домъ -- необходимо начертать предварительно планъ предполагаемой постройки; чтобы написать статью, приходится составить въ головѣ конспектъ въ какомъ порядкѣ расположитъ идеи; тѣмъ болѣе въ такомъ важномъ и трудномъ дѣлѣ, какъ воспитаніе необходимъ строгообдуманный планъ, ясное пониманіе цѣли и знаніе тѣхъ мѣръ, которыми она достигается. Другой упрекъ, который дѣлается обыкновенно теоріямъ, то, что онѣ неприложимы на практикѣ, и этотъ упрекъ всего чаще дѣлается теоріямъ воспитанія тѣми наивными педагогами, которые разочаровались въ своей надеждѣ найти въ теоріи росписаніе, гдѣ предусмотрѣна каждая случайность и указано какъ поступить; однимъ словомъ, что-то въ родѣ собранія всевозможныхъ домашнихъ рецептовъ, которое снимало бы съ нихъ тяжелый трудъ соображать указанія теоріи для того, чтобы примѣнить ихъ къ дѣлу. Они находятъ, что гораздо проще, а главное спокойнѣе, слѣдовать указаніямъ практики, т. е. дѣлать то же, что другіе, и эта практика изъ десяти разъ девять оказывается смѣсью предразсудковъ, суевѣрія и рутины. Надо сказать и то, что теорій воспитанія много; онѣ во многомъ противорѣчатъ одна другой и разногласіе ихъ можетъ поставить въ мучительное затрудненіе молодаго, неопытнаго педагога, который бы захотѣлъ честно дѣлать свое дѣло. Но это разногласіе не должно заставлять унывать. Оно признакъ развитія, неизбѣжная ступень, черезъ которую должна пройти каждая мысль, -- сначала единодушіе невѣжества, затѣмъ разногласіе періода изслѣдованій, когда возникаетъ множество противорѣчащихъ мнѣній, изъ которыхъ каждое разработываетъ какую нибудь сторону предмета и изъ за нея, не видя остальныхъ, весьма естественно впадаетъ въ крайность, вызывающую противоположную, пока наконецъ всѣ стороны мысли не будутъ разработаны и она, не выяснится во всей своей полнотѣ -- тогда наступитъ періодъ единодушія знанія, потому что истина можетъ былъ только одна* Воспитаніе находится теперь въ этомъ переходномъ состояніи разногласія періода изслѣдованія, въ которомъ находится современное человѣчество, далеко оставившее за собой единодушіе невѣжества, но еще не достигнувшее единодушія полнаго званія. Воспитаніе всегда находится въ совершенной зависимости отъ жизни, т. е. отъ того уровня, на которомъ стоитъ развитіе общества; воспитатель -- членъ общества, продуктъ его жизни и можетъ въ свою дѣятельность внести только то, что самъ получилъ отъ общества. "Учрежденія каждой эпохи, говоритъ Спенсеръ, должны имѣть семейное сходство между собой, потому что имѣютъ общее начало въ умѣ народа", и доказываетъ это примѣрами изъ исторіи западной Европы. Въ тѣ вѣка, когда авторитетъ церкви сковывалъ разумъ, воспитаніе было исключительно догматическое: дѣтству и юношеству предлагалось множество положеній, которыя они должны были безусловно принимать на вѣру, не стараясь понять ихъ; протестантизмъ, освободивъ умы и допустивъ свободное изслѣдованіе, произвелъ переворотъ въ воспитаніи, которое сдѣлалось системой изложеній обращенныхъ къ уму. Во времена деспотизма, когда господствовало мнѣніе, что милліоны существуютъ для одного, что ихъ благосостояніе, самая жизнь ничто передъ волею этого одного, когда это мнѣніе высказывалось словами: "l'État -- c'est moi", тотъ же деспотизмъ царствовалъ въ воспитаніи; система безпрекословнаго повиновенія, неумолимой регламентаціи, опредѣлявшей каждый шагъ -- "слушайся, не разсуждай", сковывавшей пробуждавшуюся мысль юношества, должна была подготовлять изъ него тѣхъ безгласныхъ рабовъ, какихъ требовалъ уровень общественной жизни. Воспитаніе отличалось безпощадной строгостью, болѣе -- жестокостью; оно не признавало правъ природы воспитанника, но ломало и насиловало ее сообразно съ требованіями воспитателя; малѣйшее желаніе считалось преступленіемъ, малѣйшій признакъ самостоятельности подавлялся грубыми и даже безчеловѣчными наказаніями. Въ наше время, когда общество доросло до сознанія, что счастье -- законное требованіе человѣческой природы и каждый имѣетъ право на свою долю въ немъ; когда подняты вопросы о мѣрахъ, упрочивающихъ его для большинства, тоже человѣчное направленіе отразилось и въ воспитаніи: оно начало признавать въ дѣтяхъ права на развитіе, сообразное съ ихъ природой; естественныя желанія дѣтства, проблески самобытности перестали считаться преступленіями, которыя слѣдуетъ карать безпощадно, но были признаны, чѣмъ они есть на самомъ дѣлѣ, проявленіями силъ, которыя слѣдуетъ развивать и направлять. Этотъ взглядъ только начинаетъ проникать въ воспитаніе. Прежнія системы еще не отжили свой вѣкъ. Человѣчество вообще медленно отказывается отъ своихъ заблужденій. Вотъ отчего происходитъ это разногласіе теоріи, противорѣчащихъ одна другой, но и теперь уже можно предвидѣть то время, когда оно смолкнетъ и побѣда останется за теоріей воспитанія, основанной на строгомъ изученіи природы человѣка, какъ физической, такъ и умственной, и на разумномъ естественно-научномъ взглядѣ на жизнь. Эту теорію развиваетъ Спенсеръ въ четырехъ довольно объемистыхъ статьяхъ, которыя замѣчательны по трезвому и практическому взгляду, составляющему отличительное свойство англо-саксонской расы. Статьи эти были написаны въ разное время и оттого въ нихъ встрѣчаются повторенія одной и той же мысли, только разработанной въ другой формѣ; но мы передадимъ сущность идей Спенсера, стараясь притомъ указать, на сколько онѣ доступны настоящему состоянію русскаго общества.
Цѣль воспитанія -- подготовить человѣка для жизни, сдѣлать изъ него полезнаго члена общества и дать ему средства достигнуть возможно большей степени довольства и счастья. Знаніе даетъ ему необходимыя средства къ достиженію этой цѣли. Умъ -- та сила, которая усвоиваетъ ихъ и прилагаетъ къ дѣлу. Какъ членъ. общества, онъ поставленъ въ тѣсныя и непрерывныя отношенія съ другими людьми; его успѣхъ въ жизни, его счастіе зависитъ во многомъ отъ этихъ отношеній, отъ довѣрія, которое онъ съумѣеть заслужить, отъ умѣнья честно и трезво смотрѣть на эти отношенія и отъ той пользы или вреда, которые принесутъ его поступки другимъ людямъ. Люди въ своихъ поступкахъ руководятся побужденіями, внушеніями ума и привычками, которыя ничто иное, какъ направленіе въ ту или другую сторону, выработанное суммою впечатлѣній полученныхъ съ дѣтства, я это-то направленіе составляетъ нравственность человѣка. Наконецъ степень значенія, которую человѣкъ въ состояніи достигнуть, размѣръ его дѣятельности и самыя отношенія его къ другимъ людямъ находятся въ полной зависимости отъ его физическихъ силъ; изъ этого слѣдуетъ, что развитіе этихъ силъ должно быть одною изъ цѣлей воспитанія. Соотвѣтственно этимъ потребностямъ теорія воспитанія распадается на три отдѣла: воспитаніе умственное, нравственное и физическое.
   

Умственное воспитаніе.
Въ своей теоріи умственнаго воспитанія Спенсеръ строго слѣдуетъ естественному методу. Развитіе каждаго человѣка должна идти тѣмъ же путемъ, какимъ шло развитіе человѣчества. Человѣчество на низшей степени своего развитія ограничивалось исключительно понятіями о видимыхъ предметахъ (конкретныхъ) и постепенно путемъ медленнаго развитія переходило къ отвлеченнымъ (абстрактнымъ) понятіямъ. Этотъ законъ развитія подтверждается тѣмъ, что въ языкахъ многихъ дикихъ племенъ, стоящихъ на низшей степени цивилизаціи, вовсе нѣтъ словъ для обозначенія отвлеченныхъ понятій, какъ напр., названія разныхъ добродѣтелей, пороковъ, умственныхъ свойствъ, что доказываетъ совершенное отсутствіе подобныхъ понятій у этихъ племенъ. Ребенокъ въ первые годы своей жизни близокъ къ степени дикарей: способность мыслить еще не развита въ немъ -- онъ не способенъ къ сознательному мышленію, онъ можетъ только воспринимать впечатлѣнія производимыя на него внѣшними предметами и передаваемыя его чувствами мозгу. Каждый видимый предметъ для него новость, фактъ, который усвоиваетъ его умъ. Ребенокъ бросаетъ ложку на полъ или ударяетъ ею по стеклу -- онъ этимъ учится распознавать звуки. Замѣтьте, какъ онъ въ это время внимательно прислушивается къ произведенному звуку. Онъ тянется ко всѣмъ видимымъ предметамъ, ощупываетъ ихъ, съ любопытствомъ осматриваетъ тѣ, которые яркостью красокъ обратятъ его вниманіе. Онъ вступаетъ въ первый періодъ своего умственнаго развитія, руководимый единственно инстинктами своей природы, указывающей воспитателю путь, по которому онъ долженъ будетъ вести его. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы воспитатель избралъ себѣ девизомъ laissez faire и заключилъ, что ему рѣшительно нечего дѣлать. Это въ высшей степени опасное заблужденіе. Ребенокъ, предоставленный самому себѣ, непремѣнно загрубѣлъ бы и одичалъ. Онъ самъ собой неспособенъ отыскивать матеріалы для впечатлѣній, изъ которыхъ бы выработывалось его сознаніе, такъ же какъ неспособенъ добывать самъ себѣ пищу. Задача воспитателя доставлять ребенку эти матеріалы для впечатлѣній, такъ же, какъ онъ доставляетъ ему необходимую пищу. Только такимъ образомъ можетъ онъ вліять на развивающееся сознаніе ребенка; усвоеніе же ребенкомъ полученныхъ впечатлѣній будетъ уже совершаться сообразно съ степенью его впечатлительности и совершенно независимо отъ вліянія воспитателя; такимъ же образомъ доставляя ребенку необходимую пищу, воспитатель вліяетъ на физическое развитіе ребенка; но здѣсь и кончается это вліяніе: организмъ станетъ переработывать пищу сообразно съ собственными законами и воспитатель окажется безсильнымъ, чтобы остановить или даже слегка измѣнить естественный ходъ развитія. Когда ребенокъ ознакомится съ цвѣтомъ, формою и свойствами (какъ-то: мягкостью, твердостью, упругостью, степенями теплоты) предметовъ, онъ начнетъ опредѣлять ихъ. Сначала онъ выучится говорить, напр., булка, затѣмъ сухая булка, сладкая, кислая, мягкая, теплая и т. п. Цвѣтокъ, затѣмъ опредѣлять его: красный, синій, бѣлый, большой, хорошо пахнетъ. Самъ ребенокъ подскажетъ воспитателю естественный методъ саморазвитія. Съ какой радостью, увидѣвъ новый, незнакомый еще ему предметъ, напр., цвѣтокъ, растеніе, букашку, онъ спѣшитъ показать ее матери или воспитателю; производя какой нибудь новый звукъ, напр., ударивъ въ первый разъ по клавишамъ, онъ оглянется непремѣнно съ удовольствіемъ на мать или воспитателя. Взглядъ его говоритъ, каково, я это сдѣлалъ; онъ ждетъ сочувствія и увидѣвъ, что его дѣйствіе замѣчено, предовольно улыбнется; онъ совершенно счастливъ. Умная мать съумѣетъ воспользоваться этими указаніями дѣтской природы и съ этого періода пробуждающагося дѣтскаго сознанія имѣть прочное и благодѣтельное вліяніе на развитіе ребенка и повести его путемъ самостоятельности. Она замѣтитъ, что онъ уже успѣлъ добыть много понятій самъ собой, безъ ея помощи, что эти понятія прочны въ немъ и потому будетъ стараться не передавать ему готовыхъ понятій, но наводить его на нихъ. Принесетъ ли ей ребенокъ новый предметъ, она попроситъ его описать ей его форму, свойства, т. е. сказать ей какой онъ; ребенокъ назоветъ нѣкоторыя, потому что онъ неспособенъ замѣтить всѣ разомъ. "Посмотрите хорошенько еще какой?" Ребенокъ пойметъ, что въ этомъ предметѣ есть еще что-то, чего онъ не могъ подмѣтить, ему станетъ досадно на собственную недогадливость, маленькій мозгъ его заработаетъ усерднѣе, онъ внимательнѣе осмотритъ предметъ, откроетъ ускользнувшую отъ него при первомъ "смотрѣ черту и съ торжествомъ назоветъ ее матери. Метода воспитанія опредѣлена, самодѣятельность ребенка пробуждена, онъ испыталъ удовольствіе умственнаго пріобрѣтенія и побѣды надъ умственною трудностью. Разумѣется этотъ методъ требуетъ отъ воспитателя постояннаго вниманія, умѣнья понимать ощущенія ребенка, терпѣнія и тонкой наблюдательности: и имъ не способны воспитывать тѣ матери, которыя на вопросъ ребенка отвѣчаютъ: "отстань съ своими глупостями", или отвѣчаютъ ему: "да, хорошо", только чтобы отвязаться; бранятъ его за расщипанный цвѣтокъ или сломанную игрушку, считая это пустыми проказами, когда ребенка при этомъ руководило желаніе узнать, что тамъ внутри.
Ознакомившись съ предметами, находящимися въ комнатѣ, и ихъ свойствами, переходятъ къ предметамъ, находящимся на дворѣ, въ саду, въ полѣ. Тѣмъ же путемъ дается ему понятіе о числахъ, вѣсѣ и мѣрахъ, постоянно переходя отъ простаго къ сложному, отъ видимаго и осязаемаго къ отвлеченному, отъ конкретнаго къ абстрактному, избѣгая какъ можно болѣе говорить ребенку, а стараясь его наводить на понятія. Къ обученію чтенію слѣдуетъ приступать не ранѣе того времени, когда ребенокъ достаточно ознакомится съ окружающей его жизнью; когда въ умѣ его накопится достаточное количество фактовъ и понятій объ отношеніяхъ между собой многихъ предметовъ. Раннее знакомство съ книгами тѣмъ болѣе вредно дѣйствуетъ на развитіе самостоятельности ребенка, что книги говорятъ, а не наводятъ на понятія. "Книги", говоритъ Спенсеръ, "дѣло второстепенное, онѣ косвенный проводникъ знанія и даютъ средство узнать то, чего дѣти сами видѣть не могутъ". Слѣдовательно чтеніе предполагаетъ уже въ ребенкѣ значительную способность отвлеченнаго (абстрактнаго) мышленія. Поэтому въ высшей степени нелѣпо совать трехъ или пяти-лѣтнимъ дѣтямъ буквари, какъ это дѣлалось въ очень недавнее время родителями, заботившимися исключительно о скороспѣломъ развитіи ума. Результатъ этой скороспѣлости извѣстенъ: геніи-дѣти оказываются вообще самыми дюжинными смертными и блестящія, подаваемыя ими надежды, рѣдко когда сбываются и то не въ той степени, въ какой сбылись бы при разумномъ методѣ воспитанія. Въ точности опредѣлить годы когда для каждаго ребенка слѣдуетъ приступать къ обученію его чтенію -- невозможно, дѣло воспитателя соображаться съ способностями и степенью развитія ребенка, но никакъ не слѣдуетъ начинать ранѣе 7--8-ми лѣтняго возраста и даже лучше опоздать, нежели начать слишкомъ рано; лучше comparais умственныя силы, нежели истощить ихъ преждевременнымъ обученіемъ. Позднее о, бученіе не повредитъ развитію ребенка, если способность его къ самодѣятельности будетъ возбуждена въ немъ, и. разумные педагоги съумѣютъ поддержать ее. Воспитаніе одного изъ нашихъ ученыхъ, заслужившаго громкое имя въ медицинѣ, было начато съ двѣнадцати-лѣтняго возраста, но это не помѣшало ему сравняться и даже обогнать своихъ ровесниковъ.
Изъ всего вышесказаннаго слѣдуетъ, что первые годы жизни ребенка должны быть посвящены исключительно развитію его физическихъ силъ и ознакомленію его съ окружающею жизнью, т. е. первые уроки его должны, быть предметные -- это и есть песталоцціевская метода обученія. О ней было уже такъ подробно и много говорено въ разныхъ педагогическихъ статьяхъ что повторять уже сказанное въ сокращенномъ видѣ совершенно излишне. Спенсеръ замѣчаетъ только, что не смотря на разумность этой методы, основанной на знакомствѣ съ дѣтской природой и на принципѣ возбужденія самодѣятельности въ дѣтяхъ, система Песталоцци не образовала замѣчательныхъ людей и внушала часто сильное отвращеніе дѣтямъ, которыхъ воспитывали по ней. Спенсеръ приписываетъ это исключительно бездарности педагоговъ и неумѣнью ихъ примѣнять къ дѣлу песталоцціевскую систему. Примѣры обученія, предлагаемые Песталоцци, должны были служить для воспитателей наглядными образцами, которые они должны были разработывать самостоятельно, соображаясь съ способностями воспитанниковъ. Но люди, замѣчаетъ Спенсерь, вообще склонны канонизировать формы, въ которыя облечено ученіе, а не духъ его, тѣмъ болѣе тѣ, которые сами были воспитаны по системѣ, развивающей абсолютное поклоненію авторитету. Съ одной стороны это раболѣпство мысли заставило ихъ принять какъ святыню всѣ формы предметныхъ уроковъ Песталоцци, изъ которыхъ иныя, впрочемъ очень не многія, грѣшатъ обиліемъ мелочныхъ подробностей и нѣмецкимъ педантизмомъ; съ другой -- лѣность и отсутствіе самодѣятельности заставили ихъ ухватиться за эти формы, какъ за готовые рецепты на каждый случай, снимающіе. съ нихъ трудъ работать собственной головой. Дѣтей начали заставлять буквально повторять всѣ вопросы и отвѣты песталоцціевскихъ предметныхъ уроковъ, и духъ ученія великаго педагога былъ искаженъ; принципъ возбужденія самодѣятельности дѣтей, который придаетъ оживленіе и интересъ ученью, былъ такимъ образомъ совершенно изгнанъ изъ воспитанія: оно превратилось въ попугайное обученіе и могло возбудить въ дѣтяхъ лишь скуку и неизбѣжное съ нею отвращеніе къ ученью.
Когда раціонально веденные предметные уроки изощрили дѣтскую наблюдательность и способность составлять вѣрныя опредѣленія предметовъ -- свойства, которыя такъ важны, какъ краеугольный камень послѣдующаго умственнаго развитія, -- можно приступить къ дальнѣйшему образованію. Спенсеръ стоитъ на сторонѣ реальнаго образованія и жестоко нападаетъ на общество, которое" по его мнѣнію, въ этомъ дѣлѣ не далеко ушло отъ дикарей, заботящихся преимущественно объ украшеніи и пренебрегающихъ пользою, навѣшивая на себя побрякушки, и не защищая тѣло отъ непогодъ. Точно также, во его мнѣнію, поступаетъ множество родителей, набивавшихъ головы дѣтей разными познаніями, которыя могутъ имъ пригодиться только на то чтобы ^показать, что они тоже люди образованные. Знаніе древнихъ языковъ, миѳовъ Греціи и Рима, умѣнье читать въ подлинникѣ классиковъ дается не смотря на то что оно можетъ принести практическую пользу только одному изъ нѣсколькихъ тысячъ, и забудется большею частью учениковъ. по выходѣ изъ школы, потому что они не будутъ имѣть на столько обезпеченной жизни, которая давала бы имъ средства продолжать занятія этими предметами. И это знаніе дается съ огромной тратой времени, силъ и денегъ единственно потому, что вслѣдствіе общественнаго предразсудка считается необходимой принадлежностью воспитанія джентльмена. Совершенно подобное тому видно и у насъ, гдѣ вслѣдствіе вѣковаго предразсудка, умѣнье бойко и съ чистымъ. иностраннымъ акцентомъ болтать на чужихъ языкахъ, считается доказательствомъ хорошаго воспитанія и принадлежности съ хорошему обществу.
Съ самаго отдаленнаго прошедшаго до нашего времени, общественныя потребности подчиняли себѣ постоянно личныя потребности и общество постоянно имѣло неограниченный контроль надъ личностью. Каждая личность не можетъ довольствоваться исключительно собственной жизнью -- ей нужно имѣть значеніе въ глазахъ другихъ, заслужить почетъ общества. Это чувство, которое въ богато-одаренныхъ, развитыхъ натурахъ бываетъ двигателемъ къ полезной дѣятельности, къ великимъ подвигамъ, въ натурахъ дюжинныхъ, близорукихъ, бываетъ причиной рабскаго подчиненія всѣмъ предразсудкамъ общества. Масса его состоитъ именно изъ такихъ людей, и вотъ почему предразсудки и заблужденія такъ долго держатся и такъ трудно уступаютъ указаніямъ науки. Общество цѣнитъ болѣе всего богатство, наружный блескъ, почетное положеніе, и въ воспитаніи дѣтей преимущественно обращается вниманіе на тѣ знанія, обладаніе которыми считается доказательствомъ богатства и почетнаго положенія въ обществѣ, чѣмъ на тѣ, которыя могутъ принести дѣйствительную пользу въ жизни. Эта польза, которую знанія приносятъ въ жизни, есть мѣрило его настоящей цѣнности. Есть знанія существенной цѣнности, которыя будутъ полезны человѣку и черезъ десять тысячъ лѣтъ, какъ и теперь, напр., что ощущеніе онѣмѣлости и шумъ въ ушахъ предшествуетъ параличу, что хлоръ имѣетъ дизенфектирующее свойство, какое растеніе слѣдуетъ сѣять послѣ другаго въ сѣвооборотѣ, -- всѣ эти знанія имѣютъ существенную цѣнность. Другія, напр.: знаніе языка, изящество слога, которое пріобрѣтается знакомствомъ съ греческимъ и латинскимъ языками, имѣютъ второстепенную цѣнность. Они, говоритъ Спенсеръ, имѣютъ значеніе только пока держатся языки, происходящіе изъ этихъ источниковъ. Поэтому слѣдуетъ опредѣлить цѣнность знанія по степени его полезности. Цѣль воспитанія приготовить человѣка къ жизни, т. е. къ тѣмъ родамъ дѣятельности, которыя ожидаютъ его, и потому слѣдуетъ классифицировать знанія по степени важности главныхъ родовъ дѣятельности, составляющихъ человѣческую жизнь. Спенсеръ дѣлитъ ихъ на слѣдующіе разряды: 1) тѣ дѣятельности, которыя непосредственно ведутъ къ самосохраненію; 2) тѣ, которыя посредственно ведутъ къ самосохраненію, обезпечивая жизненныя потребности; 3) тѣ, которыя имѣютъ цѣлью содержаніе и обезпеченіе потомства; 4) тѣ, которыя заключаются въ установленіи хорошихъ соціальныхъ и политическихъ отношеній и 5) тѣ разнообразныя дѣятельности, которыя наполняютъ досуги жизни, посвящаясь удовлетворенію чувствъ и вкусовъ. Спенсеръ руководится въ этой классификаціи историческимъ методомъ и въ ней проглядываетъ индивидуализмъ, въ которомъ справедливо упрекаютъ англичанъ.
Первое условіе для жизни жить, т. е. умѣть сохранить свою жизнь, Природа позаботилась объ этомъ, вложивъ человѣку инстинктъ самосохраненія. Инстинктъ этотъ выказывается и въ ребенкѣ, который, падая, дѣлаетъ необходимое тѣлодвиженіе, чтобъ у держаться въ равновѣсіи, отклоняетъ голову отъ занесенной руки, жмурится отъ слишкомъ яркаго свѣта. Но по мѣрѣ того, какъ онъ выростаетъ, ему грозятъ множество болѣзней, которыя могутъ истощивъ его силы сдѣлать его лишнимъ бременемъ для общества и навлечь преждевременную смерть. Ему необходимо умѣть оградить себя не только отъ внезапной утраты жизни, но и спасти себя отъ утраты способностей и медленнаго угасанія, котораго онъ самъ часто бываетъ причиной. Законы, управляющіе жизнью тѣла, вліяніе того или другаго образа питанія, жизни, рода занятій -- неизвѣстны большинству общества; часто незначительнѣе нездоровье, на которое не обращаютъ вниманія, бываетъ признакомъ серьезнаго разстройства организма: сколько болѣзней навлекаютъ на себя люди неумѣньемъ обращаться съ своимъ организмомъ и пренебреженіемъ необходимыхъ условій жизни. Больной человѣкъ въ тягость и себѣ и другимъ; онъ лишній членъ общества. Кромѣ того что онъ не можетъ вносить свою долю труда, исполнять обязанности гражданина, отца семейства, -- онъ заставляетъ другихъ тратить на себя время, которое могло бы быть употреблено болѣе производительнымъ образомъ. Я говорю не въ одномъ денежномъ отношеніи. Этотъ человѣкъ, не умѣвшій сберечь собственнаго здоровья, можетъ быть отцомъ; отъ него будетъ зависѣть здоровье и жизнь другаго существа, и невѣжество его будетъ тѣмъ гибельнѣе для этого существа, что онъ передастъ ему свой разстроенный организмъ. Изъ этого слѣдуетъ, что изученіе законовъ жизни (біологіи, физіологіи) и средствъ сохраненія здоровья (гигіены) должны составлять существенную часть раціональнаго воспитанія. Много времени еще пройдетъ, прежде чѣмъ эта истина будетъ усвоена обществомъ и изученіе этихъ наукъ займетъ въ воспитаніи то мѣсто, которое ему принадлежитъ по нраву, тѣмъ болѣе у насъ, которые постоянно шли позади западной Европы, и всего болѣе у женщинъ. Въ силу укоренившагося общественнаго предразсудка, требующаго отъ дѣвушекъ полнѣйшаго невѣдѣнія жизни, изученіе этихъ наукъ будетъ еще долго считаться неприличнымъ и безнравственнымъ, а изучать ихъ все-таки придется, дѣвушкамъ, потому что воспитаніе продолжается обыкновенно до 17--18лѣтняго возраста, (періодъ, который слѣдовало бы продлить по крайней мѣрѣ до 20) и въ высшей степени было бы нелѣпо ожидать замужества или средняго возраста, когда знаніе жизни перестаетъ уже считаться неприличнымъ и безнравственнымъ, чтобы передать имъ необходимыя свѣдѣнія о своемъ собственномъ организмѣ, которыя онѣ часто получаютъ путемъ горькаго опыта, когда онъ уже совершенно разстроенъ болѣзнями -- слѣдствіями неосторожности и невѣжества. Нѣжныя маменьки, дрожащія за наивность дочекъ, приходящія въ отчаяніе, если кто случайно упоминаетъ при нихъ о беременности и родахъ, придутъ въ ужасъ отъ этого требованія Спенсера. За то никто не обладаетъ такимъ искуствомъ разстроивать свое здоровье, какъ дочки этихъ нѣжныхъ маменекъ. Изъ вышесказаннаго однако не слѣдуетъ, чтобы воспитатели должны были внушать юношеству, что сохраненіе здоровье предметъ такой важности, которому слѣдуетъ жертвовать всѣмъ остальнымъ: сохраненіе здоровья, какъ выгода единичной личности, должно уступить передъ выгодами большинства. Писатель, который пользуется минутой, лихорадочнаго возбужденія въ ущербъ своему здоровью, потому что въ эти минута мысль его работаетъ живѣе и произведетъ болѣе сильное впечатлѣніе на общество; государственный человѣкъ, который просиживаетъ ночи за работой, потому что общественныя дѣла не ждутъ; отецъ семейства, растраивающій свое здоровье непосильнымъ трудомъ, чтобы избавить семью отъ лишеній, -- поступаютъ очень неблагоразумно въ отношеніи личныхъ выгодъ; но жалки тѣ юноши, которые неспособны будутъ къ такому неблагоразумію.
Затѣмъ идутъ знанія, которыя ведутъ къ косвенному самосохраненію, т. е. къ заработыванію куска хлѣба. Доказывать пользу этихъ знаній совершенно излишне: масса общества считаетъ эти знанія исключительной цѣлью образованія и заботится не столько о томъ, чтобы развить въ дѣтяхъ человѣка, сколько о томъ, чтобы доставить имъ средство добыть себѣ выгодное и даже блестящее положеніе въ свѣтѣ. При выборѣ той или другой методы воспитанія исключительно принимается въ соображеніе этотъ родъ выгодъ и нынѣшнее увлеченіе общества классическими гимназіями, проявляющееся увеличеніемъ числа учащихся въ этихъ гимназіяхъ, объясняется единственно тѣмъ, что эти гимназія открываютъ дорогу въ университетъ, а университетъ даетъ дипломъ на чинъ 10-го класса. Пироговъ, въ своихъ "Вопросахъ жизни", доказалъ безнравственность этого узкаго, утилитарнаго взгляда на воспитаніе. Человѣкъ, умѣющій зарабатывать себѣ не только кусокъ хлѣба, со даже богатство трудомъ, не будетъ вреденъ въ экономическомъ отношеніи обществу, за то онъ будетъ вреденъ въ другихъ. Богатство въ рукахъ невѣжды и безчестнаго человѣка -- страшное оружіе, которымъ онъ нанесетъ много вреда обществу. По этому средства наживать деньги не должны быть никакъ единственной цѣлью воспитанія, но одной изъ главныхъ отраслей его. Эти средства даютъ только реальныя науки. За исключеніемъ немногихъ классовъ богачей и людей, занятыхъ государственной службой, огромное большинство людей занято приготовленіемъ товаровъ и распредѣленіемъ ихъ. (Спенсеръ имѣетъ въ виду Англію, страну по преимуществу промышленную). Успѣхъ этого приготовленія находится въ полной зависимости отъ знанія реальныхъ наукъ. Механика, физика, химія учатъ производить эти товары съ возможно меньшей тратой времени, силъ и матеріала, и фабрикантъ, который, слѣдуя указаніемъ науки, съумѣетъ производить болѣе дешевые и высшей доброты товары, неизбѣжно одержитъ верхъ надъ другими конкуррентами. Химія важна въ приложеніи къ земледѣлію. Знаніе біологіи необходимо для раціональнаго скотоводства. Если Спенсеръ находитъ, что для націи, которая считается первой промышленной въ мірѣ, необходимо болѣе основательное изученіе науки, то что же сказать объ этой необходимости для Россіи, которая занимаетъ въ этомъ мірѣ одно изъ послѣднихъ мѣстъ, земледѣліе и скотоводство которой не далеко ушли отъ земледѣлія и скотоводства первобытныхъ народовъ. Потребность изученія наукъ дающихъ средства совершенствовать эти производства и приготовляющихъ человѣка къ производительному труду, еще ощутительнѣе у насъ, гдѣ въ послѣдніе годы, вслѣдствіе сокращенія штатовъ, множество людей остались безъ куска хлѣба и отнята надежда на него у еще большаго множества, которое готовилось исключительно къ добыванію себѣ куска хлѣба путемъ служебной дѣятельности.
Третій отдѣлъ человѣческой дѣятельности -- воспитаніе потомства -- находится въ такомъ пренебреженіи, что къ нему вовсе не считаютъ за нужное давать какое бы то ни было подготовленіе. Ни одна наука не стоитъ такъ низко, какъ педагогія: ее изучаютъ только тѣ, кого бѣдность заставляетъ искать въ ней средства существованія, а между тѣмъ это знаніе необходимо въ жизни изъ десяти девяти человѣкамъ. Спенсеръ настаиваетъ на важности подготовленія человѣка къ обязанностямъ отца и воспитателя на томъ основаніи, что семья является раньше государства и можетъ существовать безъ него, тогда какъ государство невозможно безъ семьи. Этотъ историческій взглядъ приводитъ его къ филистерскому выводу, что обязанности семьянина требуютъ большаго вниманія и болѣе строгой подготовки, чѣмъ обязанности гражданина. Реалистъ доказываетъ что жизнь группы клѣточекъ важнѣе жизни всего организма. Напротивъ^меньшее всегда должно подчиняться большему. Чѣмъ шире дѣятельность, тѣмъ значительнѣе послѣдствія этой дѣятельности. Отъ честной и разумной дѣятельности гражданина зависитъ благосостояніе всего общества, множества семей и отдѣльныхъ личностей* Сверхъ того человѣкъ, окончивъ воспитаніе, долженъ прежде позаботиться о пріобрѣтеніи средствъ для содержанія семьи, т. е. быть дѣятельнымъ членомъ общества. Слѣдовательно, не бывши еще отцомъ семейства, онъ бываетъ гражданиномъ, членомъ общества. Полезнымъ же онъ будетъ членомъ этого общества, если выростетъ въ убѣжденіи, что дѣятельность его какъ гражданина имѣетъ меньшую важность, чѣмъ та, которая его ожидаетъ, когда онъ обзаведется семьей. Наконецъ, если семья существовала до общества, то жизнь ея поднималась очень немного надъ. животной жизнью; если она будетъ существовать послѣ распаденія его, то существованіе ея будетъ жалкое, ограниченное: узость интересовъ породитъ бѣдность мысли -- первый шагъ къ отупѣнію. Это доказывается низкимъ уровнемъ цивилизаціи, на которомъ стоятъ всѣ племена, въ которыхъ семейный бытъ пережилъ общественный, напр. евреи, не смотря на то, что они дали человѣчеству нѣсколько знаменитыхъ ученыхъ, философовъ, поэтовъ, артистовъ; но то были люди, выдѣлившіеся изъ своего быта и примкнувшіе къ другому обществу.
Не преувеличивая дѣятельность отца семейства, какъ Спенсеръ, нельзя однако не настаивать на ея важности. Отъ обхожденія съ, дѣтьми зависитъ ихъ жизнь или смерть, ихъ нравственное благосостояніе или гибель. А между тѣмъ ни одного слова наставленія, относительно обхожденія съ дѣтьми не дается тѣмъ, кто рано ила поздно должны сдѣлаться родителями, тогда какъ это необходимо, особенно женщинамъ, на которыхъ исключительно лежитъ первоначальный уходъ за дѣтьми и физическій и нравственный: своимъ невѣжествомъ относительно жизненныхъ процессовъ, физіологическихъ законовъ и отсутствіемъ малѣйшаго понятія о законахъ развитія ума, онѣ обрекаютъ на болѣзнь и тупоуміе своихъ дѣтей. Но не смотря на эти гибельныя послѣдствія невѣжества женщинъ, считается неприличнымъ приготовлять дѣвушекъ къ обязанности матери. Дѣвушку, которая бы вздумала добросовѣстно готовиться къ нимъ, встрѣтило бы двухсмысленными насмѣшками то самое общество, которое ничуть не оскорбляется тѣмъ, что дѣвушки и женщины являются въ публику съ обнаженными до невозможности плечами, грудью и руками.

5

"Воспитаніе дѣтей и физическое, и нравственное страшно дурно" говоритъ Спенсеръ, а няньки англичанки и гувернантки пользуются у насъ (и иногда не безъ основанія) предпочтеніемъ предъ русскими; здоровый цвѣтъ лица, бодрость и живость англійскихъ дѣтей составляютъ предметъ зависти многихъ нашихъ матерей. Чтобы онъ сказалъ увидѣвъ невѣжественный образъ воспитанія, которое получало и получаетъ огромное большинство русскихъ дѣтей. Долгое изученіе, продолжаетъ онъ, требуется для того, чтобы сшить сапоги, построить домъ, управлять кораблемъ или локомотивомъ. Неужели развитіе тѣла и души человѣка -- такой процессъ, что всякій способенъ имѣть надзоръ и вести его безъ малѣйшаго приготовленія? Это приготовленіе не значитъ основательное и полное изученіе вышеупомянутыхъ наукъ, изъ которыхъ одна которая нибудь можетъ наполнить всю жизнь человѣка, но только основательное знакомство съ первыми принципами физіологіи и элементарными истинами психологіи. Наконецъ, если бы не оказалось времени на пріобрѣтеніе этихъ существенныхъ познаній, то не лучше ли для нихъ пожертвовать внѣшними талантами. Умѣнье играть на фортепіано считается необходимой принадлежностью хорошаго воспитанія и музыкѣ обучается каждая дѣвушка, получающая воспитаніе барышни, не соображаясь есть ли у нея музыкальныя способности или нѣтъ. Это обученіе для большинства барышень трата времени и: денегъ, потому что онѣ не идутъ выше бреньчанья танцевъ да модныхъ оперныхъ мотивовъ, которые немного принесутъ имъ утѣшенія когда ребенокъ ихъ умретъ отъ дѣтской болѣзни, которую вынесъ бы, если бы организмъ его не былъ растроенъ невѣжественнымъ уходомъ; а еслибы и время и деньги были потрачены на пріобрѣтеніе необходимыхъ свѣдѣній, она была бы избавлена отъ этого страданія. Между тѣмъ эти необходимыя свѣдѣнія такъ трудны, что пріобрѣсти ихъ путемъ самостоятельнаго обученія могутъ только немногія натуры, способныя сами собой понять недостатки окружающей ихъ жизни, т. е. подняться надъ уровнемъ ея. Масса же, составляющая этотъ уровень, всегда такъ довольна своимъ образомъ дѣйствія и потому никогда не будетъ стараться пріобрѣсти необходимыя дознанія, чтобы улучшить его. Вотъ почему необходимо внести въ воспитательныя программы преподаваніе педагогіи, для того, чтобы избавить родителей отъ печальной необходимости учиться искуству воспитанія на своихъ собственныхъ дѣтяхъ. "Изученіе педагогіи должно быть вѣнцомъ курса, говоритъ Спенсеръ потому что въ него входятъ остальные предметы. Какъ физическая зрѣлость доказывается способностью производить дѣтей, такъ и умственная зрѣлость доказывается умѣньемъ ихъ воспитывать".
Переходя къ дѣятельности гражданина, Спенсеръ опредѣляетъ какой родъ знанія подготовляетъ человѣка къ этой дѣятельности Спенсеръ имѣетъ въ виду страну, гдѣ каждый человѣкъ, если онъ обладаетъ собственностью опредѣленнаго размѣра, имѣетъ право вліять на общественныя дѣла подачей голоса за того или другаго кандидата, и если онъ принадлежитъ къ высшимъ сословіямъ, то быть выбраннымъ въ число представителей страны. Для этого необходимо пониманіе интересовъ и своей страны и тѣхъ, съ которыми она находится въ сношеніи, слѣдовательно науки политическія соціальныя. Главный предметъ составляетъ исторія, но она преподается такимъ образомъ, что познанія, получаемыя черезъ нее, не имѣютъ никакой цѣны въ дѣлѣ руководства къ дѣятельности гражданина. Факты, объясняющіе причины политическихъ дѣйствій, открывающіе принципы, не входятъ въ сочиненія назначенныя для школъ; да они были бы и недоступны понятіямъ учениковъ. Біографіи же государей, которымъ исключительно учатся дѣти, знакомство съ; интригами дворовъ, узурпаціями, завоевательными и другими войнами только загромождаютъ ихъ память одними именами; а для юношей, готовящихся къ политической дѣятельности, не выясняютъ ни мало причины національнаго прогресса. Знаніе года рожденія, смерти и восшествія на престолъ государей, мѣстности знаменитыхъ битвъ и числа убитыхъ и раненыхъ, не придастъ нимало разсудительности въ подачѣ голоса за ту или другую мѣру, за того или другаго кандидата. Только въ послѣдніе годы историки стали давать дѣйствительно цѣнныя свѣдѣнія. То, что надлежитъ знать гражданину, есть естественная исторія общества. Нужны факты, которые помогли бы понимать какъ народъ выросъ и организовался. Между ними долженъ быть отчетъ и о правленіи народа, но съ возможно меньшими толками о людяхъ, а съ возможно большими свѣдѣніями объ его устройствѣ, принципахъ, развращенности; или чистотѣ нравовъ степени образованія о духовномъ правленіи, его организаціи, силѣ, церемоніалѣ е о тѣхъ идеяхъ, которымъ вѣрили номинально и о тѣхъ которымъ вѣрили дѣйствительно. Климатическое положеніе страны, вліяніе его на народъ, нравы и обычаи народа, его домашняя и общественная жизнь, отношенія половъ, дѣтей къ родителямъ, его промышленность, торговля, развитіе благосостоянія въ ту или другую эпоху, зависимость этого благосостоянія отъ того или другаго образа правленія, отношенія хозяевъ къ работникамъ, статистика преступленій, умственное состояніе народа на всѣхъ ступеняхъ развитія -- вотъ единственный родъ познаній, который можетъ быть полезенъ гражданину для исполненія его обязанностей. Исторія можетъ имѣть практическую цѣну только какъ описательная соціологія. Широкое знаніе этой науки невозможно безъ основательнаго знанія человѣка со всѣми его способностями физическими и умствеными и вліяніе на него тѣхъ или другихъ естественныхъ условій. Общество составлено изъ отдѣльныхъ единицъ, дѣйствія отдѣльныхъ личностей зависятъ отъ законовъ ихъ натуръ, изъ этого слѣдуетъ, что біологія и психологія необходимы, какъ толкователи соціологіи.
Приготовивъ человѣка къ родамъ дѣятельности по четыремъ отдѣламъ, слѣдуетъ приготовлять его къ послѣднему, который обнимаетъ собой часы отдохновенія и удовольствія, наполняющія свободные часы. Послѣ труда необходимы отдыхъ и наслажденіе, они освѣжаютъ человѣка и придаютъ ему новыя силы на трудъ. Теорія, заставляющая человѣка считать трудъ наслажденіемъ, грѣшитъ аскетическимъ отрицаніемъ жизни; только немногія отрасли труда и то исключительно умственныя, могутъ доставлять наслажденіе, но и послѣ нихъ необходимъ отдыхъ, перемѣна впечатлѣній; только при соблюденія этихъ условій возможно сохранить свои силы для труда. Но заставьте человѣка найти наслажденіе въ колоньи щебня ила монотонномъ перекидываньи челнока: если онъ усердна и бодро работаетъ, то конечно не изъ любви къ искуству, а изъ. любви къ наградѣ за трудъ. Наслажденіе въ часы отдыха необходимо, но еще необходимѣе, что бы эти наслажденія были облагороженныя, человѣчныя, а для этого нужно развить въ человѣкѣ эстетическое чувство, безъ котораго наслажденія будутъ грубыя, варварскія, скотскія. Только недавно еще въ Англіи вывелся бой боксеровъ, на который пріѣзжали смотрѣть государственные люди и ученые; давно-ли стало выходить тамъ изъ нравовъ общества. пьянство, которое заставляло женщинъ, не медля по окончанія обѣда, удаляться изъ столовой, чтобы мущины могли безпрепятственно валиться подъ столъ. Жизнь потеряла бы половину прелестну если бы не существовало поэзіи, музыки, изящной литературы. Образованіе и удовлетвореніе вкусовъ -- предметъ вовсе не ничтожный, хотя онъ долженъ по теоріи Спенсера занимать послѣднее мѣсто въ дѣлѣ развитія человѣчества. Но занятіе литературой и изящными искусствами дѣлаются возможными только вслѣдствіе тѣхъ дѣятельностей, которыя устраиваютъ индивидуальную и соціальную жизнь, а вещь, которая становится возможною, должна очевидно стоять ниже той, которая дѣлаетъ ея существованіе возможнымъ. Между тѣмъ наши воспитательныя системы построены на совершенно противуположныхъ началахъ; все, что касается утонченности, полировки, блеска преподается съ большимъ стараніемъ; все, что приготовляетъ человѣка къ жизни, остается въ пренебреженіи. Внѣшніе таланты, изящныя искуства, все, что составляетъ цвѣтъ, украшеніе цивилизаціи, должно быть подчинено тѣмъ познаніямъ и той дисциплинѣ, на которыхъ основана цивилизація. "Такъ какъ они занимаютъ свободные часы жизни, то должны бы занимать и свободные часы воспитанія.
И къ этому послѣднему роду дѣятельности лучшая подготовка. реальныя науки. Для скульптуры и живописи необходимо знаніе анатоміи, законовъ преломленія лучей свѣта, теоріи равновѣсія. , Можетъ показаться страннымъ, что тотъ же родъ знанія необходимъ для музыки и поэзіи. "Музыка есть идеализація естественнаго языка волненій". Первая пѣснь, которую взволнованное чувство вырвало изъ груди человѣка -- вотъ зародышъ музыки. Чувства, волнующія человѣка, опредѣляются жизнью. Изъ этого слѣдуетъ, какъ необходимо полное и вѣрное знаніе принциповъ жизни для того, чтобы въ построенныхъ на нихъ мелодіяхъ и музыкальныхъ фразахъ была истина, безъ которой ни одно произведеніе искуства не достигаетъ своей цѣли. Въ поэзіи тоже самое: сила ея зависятъ отъ вѣрности, истинности; поэтому поэзія, чтобы быть хорошей, должна обратить вниманіе на тѣ законы нервнаго дѣйствія, которымъ повинуется взволнованная рѣчь. Усиливая и соединяя выраженія, должно умѣть сохранить надлежащую мѣру, чтобы не впасть въ напыщенность и искуственность. Еще строже прилагается это требованіе къ беллетристикѣ, которая изображаетъ жизнь человѣка во всѣхъ ея видахъ, во всѣхъ слояхъ общества. Ни одинъ писатель не произведетъ истинно художественной работы, не понимая законовъ изображаемыхъ имъ явленій. Онъ долженъ хорошо понимать требованія общества, т. е. быть знакомымъ съ соціальной наукой; сверхъ того знать природу человѣка для того, чтобы донимать, какъ дѣйствовать на умы читателей. Польза знанія естественныхъ и соціальныхъ наукъ доказана.
Но изученіе наукъ, кромѣ непосредственной приносимой имъ пользы и цѣнности его въ приложенія къ жизни, имѣетъ еще огромное значеніе въ воспитаніи, какъ средство умственной дисциплины. Здѣсь вопросъ сводится на спорную почву классическаго и реальнаго образованія. Защитники перваго и вообще исключительнаго обученія языкамъ утверждаютъ, что оно развиваетъ память, упражняя ее заучиваньемъ словъ. Но естественныя науки даютъ несравненно болѣе широкій просторъ для упражненія памяти. Запомнить все, относящееся къ солнечной системѣ, число составныхъ тѣлъ химія, явленія представляемыя земной корой, многочисленные "факты представляемые главными отдѣлами физики, анатомическія подробности строенія человѣческаго тѣла, требуетъ такого усиленнаго труда, на который тратятся годы людьми, посвящающими себя исключительно которой нибудь изъ этихъ наукъ. Количество видовъ растеній, какъ утверждаютъ ботаники, доходитъ до 320 тыс. разнообразныхъ формъ животной жизни считается приблизительно до 2 мил. Для усиленія памяти наука такъ же хороша, какъ языкознаніе, но она имѣетъ передъ нимъ другое преимущество. При изученіи языковъ, связи идей, образующихся въ умѣ, зависятъ отъ случайныхъ фактовъ. Изученіе начинается съ заучиванья словъ, причемъ принимается въ разсчетъ не смыслъ ихъ, не связь понятій, вызываемыхъ этими словами, а большая или меньшая легкость бъ произношеніи и писаніи, отъ односложныхъ переходятъ къ двухсложнымъ и т. д. При изученіи науки понятія образуются въ строгой послѣдовательности, вытекая одно изъ другого и каждое содержа въ себѣ зародышъ слѣдующаго. Умъ пріучается понимать связь дѣйствія съ его причиной. Языки знакомятъ съ чисто случайными, нераціональными отношеніями предметовъ, науки -- съ раціональными. Первые упражняютъ одну память, вторыя -- и память, и пониманіе. Какъ средство дисцпилинированія преимущество принадлежитъ наукѣ: она развиваетъ разсудительность, отсутствіе которой недостатокъ до того общій, что общество даже не сознаетъ его. Привычка дѣлать заключенія по фактическимъ даннымъ, провѣрять ихъ наблюденіями и опытами, даетъ возможность судить вѣрно, а всякій знаетъ, какъ важны эти качества въ отношеніяхъ къ людямъ, отъ сколькихъ горькихъ ошибокъ, опрометчивыхъ поступковъ, приносящихъ такъ много тяжелыхъ страданіи, избавятъ они. Наука не только средство дисциплины умственной, но и нравственной. Ничто такъ не способно увеличить и безъ того чрезмѣрное поклоненіе авторитету, какъ изученіе языковъ, совершенно справедливо заключаетъ Спенсеръ. Дѣтскому уму даются правила -- синтезы -- и затѣмъ переходятъ къ доказательствамъ, усвоить которыя требуется довольно продолжительное знакомство съ языкомъ. Человѣкъ пріучается покоряться съ первыхъ лѣтъ предвзятымъ мнѣніямъ; эта же привычка раболѣпства передъ словомъ вносится впослѣдствіи въ жизнь. Самостоятельность -- качество чрезвычайно рѣдкое въ жизни; масса состоитъ изъ людей, принимающихъ безусловно на вѣру всякое правило, единственно потому что оно существуетъ, не разбирая на сколько оно ложно и вредно по своимъ послѣдствіямъ. Догматическое преподаваніе, какимъ не можетъ не быть преподаваніе языковъ, приготовляетъ умъ къ преклоненію передъ всякимъ догматомъ. Наука, напротивъ, постоянно прибѣгаетъ къ личному сужденію, къ разуму. Ея истины преподаются не на основанія одного авторитета: ученику предоставлена свобода провѣрять ихъ опытомъ, а во многихъ случаяхъ самому додумываться до заключенія. Если Спенсеръ говоритъ это о преподаваніи всѣхъ языковъ вообще, въ томъ числѣ и новыхъ, которые служатъ могущественнымъ пособіемъ для знакомства съ жизнью современнаго общества; то что же сказать о тѣхъ, которые настаиваютъ на усиленномъ обученіи мертвымъ языкамъ, звуки которыхъ ученикъ не услышитъ нигдѣ, кромѣ школы, которыхъ нѣтъ никакой возможности изучать практически разговорами и которые потому требуютъ самого усиленнаго заучиванья на память, переходящаго въ притупляющее долбленіе. Защитники классицизма находятъ еще, что изученіе исторіи древностей развиваетъ спокойный взглядъ на жизнь, котораго не даетъ изученіе современной исторіи, на томъ основаніи, что безстрастно, и потому справедливо, можно относиться только къ тому времени, съ которымъ нѣтъ у человѣка живой связи и воздвигаютъ гоненіе на естественныя науки, именно потому, что онѣ развиваютъ самостоятельность и уничтожаютъ поклоненіе авторитету. Эти защитники очень напоминаютъ помѣщиковъ, не любившихъ чтобы ихъ крѣпостные учились грамотѣ, потому что избалуются и запросятъ вольную. Естественныя науки, по ихъ мнѣнію, ведутъ къ волненіямъ и переворотамъ. Но такъ могутъ только судить умы которыхъ классическое образованіе не научило судить о фактахъ въ связи съ причинами, вызывавшими ихъ. Это повтореніе нелѣпаго мнѣнія, что Вольтеръ и Руссо сдѣлали французскую революцію, а не бѣдственное положеніе народа, доведеннаго до того, что онъ ѣлъ траву. Масса общества всегда консервативна, всегда управляется своими узкими личными интересами. Нужно, чтобы матеріальное положеніе массы стало невыносимо да такой степени, чтобы она увидѣла, что ей не приходится терять ни одного мелкаго личнаго интереса, а напротивъ выигрывать все при переворотѣ, для того чтобы она сдѣлала какой нибудь рѣшительный шагъ къ перемѣнѣ своего общественнаго быта, и не естествознаніе, не классицизмъ поведутъ ее къ этому шагу, а исключительно личныя выгоды. Эти выгоды выставляютъ на своемъ знамени какую нибудь идею, господствующую въ то время, и сообразно со своими выгодами толкуютъ каждое ученіе, но это только, доказываетъ, что люди, для выраженія своихъ желаній и надеждъ, пользовались готовымъ способомъ выраженія, брали для своего знамени готовый девизъ. Точно также умѣренные либералы или либеральные консерваторы изъ тѣхъ, которые придерживаются теоріи постепенности, на основаніи которой, если сосѣдъ сдѣлалъ три шага, считается непозволительнымъ пройти тоже разстояніе въ два, -- найдутъ въ теоріи образованія дельтъ, кораловыхъ острововъ и наростанія слоевъ земли отличное средство для внушенія юношеству, что поступательное движеніе прогресса можно свести хоть бы до степени нуля, Ясно, что страхъ, который внушаютъ естественныя науки многихъ родителямъ не основанъ ни на чемъ, и они могутъ обучать имъ дѣтей, не опасаясь ни мало, чтобы эти науки увлекли ихъ въ преждевременную гибель.
Доказавъ, какого рода знанія всего болѣе цѣнны, Спенсеръ указываетъ методу, по которой слѣдуетъ преподавать эти знанія. Онъ основывается на естественно-историческомъ взглядѣ на природу человѣка: умъ отдѣльнаго человѣка развивается въ томъ же порядкѣ, по которому шло развитіе человѣчества. Во всѣхъ наукахъ человѣчество переходило отъ эмпирическаго знанія къ систематическому, отъ знанія отрывочныхъ фактовъ къ открытію законовъ, связывающихъ ихъ и управляющихъ ими; тѣмъ же путемъ должно идти при воспитаніи. Сначала передавать воспитаннику научные факты, наиболѣе доступные его пониманію; отъ простыхъ переходитъ къ сложнымъ и индуктивнымъ путемъ, т. е. наведеніемъ, вести его къ синтезу. Эта передача фактовъ не должна быть голословная, но продолженіемъ тѣхъ же предметныхъ уроковъ. Прогулки по саду, полю, даже по комнатѣ и двору, знакомившіе ребенка съ предметами, должны познакомить его съ происхожденіемъ и свойствомъ этихъ предметовъ и тѣмъ мѣстомъ, которое они занимаютъ въ природѣ. Ребенокъ можетъ самъ уже составлять гербаріумы, акваріумы, коллекціи насѣкомыхъ, минераловъ. Дѣти большіе охотники до подобныхъ вещей; это знаетъ каждый, кому только случалось имѣть съ ними дѣло. Безъ всякихъ приказаній, они замираютъ въ банки гусеницъ, личинокъ и кормятъ ихъ заботливо, чтобы видѣть, какъ выйдетъ изъ нихъ бабочка или жучокъ. И здѣсь воспитателю приходится слѣдовать указаніямъ дѣтскаго инстинкта, пользоваться пробуждающейся любознательностью ребенка и давать ей соотвѣтственную пищу. При этомъ надо внимательна слѣдить, чтобы урокъ не былъ слишкомъ продолжителенъ и превращать его чуть только воспитанникъ выкажетъ слѣды утомленія. Обученіе должно быть пріятнымъ для ребенка, а ни чуть не тяжелымъ: этотъ совѣтъ Спенсера вызоветъ сильное негодованіе педагоговъ-догматиковъ, которые считаютъ, что пріятное обученіе прерываемое прогулками собираніе предметовъ доставляющихъ удовольствіе воспитаннику -- баловство, которое научитъ ихъ лѣниться и сдѣлаетъ непригодными къ трудовой жизни. Эти господа держатся методы закаливанья ума, какъ другіе закаливанья тѣла для пріученья къ непогодамъ. Но и тѣ и другіе не принимаютъ въ соображеніе, что они взваливаютъ на неокрѣпшій организмъ тяжести, которыя подъ силу вполнѣ развившемуся организму. Примѣры сильныхъ личностей, вынесшихъ это закаливанье, на которые ссылаются обыкновенно, вовсе не подтвержденіе этой системы закаливанья: эти личности -- исключенія. Бываютъ случаи, что дѣти заброшенныя, вѣчно голодныя, плохо одѣтыя выростали сильными и здоровыми людьми; но разсчитывать на что нибудь подобное такъ же нелѣпо, какъ отказаться отъ заработка, которымъ кормишься, въ ожиданіи выигрыша въ лотерею. Воспитательныя системы имѣютъ въ виду о6бгеновенныя личности, а не исключительныя. Находятъ еще, что дѣлать удовольствіе стимуломъ ученья безнравственно, потому что съ первыхъ лѣтъ необходимо заставлять ребенка работать изъ чувства долга. Но развѣ разумно требовать отъ дѣтей дѣятельности по принципу? Внушая имъ этотъ принципъ, можно сдѣлать изъ нихъ только маленькихъ лицемѣровъ или поселить въ нихъ отвращеніе къ ученью. Эта нравственность или, какъ называетъ ее Спенсеръ, безнравственность аскетизма, завѣщаннаго намъ средними вѣками, приноситъ много вреда въ воспитаніи. Каждый человѣкъ заранѣе уже враждебно расположенъ къ всему, что ему навязывается насильно, тѣмъ болѣе дѣти, отъ которыхъ невозможно требовать самообладанія и самоотреченія. Можно насильно заставить ихъ учиться непріятнымъ для нихъ предметамъ, но никогда добровольно. Они будутъ всячески стараться избавиться непріятнаго ученья, лѣниться, а если наказанія вызванныя лѣностію заставятъ ихъ выучивать уроки, то они будутъ выучивать ихъ только для того, чтобы быть въ состояніи отвѣтить учителю, и забудутъ ихъ черезъ минуту. Непріятные уроки будутъ только притуплять ихъ способности, усиливать отвращеніе къ умственному труду, и когда они, по окончаніи курса, вырвутся на свободу, то никогда не заглянутъ въ книгу, и вынесенное отвращеніе остановитъ ихъ отъ дальнѣйшаго развитія. Педагоги, считающіе излишнимъ дѣлать ученье пріятнымъ, а сообразованье съ дѣтскими наклонностями пустымъ баловствомъ, теряютъ вѣрнаго помощника и руководителя въ дѣлѣ воспитанія, какимъ бываютъ эти наклонности. Лѣность и тупость дѣтей, я разумѣю здорово организованныхъ, вовсе не врожденныя свойства дѣтской природы, а привитыя нелѣпой методой преподаванія. Каждая способность находитъ свое удовлетвореніе въ дѣятельности: не только для ребенка, но и для взрослаго движеніе, прогулка послѣ болѣе или менѣе продолжительнаго сидѣнья доставляютъ удовольствіе. Извѣстно какое наслажденіе испытываютъ дѣти влѣзая на деревья, взбираясь на крутизны, обгоняя другъ друга въ бѣганьи, выказывая ловкость и проворство. Нелѣпо было бы предположить, чтобы упражненіе дѣятельности членовъ доставляло имъ удовольствіе, а упражненіе дѣятельности мозга -- однѣ непріятности. Заставьте ихъ лазить съ связанными ногами или руками я вы увидите, что, вмѣсто удовольствія, эти занятія принесутъ имъ скуку и отвращеніе; а между тѣмъ съ ихъ мыслительной способностью поступаютъ точно такимъ образомъ и преслѣдуютъ ихъ за скуку, которую они испытываютъ, когда ихъ заставляютъ работать такимъ не раціональнымъ способомъ. Дѣтей начинаютъ обучать предметамъ, не справившись способны ли они понять ихъ; а узнать это очень не трудно: склонность ребенка къ тому или другому роду занятій -- вѣрное ручательство, что умъ его развился на столько, чтобы усвоить тотъ родъ званія, къ которому относится это занятіе, Ребенокъ, лишенный музыкальнаго уха, не станетъ прибирать на фортепіано слышанные мотивы; ребенокъ, не усвоившій себѣ еще отношенія чиселъ, не станетъ находить удовольствія въ рѣшеніи ариѳметическихъ задачъ. Удовольствіе есть возбужденное состояніе, въ которомъ человѣкъ воспріимчивѣе къ впечатлѣніямъ. Извѣстно, что все то, что мы слышимъ или видимъ въ оживленномъ расположеніи духа, запоминается легче и болѣе надолго, чѣмъ то, что слышимъ и видимъ въ минуты утомленія, апатіи. Въ первомъ случаѣ работа идетъ живѣе, успѣшнѣе; во второмъ -- вяло, неудовлетворительно. Ясно, что удовольствіе доставляемое уроками -- сильный помощникъ воспитателю въ его дѣлѣ. Но для того чтобы воспитатель могъ доставлять это удовольствіе своіми уроками, отъ него самого требуется очень многое: во-первыхъ, любовь къ своему дѣлу; во-вторыхъ, умѣнье изъ разныхъ наукъ составить курсъ, приспособленный къ понатіямъ ученика, который, начиная съ экспериментальнаго введенія, путемъ наблюденій и опыта довелъ бы его до общихъ истинъ; все это требуетъ отъ воспитателя такой силы сужденія, изобрѣтательности, умственнаго сочувствія къ ребенку и аналитическихъ способностей, говоритъ Спенсеръ, которыхъ мы никогда не увидимъ примѣненными къ дѣлу, пока учительская должность будетъ пользоваться такимъ малымъ уваженіемъ. Это малое уваженіе есть доказательство неразвитости общества, неумѣющаго достаточно оцѣнить важность дѣла воспитанія. Пока какая нибудь должность низко цѣнится въ обществѣ, до тѣхъ поръ всѣ способные люди будутъ избѣгать ее и она останется въ рукахъ дюжинныхъ личностей. Говорятъ, что педагогомъ должно быть изъ любви къ дѣлу -- и плохъ тотъ, кто расчитываетъ единственно на плату; но ожидать отъ людей такой самоотверженной, исключительной любви къ педагогіи, чтобы они ради нея шли добровольно на жизнь лишеній, когда они могутъ приносить пользу на другомъ поприщѣ, гдѣ трудъ ихъ болѣе цѣнится, -- слишкомъ большое требованіе и можетъ быть разсчитано лишь на немногія, исключительныя натуры. Вотъ отчего воспитаніе остается постоянно въ рукахъ жалкихъ рутинеровъ, которые учатъ, не выпуская изъ рукъ учебника, и вселяютъ въ ученикахъ непобѣдимое отвращеніе къ наукѣ.
Преподаваніе должно идти тѣмъ же путемъ, какимъ шли предметные уроки матери. Какъ можно менѣе давать ребенку готовыхъ понятій, но наводить его на нихъ; не дѣлать изъ ума ребенка пріемника для научныхъ положеній, но всѣми средствами возбуждать его самодѣятельность. То что онъ самъ усвоитъ своими силами, послѣ борьбы съ затрудненіями, несравненно крѣпче врѣжется въ его память, чѣмъ то что ему сказали. Борьба, которую онъ вынесъ, развиваетъ его умственныя способности; торжество побѣды надъ трудностями заставляетъ его испытывать? чувство радости и удовлетвореннаго честолюбія. Удовольствіе, мы уже видѣли, сильный помощникъ въ дѣлѣ воспитанія, а развитіе законнаго честолюбія, т. е. желанія отличиться успѣхомъ, способностями, чтобы ни говорили близорукіе моралисты-аскеты, -- сильный двигатель человѣка впередъ. Съ какимъ удовольствіемъ дѣти, принося на показъ свою работу или задачу говорятъ: я самъ понялъ, я самъ сдѣлалъ, учитель не помогалъ! Нужно, чтобы ребенокъ былъ совершенно извращенъ нелѣпымъ воспитаніемъ для того, чтобы онъ сдѣлался неспособнымъ испытывать это чувство законнаго удовольствія. Пусть учитель ведетъ воспитанника такъ, чтобы каждое пріобрѣтаемое имъ познаніе было его личнымъ пріобрѣтеніемъ. Умственное пріобрѣтеніе подчинено тому же закону, какъ и матеріальное: мы всегда несравненно болѣе дорожимъ тѣмъ, что сами пріобрѣтаемъ, чѣмъ тѣмъ, что намъ дано другими. По этому каждая частичка знанія, которую ученикъ пріобрѣлъ самъ, каждая задача, которую онъ рѣшилъ самъ собой, дѣлается его собственностью въ силу завоеванія гораздо болѣе чѣмъ то знаніе, которое ему передадутъ, и та задача, способъ рѣшенія которой укажутъ. Даже, если бы его способностей не хватило на самостоятельное рѣшеніе то учитель долженъ бы былъ подсказать ему, напряженіе, въ которомъ находились его способности во время самостоятельной, хотя и неудачной работы, обезпечитъ запоминаніе этого рѣшенія болѣе, чѣмъ дюжина повтореній". Этого пути требуетъ и сама наука. Факты и выводы становятся посылками для дальнѣйшихъ выводовъ и разрѣшеніе сегодняшней задачи помогаетъ ему въ рѣшеніи завтрешней. Сверхъ того этотъ способъ образованія имѣетъ огромную выгоду передъ механическимъ методомъ передаванья познаній. Онъ развиваетъ въ ребенкѣ самостоятельность характера. Ребенокъ пріучается бодро встрѣчать затрудненія, бороться съ ними, терпѣливо сосредоточивать свое вниманіе, не терять духа при неудачахъ, а это такія драгоцѣнныя качества въ жизни, о пріобрѣтеніи которыхъ нельзя довольно заботиться. Совершенно не то бываетъ съ механическимъ методомъ передаванья дѣтямъ готовыхъ правилъ. Готовыя правила требуютъ способности отвлеченія, которая является только какъ результатъ добытыхъ познаній. Дѣти усвоятъ одни слова, внѣшнюю форму, а не самую сущность понятія; эти слова не даютъ никакой пищи ихъ наблюдательности, вниманіе ихъ не возбуждено никакимъ предметомъ; они скоро забываютъ слова и тѣмъ вызываютъ упрекъ, что толкуй имъ десять разъ, а все не будетъ прока. Сухое преподаваніе внушаетъ отвращеніе къ ученью, безпрестанные упреки заставляютъ ученика сомнѣваться въ собственныхъ силахъ, неудача за неудачей доказываютъ ему его неспособность, упреки и наказанія убиваютъ его нравственно, и воспитанникъ попадаетъ въ разрядъ записныхъ лѣнтяевъ и тупицъ. Эти раннія неудачи имѣютъ вліяніе на нравственность воспитанника, часто на послѣдующую жизнь его. Забитость первыхъ годовъ пораждаетъ робость, жалкую несамостоятельность, готовность подчиняться каждому вліянію, какъ бы оно ни было вредно. Сверхъ того сухое, рутинное преподаваніе вредно тѣмъ, что ставитъ воспитанника во враждебныя отношенія съ воспитателемъ. Чувства наши къ людямъ находятся въ прямой зависимости отъ нашихъ отношеній къ нимъ. Человѣкъ, который постоянно доставляетъ другому извѣстное количество непріятностей не можетъ вызвать къ себѣ дружескія чувства, а если это количество непріятностей будетъ постоянно увеличиваться съ годами, что неизбѣжно, потому что при сухой рутинной методѣ обученія возрастающая лѣности ученика будетъ вызывать усиленныя наказанія, то чувство неудовольствія перейдетъ въ отвращеніе и ненависть. При такихъ отношеніяхъ, разумѣется не можетъ, быть и рѣчи о нравственномъ. вліяніи воспитателей на ребенка. Изъ этого слѣдуетъ, что прямая выгода воспитателя слѣдовать естественному методу въ занятіяхъ со. своими воспитанниками. Доставляя дѣтямъ ежечасно наслажденіе умственныхъ побѣдъ, поддерживая ихъ въ затрудненіяхъ, сочувствуя ихъ успѣхамъ, онъ, постоянно возбуждая въ нихъ одни пріятныя ощущенія, становится въ дружескія отношенія къ нимъ. Власть его надъ воспитанниками сильна и благотворна, вліяніе его прочно. Послѣднее доказательство пользы самообразованія, которое есть, процессъ пріятнаго образованія, то что любовь къ умственному труду усиливается съ годами. Чѣмъ болѣе пріятныхъ ощущеній приноситъ человѣку занятіе, тѣмъ болѣе онъ будетъ стараться доставлять себѣ эти пріятныя ощущенія. Наука, литература, искусства не будутъ заброшены, какъ только не окажется надобности заниматься ими для полученія извѣстнаго числа балловъ. Воспитанникъ пойметъ то высокое наслажденіе, которое доставляетъ человѣку развитіе умственныхъ способностей; удовольствіе, которой ему доставляли его первые побѣды надъ трудностями, цѣлый рядъ счастливыхъ успѣховъ, который послѣдовалъ за ними, будутъ для него сильнымъ двигателемъ на пути самообразованія; онъ не остановится на познаніяхъ, полученныхъ въ стѣнахъ школы, но будетъ продолжать развитіе начатое въ юности.
Выводъ теоріи Спенсера умственнаго воспитанія слѣдующій; 1) въ первую пору дѣтства, въ юности и въ зрѣломъ возрастѣ держаться процесса самообученія; 2) что возбуждаемое умственное движеніе всегда должно быть пріятнымъ; 3) держаться въ методѣ преподаванія строгой послѣдовательности: отъ видимаго переходить къ отвлеченному, отъ простаго къ сложному; отъ предметныхъ уроковъ но предметамъ естественныхъ наукъ -- къ законамъ жизни; отъ практическихъ уроковъ языка -- къ изученію законовъ его строенія. Изъ этого слѣдуетъ, что грамматика, реторика, которыми преимущественно занимались греческія школы временъ Сократа, должны быть отнесены къ болѣе позднему возрасту. Это вполнѣ соотвѣтствуетъ ходу развитія человѣчества, которое начало говорить, мыслить прежде чѣмъ были составлены грамматики. Приспособить преподаваніе къ силамъ воспитанника такъ, чтобы оно представляло ступени, на которыя онъ могъ бы всходить послѣдовательно самъ собой или съ незначительной помощью. Отвести наукѣ главное мѣсто, какъ знанію наиболѣе цѣнному; затѣмъ остальнымъ, цѣнность которыхъ не такъ существенна, и наконецъ искуствамъ, которыя служатъ къ украшенію жизни. Разумѣется, если у ребенка разовьется талантъ къ какому нибудь искуству, то это искуство слѣдуетъ сдѣлать главнымъ предметомъ изученія, потому что въ такомъ случаѣ этотъ талантѣ скорѣе, чѣмъ наука, дастъ ему средства для приготовленія къ второму отдѣлу человѣческой дѣятельности, но классификаціи Сленсера, т. е. сдѣлается для него средствомъ обезпеченія жизни, и все-таки какъ доказано уже выше, этотъ талантъ не достигнетъ никогда полной степени своего развитія безъ науки. Но вѣдь это исключенія, таланты рѣдки, и на нихъ никакъ нельзя разсчитыватъ при системѣ воспитанія. Системы постоянно имѣютъ въ виду массу, развитіе которой такъ много зависитъ отъ привычекъ первыхъ годовъ и вліянія жизни, а теорія воспитанія Спенсера, основанная на строго разумномъ и естественномъ методѣ, -- лучшее руководство для того, чтобы изъ этой массы выработывать умственно развитыхъ людей и полезныхъ членовъ общества.

6

Нравственное воспитаніе.
Какъ опредѣлить нравственность? Этотъ вопросъ поднималъ много споровъ и его рѣшали на основаніи разныхъ системъ. Догматики считали нравственными лишь тѣ поступки, которые согласовались съ ихъ воззрѣніями, какихъ бы безчеловѣчныхъ и гибельныхъ по своимъ послѣдствіямъ поступковъ не вызывали эти воззрѣнія. Женщина, принесшая дровъ на костеръ Гусса, считала свой поступокъ богоугоднымъ. Многіе изъ преслѣдователей Новикова, губя его, совершенно искренно воображали, что исполняютъ долгъ честныхъ сыновъ отечества. Понятіе о нравственности всегда находилось въ зависимости отъ той степени умственнаго развитія, на которой стояло общество и, основываясь на примѣрахъ прошедшаго, можно смѣло утверждать, что настанетъ время, когда многіе поступки, считающіеся нравственными въ настоящее время, будутъ строго осуждены потомствомъ, какъ поступки безнравственные. Человѣчество успѣло выработать извѣстное число нравственныхъ правилъ, правила эти неизмѣнны уже многіе вѣка, и не смотря на то, соображаясь съ этими правилами, оно дѣлаетъ и дѣлало важныя ошибки, впадало въ гибельныя заблужденія. Понятія о нравственности того дли другаго поступка измѣняются сообразно съ временемъ, съ нравами страны. Какой же критерій принять для оцѣнки нравственности? Спенсеръ отвѣчаетъ на этотъ вопросъ съ практической точки зрѣнія. "Всѣ теоріи нравственности, изъ какого бы начала не исходили онѣ, согласны въ одномъ, что всякое поведеніе хорошо, если сумма его результатовъ -- отдаленныхъ или близкихъ -- благодѣтельна, и что всякое доведеніе дурно, если сумма его результатовъ -- отдаленныхъ или близкихъ -- вредна". И такъ, критеріумомъ поступковъ человѣчества должна быть большая или меньшая степень пользы или вреда, наносимыхъ этими поступками. Поступки бываютъ двоякаго рода въ отношеніи собственной личности и въ отношеніи общества. Что общество чувствуетъ себя оскорбленнымъ нанесеннымъ ему вредомъ, или благодарнымъ за принесенную пользу -- вполнѣ естественно; но оно, сверхъ того, своимъ уваженіемъ или осужденіемъ считаетъ себя вправѣ контролировать и тѣ поступки, которыми человѣкъ приноситъ пользу или вредъ и собственной личности. Каждое общество выработало себѣ извѣстныя правила нравственности и требуетъ, чтобы каждый изъ его членовъ сообразовался съ ними. Но масса общества всегда и во всѣхъ странахъ крѣпко держится рутины, многихъ суевѣрій и предразсудковъ, которые отжили свой вѣкъ; болѣе здравыя понятія, выработанныя наукою и требующія болѣе совершенной нравственности, всегда бываютъ сначала удѣломъ незначительнаго меньшинства, пока постепенно захватывая все большій и большій кругъ, онѣ не станутъ достояніемъ массы, -- эта истина, доказанная всѣмъ прошедшимъ человѣчества. Что же дѣлать? сообразовать ли теорію нравственнаго воспитанія съ понятіями и требованіями массы я тѣмъ упрочивать ея предразсудки, суевѣрія и заблужденія, передавая ихъ подрастающему поколѣнію какъ истины, или сообразовать эту теорію съ здравыми понятіями, выработанными наукой, которыя въ ваше время составляютъ достояніе болѣе развитаго меньшинства? Отвѣтъ ясенъ: человѣчество должно идти впередъ и дѣло воспитанія облегчать ему эти шаги. На это могутъ возразить, что подобная система воспитанія произведетъ идеальнаго человѣка, который окажется непригоднымъ для жизни; что слишкомъ строгая честность, слишкомъ возвышенное нравственное мѣрило поступковъ сдѣлаютъ ему жизнь невыносимой и даже невозможной? Но какъ бы ни была совершенна теорія воспитанія, она никогда не можетъ создать подобнаго человѣка, по той причинѣ, что она прилагается къ дѣлу людьми, членами того же общества, которые какъ бы высоко не стояли они надъ его уровнемъ, все-таки продуктъ его жизни и не могутъ оторваться отъ нея на столько чтобы дѣти, воспитываемыя по ихъ теоріи, оказались людьми совершенно непригодными для жизни. Но и въ этомъ уровнѣ все относительно, переходъ отъ зла къ добру состоитъ изъ множества степеней; для взяточника, который беретъ и съ праваго и виноватаго -- идеалъ человѣкъ, который не возьметъ взятки за неправое дѣло, но не откажется отъ благодарности за правое; для эксплуататора, усчитывающаго половину платы за работу -- идеалъ тотъ, кто усчитываетъ одну восьмую. На какой бы низкой ступени ни стоялъ человѣкъ, все-таки онъ способенъ видѣть по крайней мѣрѣ ступень, находящуюся непосредственно надъ нимъ, и сознавать хотя по временамъ всю униженность своего положенія; онъ будетъ при воспитаніи указывать дѣтямъ на высшую ступень; правда, указаніе это будетъ голословно, оно будетъ опровергаться его собственными поступками, и если бы характеръ дѣтей складывался исключительно подъ вліяніемъ родителей -- надежда на улучшеніе была бы плохая, но это вліяніе уравновѣшивается другими: вліяніемъ школы, воспитателей, того круга, въ который попадаетъ воспитанникъ, наконецъ контролемъ общества. Этотъ контроль опредѣляется уровнемъ общества; контроль зависитъ отъ господствующихъ понятій, а понятія всегда стоятъ выше практики, т. е. приложенія ихъ къ дѣлу. Эти понятія имѣютъ сильное вліяніе на впечатлительные умы юношества и оно соразмѣряетъ свои поступки съ ними; позже замѣчаетъ оно разладъ между уровнемъ понятій общества и его поступками, но привычка сообразоваться съ первыми будетъ уже сдѣлана, и оно будетъ стоять на высшей ступени, чѣмъ та, на которой стоитъ общество, и если позже обстоятельства заставятъ его спуститься на низшую, все-таки оно не опустится до той, на которой стояли предшествующія поколѣнія. Чтобы не допустить ложнаго толкованія этихъ словъ спѣшу оговориться. Изъ вышесказаннаго во все не слѣдуетъ, чтобы юношество было руководящей силой, которой должно подчиняться, которой слѣдуетъ отдать все въ руки, -- я просто подтверждаю извѣстную истину, что въ пору юности человѣкъ воспріимчивѣе ко всему доброму, честному и болѣе негодуетъ на зло, болѣе готовъ на борьбу съ нимъ по весьма естественной причинѣ: онъ еще не обтерпѣлся, не усталъ, въ немъ болѣе силъ для жизни. Съ этой истиной согласится каждый. Отчего же всякій безчестный эгоистичный поступокъ поражаетъ васъ несравненно болѣе въ юношѣ, чѣмъ въ зрѣломъ человѣкѣ? Эта воспріимчивость юношества и обезпечиваетъ постепенное улучшеніе уровня человѣческой нравственности.
Спенсеръ останавливается на этомъ критеріи поступковъ вслѣдствіе приносимыхъ ими пользы или вреда. Но жизнь человѣка слагается изъ множества разнородныхъ, сложныхъ и часто запутанныхъ отношеній; каждый поступокъ вслѣдствіе этихъ отношеній можетъ имѣть много сторонъ. Абсолютно полезныхъ поступковъ очень немного, большая часть ихъ, бывая полезными для иныхъ, оказываются вредными для другихъ. Прислушайтесь къ сужденіямъ о какомъ-нибудь поступкѣ, какой-нибудь мѣрѣ, вы услышите столько противуположныхъ толковъ, не говоря уже о людяхъ, чьи выгоды страдаютъ или выигрываютъ отъ этого поступка и чье сужденіе не можетъ быть безпристрастно, но и люди, до которыхъ этотъ поступокъ не касается, будутъ судить о немъ сообразно съ своими понятіями и осуждать или одобрять, смотря по тому на сколько онъ согласенъ съ ними. Какой же критерій принять въ этомъ случаѣ? Ясно -- довести мысль Спенсера, въ которой онъ остановился на полдорогѣ, до ея логическаго вывода. Большая или меньшая польза или вредъ какого нибудь поступка должна опредѣляться тѣмъ, кому наносится эта польза или вредъ -- меньшинству или большинству. Напр. человѣкъ, которому для прокормленія семейства не осталось другаго средства, кромѣ дѣятельности разрушающей его здоровье, поступаетъ во вредъ себѣ; но никто не скажетъ, чтобы онъ поступалъ дурно, безчестно, принося свое здоровье и жизнь въ жертву семьѣ. Если же онъ станетъ заниматься этимъ родомъ дѣятельности, потому лишь, что онъ приноситъ ему большія денежныя выгоды, которыя ему нужны на удовлетвореніе раззорительныхъ прихотей, -- каждый вправѣ осудить его какъ безумнаго и безнравственнаго человѣка. Отецъ семейства, который отказывается отъ дѣятельности, приносившей ему выгодное содержаніе, и тѣмъ обрекаетъ свое семейство на нищету и ея гибельныя и развращающія послѣдствія, потому что, по его убѣжденію, требуемая отъ него дѣятельность могла бы принести вредъ цѣлому краю -- поступаетъ честно: онъ предпочитаетъ выгоды большинства, выгодамъ меньшинства; но тотъ, который по лѣности и безпечности обрекаетъ семейство на тѣ же лишенія -- поступаетъ безнравственно. Изъ этого очевидно, что при обсужденіи какого-либо поступка надо обращать вниманіе на то, на сколько побужденія внушившія его сообразны съ пользою или вредомъ большинства.
Опредѣливъ мѣрило для оцѣнки нравственности, слѣдуетъ указать правила, которыми должно руководствоваться для нравственнаго воспитанія дѣтей. Спенсеръ находитъ, что оно идетъ объ руку съ умственнымъ, т. е. ведется плохо какъ нельзя болѣе. Родители вовсе не думаютъ объ этомъ предметѣ или воображаютъ, что все сдѣлали на него, повторяя безпрестанно дѣтямъ правила, прописной морали и умножая до безконечности приказанія, запрещенія и угрозы. Въ большинствѣ случаевъ все зависитъ отъ минутнаго расположенія духа, въ особенности у матери. Въ обращеніи съ дѣтьми не слѣдуютъ обдуманной послѣдовательной системѣ: принимаемыя мѣры -- результатъ преобладающаго чувства родителей и измѣняются ежеминутно. Если же родители не руководятся минутными побужденіями, а какими нибудь опредѣленными правилами, то правила эти перенять у прошлаго, состоятъ изъ воспоминаній дѣтства, перешли отъ нянекъ и, слѣдовательно, опредѣляются не просвѣщеніемъ, а невѣжествомъ вѣка. Это хаотическое состояніе мнѣній и пріемовъ семейнаго управленія Спенсеръ характеризуетъ словами Рихтера: "Еслибъ шаткость обширнаго класса дюжинныхъ отцовъ сдѣлалась извѣстною и была бы обкародована, какъ роспись для нравственнаго воспитанія, то вышло бы нѣчто въ родѣ слѣдующаго: первый часъ: "чистая нравственность должна быть преподаваема ребенку или мною, или учителемъ"; второй: "смѣшанная нравственность, или та, которая можетъ быть примѣнима къ личной выгодѣ"; третій: "ты малъ, а это годится только для взрослыхъ"; пятый: "главное дѣло въ томъ, чтобы ты преуспѣвалъ въ свѣтѣ и имѣлъ значеніе въ государствѣ"; шестой: "не временное, а вѣчное опредѣляетъ значеніе человѣка"; седьмой: "по этому лучше терпи несправедливость, а будь добръ"; осьмой: "но защищайся храбро, если кто нападетъ на тебя"; девятый: "не шуми, милое дитя"; десятый: "мальчикъ не долженъ сидѣть такъ покойно"; одинадцатый: "ты долженъ лучше слушаться родителей"; двѣнадцатый: "и воспитывать самаго себя". Такимъ образомъ, ежечасно измѣняя свои принципы, отецъ прикрываетъ ихъ несостоятельность и односторонность. Что же касается его жены, то она не похожа на него, даже не похожа на того арлекина, который .является на сцену съ кипою бумагъ въ каждой рукѣ и отвѣчаетъ на вопросъ о томъ, что у него въ правой рукѣ: "приказанія", въ лѣвой: "контръ-приказанія". Мать лучше можно сравнить съ великаномъ Бріаренемъ, у котораго было сто рукъ и по кипѣ бумагъ въ каждой".
Какъ ни печальна эта картина, но приглядѣвшись къ тому образу нравственнаго воспитанія, которое получаетъ у насъ большинство дѣтей, нельзя не сознаться, что она справедлива вполнѣ. Безъ строго обдуманной системы невозможно нравственное воспитаніе дѣтей; но эта система должна быть основана на строгомъ изученіи дѣтской природы и здѣсь особенно вредны какіе-нибудь предвзятые взгляды, потому что отъ вѣрной точки зрѣнія на дѣтскую природу зависитъ вѣрность и полезность системы. Поэтому въ высшей степени вреденъ по своимъ послѣдствіямъ сентиментально -- идеальный взглядъ на дѣтей. Основываясь на божественномъ происхожденіи природы человѣческой, многіе видятъ въ дѣтяхъ чистыхъ безгрѣшныхъ ангеловъ, а какъ скоро эти безгрѣшные ангелы сдѣлаютъ какой-нибудь не ангельскій поступокъ, то приписываютъ его личной испорченной волѣ ребенка, считаютъ его исключеніемъ изъ правила, чуть ли не выродкомъ и извергомъ, или постоянно закрываютъ глаза на эти проступки, на томъ основаніи, что ребенокъ не можетъ сознательно поступить дурно, и даютъ развиться его дурнымъ наклонностямъ, Точно также ошибаются и тѣ, которые думаютъ, что дѣтская природа -- бѣлая доска, на которой каждый можетъ написать, что ему вздумается; мягкій воскъ, который можно вылѣпить въ какую угодно форму. Также какъ невозможно для воспитателя перемѣнить организмъ ребенка, точно такъ же невозможно ему измѣнитъ и нравственныя свойства, обусловливаемыя этимъ организмомъ. Живаго впечатлительнаго ребенка вы не сдѣлаете холоднымъ и безстрастнымъ никакими педагогическими мѣрами; вялаго, робкаго не сдѣлаете отважнымъ и предпріимчивымъ. Все что можетъ сдѣлать воспитаніе -- это уменьшить недостатки и то въ извѣстныхъ размѣрахъ. А между тѣмъ, воспитатели очень часто задаются этими цѣлями и неудачу своихъ мѣръ сваливаютъ обыкновенно на воспитанниковъ. Всѣ недостатки, всѣ проступки дѣтей приписываются исключительно имъ; дѣтей винятъ во всѣхъ затрудненіяхъ, которыя приносятъ родителямъ и воспитателямъ ихъ собственная неразумная система воспитанія. "Въ семейной дисциплинѣ, какъ и въ общественной, вошло въ обыкновеніе взваливать всѣ пороки на управляемыхъ, а всѣ добродѣтели на управляющихъ", говоритъ Спенсеръ. Судя по безпощадности, съ которою обвиняютъ обыкновенно дѣтей, въ отношеніи къ родителямъ, и воспитанниковъ -- въ отношеніи воспитателей, можно подумать, что послѣдніе -- идеалы всевозможныхъ совершенствъ и чужды малѣйшей несправедливости, чисты отъ самаго легкаго упрека въ отношеніи первыхъ. Логично ли это? Мы знали, напр. много лѣтъ какую-нибудь женщину за пустую и ничтожную личность, которая плакала отъ испорченнаго наряда и вымещала на горничной недостатокъ поклонниковъ на балѣ, и вдругъ ей стоитъ только произвести на свѣтъ подобное себѣ существо и она становится въ отношеніи этого существа чѣмъ-то священнымъ, каждый поступокъ ея съ нимъ безупреченъ. Мы знали такого-то человѣка за несноснаго, придирчиваго, раздражительнаго холостяка, а чуть онъ сдѣлается отцомъ семейства, то всѣ недостатки его забываются, когда начинаютъ судить о его отношеніяхъ къ дѣтямъ, и угрюмость, раздражительность дѣтей -- естественное слѣдствіе его собственныхъ недостатковъ -- ставятся послѣдними въ непростительную вину, приписываются ихъ чудовищной ранней испорченности. Неужели такіе люди въ отношеніи дѣтей всегда чужды несправедливости, раздраженія? Я знала отца, который упавшему ребенку давалъ еще въ назиданіе пречуствительный толчокъ или шлепокъ; я видѣла жать, которая злобно трясла дѣвочку за руку, за то что та упавши запачкала новые панталончики. А сколько бываетъ примѣровъ дѣтей, нелюбимыхъ въ семьѣ за какой-нибудь физическій недостатокъ ила потому, что рожденье ихъ стоило матери тяжелыхъ мукъ, или просто за то, что родился ребенокъ не того пола, который желали имѣть. Я знаю одну мать, которая постоянно выставляла на посмѣшище колченогую дочку; другую, которая не иначе относилась къ сыну, какъ: "у, уродъ" за то, что тотъ постоянно смотрѣлъ запуганно изподлобья, вслѣдствіе ея собственнаго безчеловѣчнаго обращенія съ нимъ со дня рожденія; третья плевала дочери въ лицо за то, что золотуха обезобразила красивую дѣвочку и вымещала на ней разбитую надежду имѣть красавицу дочь. Это слишкомъ рѣзкія крайности. Но развѣ не случалось видѣть, что родители и воспитатели вымещали совершенно безсознательно на ребенкѣ "свое собственное дурное расположеніе духа. Дѣти одного чиновника всегда знали, когда отецъ ихъ постоянно нѣжно обращавшійся съ ними, получалъ непріятности по службѣ. "Начальникъ, распекъ сегодня, достанется намъ", говорили они. А какъ часто сердито запрещаютъ дѣтямъ не шумѣть, не потому, чтобы шумъ. ихъ мѣшалъ занятіямъ или раздражалъ больнаго, а просто потому^ что не расположены слышать шума. А оживленное движеніе, бѣготня, шумъ -- естественная потребность дѣтства и лишеніе удовлетворенія этой потребности имѣетъ вредное послѣдствіе на развитіе дѣтей, какъ физическое, такъ и умственное. Развѣ это недоказываетъ эгоизма взрослыхъ и недостатка сочувствія къ дѣтямъ? А постоянно и часто ненужное переченье, которое выносятъ дѣти, не иди туда, сиди здѣсь, сиди спокойно, что для живаго ребенка бываетъ нестерпимо даже до нервнаго раздраженія; а приказанія не смотрѣть въ окна вагона во время путешествія, что для самаго обыкновеннаго ребенка бываетъ сильнымъ лишеніемъ; отказы въ самыхъ невинныхъ желаніяхъ, упреки за приставанье съ распросами и т. п всего не перечесть, что на каждомъ шагу доказываетъ. всю небезупречность доведенія родителей и воспитателей въ отношеніи дѣтей. Все это кладетъ сѣмя будущихъ ссоръ, недостатка довѣрія, враждебныхъ отношеній, и усложняетъ трудности воспитанія дѣтей. Эти трудности бываютъ двоякаго рода: первый родъ уже указалъ вины родителей въ ихъ обращеніи съ дѣтьми, второй -- коренится въ недостаткахъ дѣтской природы. Родители, передавая дѣтямъ свой организмъ, передаютъ ему и недостатки, соединенные съ нимъ, большую или меньшую раздражительность, желчность, флегму. Наслѣдственная передача есть законъ природы: она часто усложняется передачею иныхъ особенностей организма отъ болѣе или менѣе отдаленныхъ предковъ (атавизмомъ). Дурныя страсти дѣтей -- доказательство присутствія тѣхъ же страстей въ родителяхъ. Врожденное сѣмя усиливается примѣромъ. "Злая дѣвочка, въ кого только ты уродилась"? говорила одна мать дочери, осыпая ее ругательствами, на что та весьма основательно отвѣчала: "въ васъ, мамаша". Эти врожденные недостатки, усиленные примѣромъ, -- серьезная трудность, съ которою можно бороться только терпѣніемъ, самообладаніемъ и устраненіемъ дурнаго примѣра.
Многіе родители, руководясь безнравственностью аскетизма, какъ называетъ его Спенсеръ, считаютъ долгомъ своимъ и въ нравственномъ отношеніи слѣдовать той же методѣ закаливанья. "Жизнь сурова; послѣ нѣжности и любви семейной, она покажется невыносима дѣтямъ; лучше пріучать ихъ съ первыхъ годовъ", говорятъ они, не принимая въ разсчетъ силъ ребенка. Этимъ закаливаньемъ они преждевременно раздражаютъ его и дѣлаютъ неспособнымъ спокойно и твердо выносить ожидающую его суровость жизни. И безъ закаливанья, собственные недостатки родителей, давленіе внѣшней жизни, черезъ нихъ отражающееся на ребенкѣ, разныя мелкія и крупныя огорченія, которыя судьба посылаетъ ребенку, какъ-то: болѣзнь, лишеніе удовольствія, разлука съ любимыми людьми, будутъ для него достаточной подготовкой къ суровости жизни. Изъ этого слѣдуетъ, что дѣтямъ въ семейной жизни необходимо видѣть болѣе высокій идеалъ любви, согласія и честныхъ отношеній, чѣмъ тотъ, который ожидаетъ ихъ въ жизни; иначе раннее закаливанье, если не озлобитъ ихъ, то пріучитъ относиться равнодушно ко злу, что еще печальнѣе. Опредѣливъ нравственный идеалъ, къ которому слѣдуетъ вести дѣтей, нужно знать какими средствами достигается цѣль. И при нравственномъ воспитаніи слѣдуетъ руководиться тѣми же средствами, основанными на строгомъ изученіи дѣтской природы, какъ и при умственномъ. Нужно какъ можно менѣе говорить и какъ можно болѣе наводить ребенка на честное чувство, хорошій поступокъ. Нравственность есть сумма хорошихъ привычекъ, привитыхъ съ дѣтства. День за днемъ, незамѣтно, медленной, но постоянной работой воспринятыхъ впечатлѣній, слагается характеръ ребенка. Аскетическій взглядъ при этомъ тѣмъ болѣе вреденъ, что, всходя отъ понятій о преступности человѣчества и стремясь вырывать съ коряемъ дурныя страсти, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ уничтожитъ и нравственныя силы, составляющія личность ребенка. Страсти -- силы души и, смотря по тому, въ какую сторону онѣ направлены, бываютъ благотворны или вредны, какъ огонь, который сдержанный и направленный, служитъ на пользу человѣчества, а вырвавшись изъ границъ бываетъ причиной раззоренія и гибели. Это старая истина. Каждое качество, перешедшее за извѣстную черту бываетъ порокомъ. Гнѣвъ, направленный на мелочи, возбуждаемый ежеминутно -- отвратительный недостатокъ, отравляющій жизнь; но гнѣвъ, какъ негодованіе противъ неправды и зла, поднимающій человѣка на; борьбу съ ними -- честная сила, и жалокъ тотъ, кто не способенъ испытывалъ такого гнѣва. Осторожность и осмотрительность передъ каждымъ шагомъ -- драгоцѣнныя качества, избавляющія отъ многихъ ошибокъ въ жизни; но та же осторожность и осмотрительность доведенныя до крайности, превращаются въ жалкую нерѣшительность и трусливость передъ каждымъ шагомъ, заставляютъ терять удобное время для дѣйствія и становится причиной многихъ ошибокъ. Каждое качество или чувство, перешедшее за извѣстную черту, становится недостаткомъ; все дѣло въ томъ, чтобы замѣтить эту черту и направлять къ ней ребенка. Безпрестанныя повторенія правилъ прописной морали никогда не достигнутъ этой цѣли -- оттого, что слова забываются; забытое поученіе вызываетъ упрекъ въ невниманіи, въ которому часто примѣшивается со стороны воспитателей, чувство оскорбленнаго самолюбія: въ этой забывчивости, вызванной безпрестанными, надоѣдающими повтореніями онъ видитъ неуваженіе къ своей личности. "Я говорю, а тебѣ и дѣла нѣтъ", вотъ слова, которыя раздаются съ утра до вечера и которыя еще болѣе пріучаютъ ребенка съ неуваженію и пренебреженію замѣчаній воспитателя, Отъ замѣчаній переходятъ къ угрозамъ, отъ угрозъ къ наказаніямъ; а между тѣмъ, пріученный нравоученіями не обращать вниманія на слова старшихъ, ребенокъ не слушаетъ угрозъ; когда перейдутъ къ наказаніямъ, недостатки его укоренятся уже на столько что, забывъ непріятность, причиненную ими, онъ опять сдѣлаетъ тотъ же проступокъ и тогда будутъ вынуждены усиливать мѣру наказаній. Чѣмъ живѣе и энергичнѣе ребенокъ, тѣмъ скорѣе онъ будетъ забывать наказаніе, потому что свойство всѣхъ живыхъ и энергическихъ натуръ скоро отрѣшаться отъ всякихъ тяжелыхъ впечатлѣній, и тѣмъ скорѣе вызоветъ новое наказаніе. Наказанія станутъ, наконецъ, такъ часты и достигнутъ той степени, которая станетъ невыносима для ребенка: жизнь его будетъ отравлена, онъ озлобится и между нимъ и воспитателемъ завяжется борьба, исходъ которой всегда будетъ гибеленъ для ребенка. Осилитъ-ли воспитатель, эта побѣда будетъ куплена цѣной подавленной личности ребенка; отступитъ-ли онъ передъ усиленной степенью наказанія, которая могла бы еще подѣйствовать на ребенка, обтерпѣвшагося къ болѣе слабымъ степенямъ, ребенокъ пойметъ, что побѣдитель онъ и вліяніе воспитателя будетъ разрушено.
Какъ же должно вести ребенка? Тѣмъ путемъ, который указываетъ сама жизнь. Каждый поступокъ влечетъ за собой свое неизбѣжное слѣдствіе: это испыталъ каждый. Промотавпій на пустяки деньги, мы бываемъ наказаны лишеніями необходимыхъ предметовъ, на которые были назначены эти деньги. Репутація неаккуратности и безчестности лишаетъ возможности получить мѣсто. Гувернанка, плохо знающая свой предметъ, не найдетъ занятій. За неосторожность мы платимся болѣзнями, раздражительностью, а тяжелымъ характеромъ разгоняемъ своихъ друзей. Слишкомъ довѣрчивый кредиторъ теряетъ свои деньги; скупецъ, пожалѣвшій десятокъ рублей на какую нибудь необходимую поправку, платится потомъ сотнями. "Обжегшись на молокѣ, станешь дуть и на воду", говоритъ пословица. Собственный опытъ въ жизни -- школа, которую приходилось проходить каждому изъ насъ, и дорого оплачиваются уроки этой школы: не даромъ къ слову опытъ прибавляютъ всегда эпитетъ горькій. Чтобы избавить дѣтей, по возможности, отъ этихъ горькихъ уроковъ въ будущемъ, ихъ слѣдуетъ съ первыхъ лѣтъ заставлять учиться путемъ опыта. Сдѣлавъ какой-нибудь поступокъ, пусть они подвергнутся неизбѣжнымъ послѣдствіямъ этого поступка. Разбросаетъ-ли ребенокъ игрушки, сдѣлаетъ-ли въ комнатѣ безпорядокъ, вмѣсто выговоровъ и брани, надо его заставить самаго прибрать все на мѣсто и спокойно и твердо настоять, чтобы онъ это исполнилъ, даже если бы въ эту минуту его ждала какая нибудь занимательная игра или удовольствіе: Если ребенокъ по безпечности не сдѣлаетъ во время задачу, пусть онъ употребитъ на это свободное время, даже если бы для того ему пришлось лишиться давно ожидаемой прогулки или катанья. Это должно дѣлаться безъ всякихъ угрозъ и объясненій въ родѣ: "ты не сдѣлалъ свое дѣло, ми тебя за то оставимъ дома". Напротивъ ребенокъ долженъ знать не то, что его оставили, но что онъ самъ себя оставилъ. Слѣдуетъ просто сказать: "если готовъ -- поѣдемъ, а нѣтъ, намъ нельзя ждать". Неряшество, привычка все терять и портить -- обыкновенные недостатки дѣтства. Это не относится къ тому раннему періоду дѣтства когда дѣти ломаютъ игрушки и попадающіяся имъ вещи изъ любопытства узнать, что заключается въ нихъ и что выйдетъ изъ ломки, но къ дѣтямъ, которыя начинаютъ уже понимать смыслъ и назначеніе собственности. Напримѣръ, мальчику данъ ножикъ, онъ теряетъ его, безразсудный отецъ или родственникъ, выбранивъ его, обыкновенно купитъ ему другой; онъ испачкаетъ, изорветъ платье, ему тотчасъ шьютъ другое, поставивъ предварительно ребенка въ уголъ. Развѣ есть какая нибудь связь между стояньемъ въ углу и рванымъ платьемъ, потеряннымъ ножикомъ и бранью? Пусть ребенокъ, испортившій платье, останется дома день, другой; пусть на исправленіе платья пойдутъ деньги, назначенныя на его игрушки или вещи, доставляющія ему удовольствія. Пусть при этомъ отецъ скажетъ ему: "я могу на тебя тратить столько-то, несправедлива для тебя отнимать отъ другихъ, ты самъ долженъ платиться за. свою неосторожность и небрежность". Ребенокъ выучится цѣнить. вещи лишеніями, которыя навлекаетъ на себя растрата ихъ; онъ пойметъ связь между поступкомъ и его послѣдствіемъ; непріятное чувство лишенія подѣйствуетъ на него сильнѣе всевозможныхъ нравоученій, это будетъ первымъ шагомъ, приготовляющимъ его къ жизни.
Сверхъ того эта система наказаній -- реакціи поступка, которую Спенсеръ называетъ естественнымъ методомъ наказаній, имѣетъ еще ту выгоду, что при ней сохраняются тишина и спокойствіе". Дѣти, привыкшія къ тому что наказанія налагаются на нихъ произволомъ взрослыхъ, а не навлекаются какъ неизбѣжное послѣдствіе ихъ собственныхъ поступковъ, обыкновенно прибѣгаютъ къ. слезамъ, мольбамъ, которыя вызываютъ увѣщанія, приказанія замолчать; начинается непріятная сцена, которая, если окончится уступкой, то вызоветъ въ ребенкѣ привыкшемъ къ уступкамъ досаду зачѣмъ сразу не уступили, не простили, а помучили напрасно. Если же на родителей нападаетъ стихъ выдержки характера, то эта выдержка вызоветъ уже не досаду, а озлобленіе, зачѣмъ на этотъ разъ не захотѣли простить. Большинство родителей поступаютъ именно такимъ образомъ, лишеннымъ всякой логики: видя всю безполезность угрозъ, они рѣшаются наконецъ показать примѣръ и налагаютъ какое-нибудь наказаніе, изъ огромнаго количества рутинныхъ наказаній. Ребенокъ видитъ, что наказаніе наложено на него единственно волей или, вѣрнѣе, произволомъ ихъ, проситъ снять это наказаніе, проситъ прощенья. Въ этой просьбѣ родители видятъ раскаяніе въ дурномъ проступкѣ и прощаютъ. Много разъ выпрашиваетъ ребенокъ прощенье, часто съ тѣмъ, чтобы вскорѣ провиниться въ томъ же по окончаніи наказанія, пока наконецъ, родители не принимаютъ рѣшимости выдержать характеръ. Но эта выдержка не приноситъ ни мало пользы; онъ видитъ въ ней одинъ произволъ. "Ну, я виноватъ, меня надо наказать", говорилъ мнѣ одинъ ребенокъ, "но зачѣмъ же они наказали меня такъ обидно, а не по другому?" и въ выборѣ наказанія видѣлъ только желанія нанести ему огорченіе. Человѣческая природа такъ устроена, что она охотнѣе покоряется неизбѣжному злу, тогда какъ то котораго можно было избѣжать, вызываетъ горькое чувство перенесеннаго напраснаго страданія. Дѣти всегда спокойнѣе перенесутъ, если напримѣръ, внезапная буря лишитъ ихъ ожидаемой прогулки, нежели когда имъ придется остаться дома по капризу матери. Въ первомъ случаѣ они видятъ печальную необходимость, во второмъ -- произволъ, не желаніе сдѣлать имъ удовольствіе.
При системѣ наказаній -- неизбѣжныхъ послѣдствій поступка -- н& можетъ быть мѣста ни вымаливанью прощенья, ни обѣщаньямъ хорошо вести себя впредь. Наказаніе наложено не волей, а вытекло изъ поступка: воля не можетъ отмѣнить послѣдствій и никакое обѣщаніе хорошо вести себя не можетъ отвратить послѣдствій уже сдѣланнаго поступка. Эта система вымаливанья прощенья и вытребованья обѣщаній хорошаго поведенія, преобладаетъ еще въ очень многихъ семействахъ; это слѣды догматизма, отражающіеся въ воспитаніи; они составляютъ одну изъ многихъ глупыхъ и печальныхъ комедій, которыя разыгрываетъ человѣчество. Прислушайтесь къ тому, которымъ обыкновенно говорятъ дѣти, пріученныя къ произвольнымъ наказаніямъ "простите, не буду никогда, буду хорошо вести себя", это тонъ казенно-оффиціальнаго покаянія въ немъ не слышно ни одной искренней ноты, видно, что они исполняютъ необходимую формальность, чтобы раздѣлаться. Затѣмъ слышится отъ родителей такое же казенно-оффиціальное: "ступай, въ послѣдній разъ"; въ заключеніе все скрѣпляется цѣлованіемъ. руки. Если въ началѣ ребенокъ и вносилъ искренность и чувство" то отъ повтореній, онъ долженъ былъ неизбѣжно утратить ихъ. Эти безобразныя и безсодержательныя формы строго держатся еще въ очень и очень многихъ семействахъ, свято хранящихъ преданія патріархальности. Дѣти пріучаются къ формамъ, не обращая вниманія на смыслъ. Въ нихъ развивается лицемѣріе. Да и можетъ-ли быть иначе, когда дурныя послѣдствія ихъ поступка становятся менѣе дурными, если они поцѣлуютъ руку у отца и матери и скажутъ: я дурно поступилъ. Они пріучаются видѣть въ произвольномъ наказаніи случайное зло, месть старшихъ за открытый поступокъ, и если месть будетъ слишкомъ тяжела для нихъ, они "будутъ скрывать свои поступки, примѣрно держать себя на глазахъ старшихъ, а за глазами позволять себѣ шалости и проступки, и тѣмъ необузданнѣе будутъ они, чѣмъ примѣрнѣе держать себя на глазахъ. "Зачѣмъ попался", говорятъ своимъ неопытнымъ товарищамъ дѣти, уже искусившіеся въ умѣньи скрывать послѣдствія своихъ шалостей. Система произвольныхъ наказаній имѣетъ еще ту невыгоду, что заставляетъ видѣть въ наказаніи именно кару за то, что оплошалъ, попался. Это неизбѣжный результатъ всякаго карательнаго кодекса; страхъ наказанія никогда не удерживалъ человѣчество отъ проступковъ и преступленіи. Лучшіе мыслители дошли уже до сознанія безполезности наказаніи для преступниковъ и необходимости устранять поводы къ нимъ. Тѣмъ страннѣе и нелѣпѣе держаться въ воспитаніи системы строгихъ наказаній. Разумѣется, что методъ естественныхъ наказаній не слѣдуетъ доводить до крайности; бываютъ случаи, когда нужно рѣшительное вмѣшательство родительской власти. Здравый смыслъ долженъ рѣшать, гдѣ она нужна. Умная мать, видя, что ребенокъ тянется къ свѣчѣ, разсудитъ слѣдующимъ образомъ: "если я буду постоянно запрещать ему, онъ забудетъ запрещеніе и опять потянется къ свѣчѣ если я съ угрозой отниму свѣчу, онъ не узнаетъ почему я запрещаю ему и я сдѣлаю ему напрасную въ его глазахъ непріятность; пусть онъ на опытѣ узнаетъ, что я имѣю основаніе запрещать ему хвататься за огонь", и она позволитъ ему протянуть руку къ пламени. Слегка обжегшись, ребенокъ тотчасъ отдернетъ руку; онъ цѣной легкой непріятности избавляется отъ большей; онъ не дотянется уже къ пламени, когда останется одинъ и получитъ довѣріе къ словамъ матери, увидѣвъ что запрещеніе ея имѣетъ основаніемъ желаніе ему добра. Но, разумѣется, та же мать, когда ребенокъ высунется изъ окна, не станетъ дожидаться чтобы онъ разбившись о мостовую, научился опасности терять равновѣсіе, но тотчасъ оттащитъ его отъ окна. Впрочемъ, случаи, требующіе немедленнаго вмѣшательства родительской власти, рѣдки и могутъ имѣть мѣсто въ отношеніи дѣтей перваго возраста, двухъ -- трехъ лѣтъ, а позже только у дурно воспитанныхъ дѣтей. По мѣрѣ того, какъ развивается дѣтское сознаніе, должно строго избѣгать всякаго вмѣшательства и слѣдовать исключительно естественному методу наказаній. Онъ имѣетъ то преимущество, что заранѣе приготовляетъ человѣка къ жизни, развиваетъ въ немъ понятіе о причинности и связи дѣйствій, развиваетъ разсудительность; тогда какъ методъ произвольныхъ наказаній научаетъ его удерживать себя отъ дурныхъ поступковъ, единственно изъ страха неудовольствія тога или другаго лица, а не ради вредныхъ послѣдствій самаго поступка. Потомъ, когда власть родителей и воспитателей окончится, у него не будетъ никакой узды для сдерживанья его поступковъ. Главную причину -- естественную реакцію каждаго поступка -- его не пріучили понимать, онъ познаетъ ее путемъ тяжелаго опыта. Но тутъ двойная невыгода: кромѣ того, что уроки тяжелаго опыта вообще горьки, они приходятъ иногда слишкомъ поздно, когда привычка къ извѣстному роду поступковъ такъ глубоко вкоренилась, что у человѣка не хватаетъ уже силъ побороть ее, не смотря на всѣ уроки горькаго опыта.
Спенсеръ приводитъ слова молодаго человѣка, испытавшаго.на себѣ узкую систему произвольныхъ наказаній. "Молодые люди" освободившіеся отъ школы, въ особенности тѣ, родители которыхъ пренебрегали своимъ вліяніемъ, бросаются во всевозможное распуство; они не имѣютъ правилъ поведенія, они не знаютъ доводовъ къ хорошему поведенію, для нихъ нѣтъ фундамента, на который можно бы опереться, и пока они не извѣдали строгой дисциплины жизни, они крайне опасные члены общества". Другая выгода этой естественной дисциплины та, что она справедлива и каждый ребенокъ признаетъ эту справедливость и охотно подчинится ей. Когда его заставятъ самаго исправлять то что онъ испортилъ, купить изъ карманныхъ денегъ потерянную чужую вещь, онъ не смотря на свое раздраженіе, пойметъ что самъ накликалъ на себя бѣду. Наконецъ, послѣдняя и весьма важная выгода системы естественныхъ наказаній та, что какъ нравъ родителей, такъ и нравъ дѣтей, менѣе портится при этой системѣ. Когда родители налагаютъ произвольныя наказанія, они, во-первыхъ, въ глазахъ дѣтей являются виновниками страданій испытываемыхъ послѣдними; во вторыхъ, увеличивая число семейныхъ законовъ, они отождествляютъ свою верховность и свое достоинство съ соблюденіемъ этихъ законовъ, говоритъ Спенсеръ. А это въ высшей степени вредно для ихъ вліянія. Дѣти сейчасъ замѣтятъ, что неповиновеніе ихъ считается родителями за личное оскорбленіе; они поймутъ, что имѣютъ власть оскорблять ихъ, а этого не должно быть: воспитатель долженъ постоянно стоять выше своего воспитанника, иначе онъ не будетъ воспитателемъ. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы воспитатель или родители должны были требовать отъ ребенка знаковъ раболѣпства; напротивъ, отношенія ребенка къ нимъ должны быть самыя дружескія и потому свободныя: ребенокъ долженъ быть увѣренъ, что воспитатель всегда расположенъ выслушать его, раздѣлить его дѣтскую радость, замыслъ какой нибудь забавы; всякая формальность и чинное вы должны быть изгнаны; но, не смотря на то ребенокъ долженъ дорожить похвалой воспитателя, страшиться его неодобренія и слушаться безпрекословно когда онъ скажетъ: "этого нельзя". Но для этого надо, чтобы это нельзя говорилось о вещахъ непозволительныхъ и невозможныхъ на самомъ дѣлѣ, а не по прихоти воспитателя. Разумный педагогъ не допустятъ никогда борьбы между собственной властью и своеволіемъ ребенка, борьбы, которая постоянно начинается произвольными наказаніями. Вообще при такомъ методѣ трудно сохранить хладнокровіе: примѣръ одного германскаго педагога, отсчитывавшаго хладнокровно опредѣленное количество ударовъ розги за извѣстный проступокъ, рѣдкое исключеніе. Родителямъ непріятно налагать наказанія: они хотятъ чтобы дѣти понимали испытываемую непріятность наказанія, какъ доказательство ихъ искренней любви. Дѣти весьма охотно обошлись бы безъ этихъ доказательствъ. Ребенокъ, который послѣ наказанія пришелъ бы поблагодарить за него родителей, былъ бы маленькимъ лицемѣромъ или существомъ жалкимъ и изломаннымъ, а чуть ли не этого требуютъ родители, настаивая, чтобы дѣти не смѣли смотрѣть угрюмо и сердито во время наказанія. Частыя раздраженія съ обѣихъ сторонъ могутъ наконецъ породить хроническое дурное расположеніе духа, которое усиливаясь, перейдетъ въ злобу. Злоба въ отношеніяхъ родителей и дѣтей тѣмъ болѣе вредна; что лишаетъ первыхъ всякаго вліянія на дѣтей. "Законъ ассоціаціи идей, говоритъ Спенсеръ, необходимо порождаетъ, какъ въ старыхъ, такъ и въ малыхъ, отвращеніе къ предметамъ, которые обыкновенно соединены съ непріятными ощущеніями. Родительскій гнѣвъ, выражаясь безпрестанно въ наказаніяхъ и выговорахъ, не можетъ не произвести отчужденія въ дѣтяхъ, если повторяется часто и по всякому мелочному поводу; съ другой стороны злопамятность и дурной нравъ дѣтей не могутъ не уменьшитъ, а иногда даже и уничтожить привязанность къ нимъ родителей. Но вся вина въ такомъ случаѣ падаетъ на родителей: жизнь дѣтей въ ихъ рукахъ, они составляютъ для ребенка среду, подъ вліяніемъ которой онъ развивается".
Но что же дѣлать въ случаѣ болѣе серьезныхъ поступковъ? Какъ провести естественный методъ наказаній въ случаѣ воровства, лжи или обиды братьевъ и сестеръ? Но во-первыхъ, случаи серьезныхъ поступковъ, при разумномъ взглядѣ на дѣтскую природу и вытекающемъ изъ него разумномъ обращеніи съ дѣтьми, будутъ очень рѣдки. Во вторыхъ не должно требовать отъ дѣтей значительнаго совершенства. Ребенокъ -- существо, стоящее на низшей степени умственной жизни, и бъ инстинктахъ своихъ близокъ къ инстинктамъ дикаря. Онъ похожъ на него и чертами лица въ первый періодъ дѣтства: у него такой же плоскій носъ, открытыя впередъ ноздри, толстыя губы, далеко расходящіеся глаза. Замѣтьте какъ часто дѣти выказываютъ склонность къ жестокости, воровству, лжи, которыя часто въ послѣдствіи проходятъ сами собой. Мальчики въ школахъ, когда надъ ними нѣтъ надзора, обращаются другъ съ другомъ часто съ варварской жестокостью. Все это доказываетъ, что не возможно требовать отъ неразвитаго мозга разумной дѣятельности вполнѣ развитаго. При требованіяхъ соразмѣрныхъ съ дѣтскими силами исчезнутъ множество проступковъ, которые незначительны сами по себѣ, но считаются преступленіями, какъ нарушеніе приказаній взрослыхъ. Можно строгостью добиться безукоризненно нравственнаго поведенія, но это примѣрное поведеніе вообще непрочно: оно результатъ внѣшняго давленія, а не коренится въ природѣ ребенка, и потому исчезнетъ съ прекращеніемъ давленія. Вообще дѣти, отличавшіяся безукоризненной нравственностью въ школѣ и дома и снискавшія примѣрнымъ поведеніемъ благоволеніе начальства, въ зрѣломъ возрастѣ падаютъ ниже общаго уровня нравственности. Вѣрность этого замѣчанія подтвердятъ каждому его воспоминанія изъ школьной жизни. При разумно-снисходительномъ взглядѣ на дѣтство; будутъ считаться проступками только тѣ дѣйствія дѣтей, которыя невозможно допустить, не давъ укорениться вреднымъ наклонностямъ. Ребенокъ обижаетъ младшихъ братьевъ и сестеръ. Но его грубое обхожденіе -- непремѣнно результатъ грубаго обхожденія родителей съ нимъ и между собой. Грубость вызываетъ грубость и смягчается только нѣжностью. Ложь, я разумѣю сознательную ложь, недостатокъ преимущественно запуганныхъ дѣтей. Воровство, если оно не безсознательное слѣдствіе неразвитости дѣтства, замѣчается у дѣтей, которыхъ лишаютъ игрушекъ, разныхъ мелкихъ вещей, доставляющихъ столько радости дѣтямъ, и еще у дѣтей, которыхъ родители держатъ впроголодь, вслѣдствіе ложной системы физическаго воспитанія. Въ такихъ случаяхъ слѣдуетъ отстранить поводы къ проступкамъ и наказывать временнымъ лишеніемъ дружбы родителей. Для дѣтей, которыхъ воспитатели съумѣли привязать къ себѣ, это чувствительное лишеніе и оно входитъ въ разрядъ естественныхъ наказаній, потому что за многіе проступки общество, какъ ни близоруко и не справедливо бываетъ оно часто въ своихъ приговорахъ, тоже, наказываетъ лишеніемъ своего уваженія. Въ дружной семьѣ, гдѣ царствуютъ миръ и любовь, число дѣтскихъ проступковъ несравненно менѣе, и эта любовь сильное орудіе домашней дисциплины. "Домашнее отчужденіе, говоритъ Саенсеръ, вотъ обильный источникъ проступковъ. На закону человѣческой природы, извѣстному всѣмъ наблюденіямъ, люди, которымъ закрытъ доступъ къ высшимъ наслажденіямъ, бросаются на низшія; люди, которые не имѣютъ симпатическихъ удовольствій, ищутъ эгоистическихъ; слѣдовательно счастливыя отношенія между родителями и дѣтьми должны уменьшить число проступковъ, порожденныхъ эгоизмомъ".
Эта потребность высшихъ симпатическихъ наслажденій, потребность любви, сочувствія очень сильна въ дѣтствѣ. По естественному закону она прежде всего обращается на родителей и воспитателей: къ кому приходитъ ребенокъ показать новый предметъ, заинтересовавшій его; на кого оглядывается онъ съ торжествомъ, сдѣлавъ первый шагъ и ожидая одобренія, какъ не на родителей и воспитателей, и-много надо грубости, жестокости непониманія съ ихъ стороны, чтобы обратить это чувство въ отчужденіе, граничащее съ ненавистью. Затѣмъ эта неудовлетворенная потребность обращается на дѣтей, товарищей (всѣ знаютъ до чего крѣпка бываетъ дѣтская дружба), на какого нибудь симпатичнаго гостя, домашнее животное, какой нибудь родъ занятій. Въ рукахъ разумныхъ воспитателей эта потребность дѣтства станетъ сильнымъ и благодѣтельнымъ средствомъ для нравственнаго вліянія на дѣтей. Всякій знаетъ, что если кто кого обидѣлъ, то степень сожалѣнія въ обидѣ зависитъ отъ степени привязанности обидчика къ обиженному. Если обиженное лице врагъ, то обида доставитъ скорѣе тайное удовольствіе обидчику; если дорогой другъ, то обида источникъ глубокого для него раскаянія. Подозрѣнія близкихъ людей огорчаютъ насъ несравненно болѣе, чѣмъ подозрѣнія постороннихъ, и гнѣвъ любимаго друга бываетъ серьезнымъ горемъ. Поэтому вліяніе гнѣва родителей измѣняется вслѣдствіе отношеніи ихъ къ дѣтямъ. Тамъ, гдѣ было отчужденіе, оно порождаетъ эгоистическій страхъ наказаній и лишеній; тамъ, гдѣ существуютъ теплыя чувства, искреннее раскаяніе и желаніе загладить виду. Это желаніе заставляетъ ихъ стараться угожденіями, услугами загладить свой проступокъ и вызываетъ ихъ къ дѣятельному выраженію чувства. "Въ домашнемъ управленіи, какъ и въ политическомъ, замѣчаетъ Спенсеръ, суровый деспотизмъ самъ порождаетъ большую часть преступленій, которыя потомъ приходится подавлять; тогда какъ мягкое, либеральное правленіе устраняетъ много случаевъ раздора и до того улучшаетъ складъ чувства, что уменьшаетъ побужденіе къ проступкамъ". Локкъ давно замѣтилъ: "Большая строгость въ наказаніяхъ приноситъ мало пользы и много зла въ воспитаніи и я думаю, что современемъ поймутъ, что изъ дѣтей, которыхъ всего болѣе наказывали, всего менѣе выходитъ хорошихъ людей". Эти слова должны убѣдить родителей довольствоваться умѣренными мѣрами, умѣренными результатами. Развитіе Какъ нравственное, такъ и умственное, идетъ медленнымъ путемъ. Сверхъ того, родителямъ необходимо помнить слѣдующее правило: приказывать и запрещать какъ можно менѣе, но, приказавъ разъ, требовать повиновенія. Нужно чтобы дѣти знали, что есть вещи, которыхъ нельзя сдѣлать, которыхъ нельзя получить, но число этихъ вещей должно быть очень ограничено. "Въ приказаніяхъ выгода родителя принимается! зачастую болѣе во вниманіе, чѣмъ польза ребенка", говоритъ Рихтеръ. Сколько дѣйствіи ребенка, невинныхъ въ своей сущности становятся преступными на томъ основаніи, что папа или мама не любятъ этого, а эта не любовь къ тому или иному образу дѣйствія ребенка, весьма часто не имѣетъ другаго основанія, кромѣ прихоти родителей. Прислушайтесь къ обыкновеннымъ рѣчамъ: "какъ ты смѣешь не слушаться меня? Говорю тебѣ, что я заставлю тебя сдѣлать это. Я покажу тебѣ, кто здѣсь господинъ", и обратите вниманіе на тонъ, какимъ говорятся эти слова. Въ нихъ видно болѣе желаніе подчинить ребенка, чѣмъ забота о томъ, что дѣйствительно полезно ему и что вредно. "Это состояніе духа родителей, говоритъ Спенсеръ, мало чѣмъ отличается отъ состоянія духа деспота, наказывающаго непокорнаго подданнаго". Но ребенокъ долженъ слушаться, возразятъ родителя, которые болѣе всего хлопочутъ о легкости управленія ребенкомъ, и затѣмъ прибавятъ много избитыхъ фразъ о томъ, что повиновеніе -- первѣйшая добродѣтель, основаніе всѣхъ прочихъ и, что всего важнѣе окажется ребенку необходима въ его послѣдующей жизни. На важности повиновенія особенно настаиваютъ у насъ; но Спенсеръ мгновенное, безпрекословное и постоянное повиновеніе не считаетъ въ числѣ добродѣтелей, которыя необходимо внушать дѣтству. "Не печальтесь своеволіемъ дѣтей, это необходимое слѣдствіе уменьшенія понудительности" говоритъ онъ весьма естественно, что своевольныя дѣти принесутъ болѣе хлопотъ воспитателю: изобрѣтая новыя занятія, забавы, они заставятъ его болѣе слѣдить за ними, чѣмъ тѣ, которыя сидятъ смирно и не сдѣлаютъ шага, не спросясь. Нѣмецкіе учителя говорятъ, что можно охотнѣе взяться за дюжину нѣмецкихъ мальчиковъ, чѣмъ за одного англійскаго. "Слѣдуетъ ли желать, чтобы наши мальчики, вмѣстѣ съ послушаніемъ нѣмецкихъ мальчиковъ, пріобрѣли покорность и политическое холопство взрослыхъ нѣмцевъ? Независимый англійскій мальчикъ есть отецъ будущаго гражданина. Не лучше ли допускать въ дѣтяхъ тѣ чувства, которыя дѣлаютъ изъ нихъ свободныхъ людей", говоритъ Спенсеръ.
Сверхъ того, если своеволіе, независимость и увлекутъ дѣтей въ какія нибудь трудности, за то они дадутъ ему и средства во многихъ случаяхъ счастливо выпутаться изъ нихъ. Одинъ десятилѣтній мальчикъ, англичанинъ, соскучившись на вечерѣ, куда его увезли противъ воли, ушелъ домой одинъ, незнакомой ему тропинкой черезъ лѣсъ (его везли по большой дорогѣ); заблудившись, онъ влѣзъ на дерево и, увидѣвъ деревню, куда ему нужно было идти, вернулся домой благополучно, не смотра на темноту вечера, крутизну и опасность дороги. Между тѣмъ какъ ровесникъ его, русскій мальчикъ, воспитанный въ системѣ безпрекословнаго повиновенія, не привыкшій самостоятельно дѣлать ни шагу, заблудился, отставъ нечаянно отъ своихъ, перепугался до смерти и усѣвшись на землю, плакалъ, пока его не нашли совершенно продрогшимъ; юнъ поплатился за этотъ случай жестокой простудой, усложненной болѣзнью отъ испуга. Выгода метода, развивающаго нравственную самостоятельность, очевидна. Цѣль дисциплины должна быть -- сдѣлать существо самоуправляющееся а не существо управляемое другими. "Если бы судьба готовила вашимъ дѣтямъ жизнь рабства, вы бы должны были усиленно пріучать ихъ къ рабству въ дѣтствѣ; но, такъ какъ имъ предстоитъ быть свободными людьми, обыденныя дѣйствія которыхъ никто не станетъ контролировать, то вы должны ихъ усиленно пріучать къ самоконтролированію, пока они еще находятся подъ вашимъ надзоромъ", говоритъ Спенсеръ. А это достигается никакъ не настаиваніемъ на томъ, что повиновеніе первѣйшая добродѣтель, а на томъ, чтобы ребенокъ самъ на опытѣ извѣдалъ, что дурные поступки влекутъ за собой непріятныя послѣдствія и выучился бы самъ собой воздерживаться отъ нихъ.
Примѣненіе метода естественныхъ наказаній требуетъ отъ родителей высокой степени самообладанія, строгой справедливости, безпристрастія какъ къ дѣтямъ, такъ и къ себѣ и умѣнья вникать въ побужденія, руководящія поступки и опредѣляющія степень ихъ нравственности. Одну дѣвочку жестоко наказали за то, что она отказалась играть на дѣтскомъ концертѣ, потому что она участіемъ своимъ въ концертѣ, навлекла бы на подругу свою, лишенную музыкальнаго таланта, выговоры и наказаніе отъ ея матери. Дѣвочка вынесла наказаніе, но не уступила и гордилась этимъ наказаніемъ, какъ подвигомъ. А мать жестоко наказала ее за непослушаніе и за то, что она любитъ подругу болѣе чѣмъ мать. Наказаніе это, разумѣется, поставило ее во враждебныя отношенія съ матерью; но если бы та была способна вникнуть въ побужденія этого поступка, она бы неподвергла дѣвочку наказанію; она поняла бы, что дочерью руководило честное чувство, а ею самой -- тщеславное желаніе похвастаться успѣхами дочери. Подобныхъ примѣровъ можно насчитать очень много. Сколько разъ случается видѣть, что съ дѣтей жестоко взыскиваютъ за то, что они при гостяхъ наивностью своей откроютъ какой-нибудь недостатокъ въ домашнемъ хозяйствѣ, который скрывается какъ позоръ; бываютъ правдивы не кстати и тѣмъ заставляютъ гостей, считающихъ свѣтскую дрессировку хорошимъ воспитаніемъ, думать, что ихъ дурно воспитываютъ. Въ такихъ случаяхъ родители имѣютъ въ виду исключительно свои личныя чувства, выгоды своего самолюбія, а не прямую пользу дѣтей, какъ бы они не увѣряли себя, что дѣйствуютъ исключительно къ ихъ пользѣ. Изъ этого видно какой безпрестанной работы надъ собой, сколько терпѣнія и наблюдательности требуетъ примѣненіе естественнаго метода Спенсера. Слѣдуетъ обдумывать каждый поступокъ дѣтей и разбирать какіе результаты повлечетъ за собой соотвѣтствующій ему поступокъ взрослаго; быть постоянно на сторожѣ, чтобы не принятъ безразличный поступокъ за дурной, не приписать ребенку болѣе дурныя чувства, нежели онъ имѣлъ на самомъ дѣлѣ; измѣнять свой методъ сообразно съ нравомъ ребенка и быть готовыми на новыя измѣненія, по мѣрѣ развитія ребенка; не терять духа при неудачахъ или слишкомъ медленномъ успѣхѣ, но упорно продолжать дѣйствовать въ извѣстномъ направленіи; анализировать собственныя побужденія, т. е. различать внушенія родительской заботливости отъ внушеній, происходящихъ изъ эгоизма, любви къ спокойствію или властолюбію. Замѣтивъ въ себѣ эти побужденія, придется обуздывать ихъ; однимъ словомъ, воспитывая дѣтей -- проходить трудную школу самовоспитанія.
Задача не легкая, которая требуетъ высокой степени развитія, какъ нравственнаго, такъ и умственнаго. Но и награда за исполненіе этой задачи велика. Наградой будетъ сознаніе честно исполненнаго долга, сознаніе, что жили не даромъ, и крѣпкая, живая, благотворная связь съ дѣтьми. Объ этой связи надо подумать особенно русскимъ родителямъ. Тяжелыя разрывъ между отцами и дѣтьми -- одна изъ болѣзней нашего вѣка, приносящая много тяжелыхъ страданій. Она слѣдствіе ихъ собственнаго неумѣнья воспитывать дѣтей, ихъ собственнаго неразумія и близорукости. Воспитанные въ преданіяхъ деспотизма, они тотъ же методъ примѣнили къ дѣтямъ. "Мое дѣтище, моя кровь; хочу съ кашей ѣмъ, хочу со щами хлебаю", повторялось въ разныхъ формахъ во всѣхъ слояхъ русской жизни. Дѣти привыкли видѣть въ родителяхъ не друзей-руководителей, но грозныхъ властелиновъ, и когда освобождались отъ ихъ власти, то всякая связь рвалась между отцами и дѣтьми. Лишенные всякой самостоятельности своимъ воспитаніемъ, отцы не могли не отнестись враждебно къ современному развитію мысли; дѣти же отдались ему тѣмъ съ большимъ увлеченіемъ, что въ немъ увидѣли первый лучъ свѣта, засвѣтившій имъ въ темномъ царствѣ. Разрывъ подготовленный долгими годами, превратился въ пропасть. Положеніе отцовъ печально: "мы не нужны, пора намъ въ могилу, родители теперь лишніе", повторяютъ они безпрестанно -- и справедливо. Интересы, развитіе дѣтей -- чужды имъ, враждебны; они видятъ, что, не смотря на наружныя формы почтенія, которое оказываютъ имъ, они безсильны направить жизнь дѣтей, поддержать ихъ въ трудныя минуты. Они не могутъ не чувствовать, что они лишніе въ новой, зарождающейся жизни. Такова неизбѣжная участь тѣхъ родителей, которые захотятъ при воспитаніи держаться отжившаго произвольнаго метода. Но тѣ, которые поведутъ дѣтей путемъ саморазвитія, которые будутъ понимать жизнь, къ какой надо вести ребенка, и сами будутъ идти тѣмъ же путемъ развитія, чтобы довести дѣтей до возможно высшей степени, никогда не будутъ чувствовать себя лишними, безполезными людьми. Когда дѣти ихъ, но закону прогресса человѣчества, пойдутъ дальше ихъ, они отдыхая на достигнутой ступени, будутъ смотрѣть на дальнѣйшіе шаги ихъ, не съ злобно завистливымъ чувствомъ, а съ радостнымъ благословеніемъ. Дѣти ихъ будутъ пріумножать наслѣдство, переданное ими и благодарной любовью платить за него.
Выводъ теоріи нравственнаго воспитанія Спенсера, основанный на историческо-естественномъ взглядѣ на человѣка, слѣдующій: "Въ годы младенчества человѣка, и младенчества обществъ, образъ управленія долженъ быть абсолютный: напр., у груднаго ребенка отнимаютъ вредную вещь безъ объясненій, дѣйствуютъ однимъ авторитетомъ власти. Затѣмъ, по мѣрѣ развитія сознанія въ ребенкѣ, начинаютъ постепенно признавать въ немъ права самостоятельной личности, -- это введеніе конституціоннаго порядка въ семейномъ управленіи. Законовъ должно быть не много, но они должны быть вызваны строгой необходимостью и строго исполняемы: ребенокъ долженъ быть убѣжденъ, что имъ управляетъ не воля того или другаго лица, но требованія разума. Съ близостью совершеннаго возраста опека родительская должна ослабляться- и ослабнуть до такой степени, чтобы переходъ отъ родительской власти къ полной самостоятельности былъ бы нечувствителенъ. Этой системой воспитанія можно достигнуть цѣли нравственнаго воспитанія: развить людей способныхъ къ самоуправленію и самостоятельности, полезныхъ гражданъ обществу.

7

Физическое воспитаніе.
На важность физическаго воспитанія вообще мало обращаютъ вниманія. Требованія гигіены рѣдко соблюдаются при воспитаніи, и Спенсеръ находитъ, что въ Англіи несравненно болѣе обращаютъ вниманія на разведеніе хорошихъ породъ собакъ, лошадей и рогатаго скота, чѣмъ на воспитаніе здоровыхъ сильныхъ людей. А здоровье и сила предметъ первой важноcти, на который слѣдуетъ обратить вниманіе воспитателямъ. При разстроенномъ здоровьи человѣкъ бываетъ безполезнымъ членомъ общества и бременемъ для себя и для окружающихъ его. Какимъ бы высокимъ умственнымъ и нравственнымъ вліяніемъ онъ не обладалъ, болѣзнь будетъ постоянно парализировать его силы и онъ не принесетъ значительной доли той пользы, которую принесъ бы при полномъ здоровьи. Одинъ писатель говоритъ, что для успѣха въ жизни, всего важнѣе быть хорошимъ животнымъ, и совершенно справедливо. Отъ того на сколько народъ удовлетворяетъ этому условію, зависитъ его благосостояніе. "Не только случайности войнф зависятъ отъ силы и здоровья солдатъ, но и состязанія въ торговлѣ частью опредѣляются физической выносливостью предводителей, говоритъ Спенсеръ и находитъ, что не смотря на постоянное первенство англійской націи въ промышленности, соперничество современной жизни такъ тяжело, напряженіе силъ доходитъ до такой крайности, что многіе не могутъ переносить требуемый отъ нихъ трудъ, безъ вреда для себя. Тысячи сламываются подъ давленіемъ; если оно усилится, въ чемъ невозможно сомнѣваться, то самые прочные организмы утомятся". Это положеніе Спенсера грѣшитъ нѣсколько односторонностью взгляда. Не смотря на вырожденіе нынѣшняго поколѣнія, замѣченное учеными и естествоиспытателями и ограничивающееся исключительно достаточнымъ и образованнымъ слоемъ общества, вырожденіе, причины котораго будутъ изложены ниже, -- замѣчено по статистическимъ таблицамъ, что средняя цифра человѣческой жизни поднялась за послѣднее столѣтіе; слѣдовательно, силы народныя увеличились и здоровье улучшилось и если, не смотря на это улучшеніе, Спенсеръ находитъ, что соперничество, вызванное современнымъ развитіемъ промышленности, сламываетъ тысячи своимъ давленіемъ, та не доказываетъ ли это, что система конкуренціи, развитіемъ своимъ постоянно опережая развитіе силъ человѣчества, постоянно будетъ оказываться не по силамъ для него, утомлять самые прочные организмы и сламывать болѣе слабые. Слѣдовательно, уровень здоровья и силъ будетъ зависѣть отъ условій жизни. Но это не должно внушать фаталистическій взглядъ родителямъ на воспитаніе. Завися отъ установленныхъ условіи жизни, они властны создавать эти условія для дѣтей, на сколько то допускаютъ ихъ средства къ существованію, и потому физическое воспитаніе дѣтей, болѣе или менѣе согласное съ указаніями науки и разума, находится въ ихъ рукахъ. О физическомъ воспитаніи, основанномъ на началахъ науки, тѣмъ болѣе слѣдуетъ позаботиться намъ, которые въ отношеніи народнаго благосостоянія, средней продолжительности человѣческой жизни и процента смертности, стоимъ на несравненно болѣе низшей ступени, чѣмъ Англія.
Чтобы развить здоровый животный организмъ, необходимо развивать его сообразно съ законами, управляющими ишь. "Всякій анатомъ, всякія физіологъ, всякій химикъ, ни минуты не колеблясь, утвердить, что общіе законы, вѣрные по отношенію къ жизненнымъ процессамъ животныхъ, одинаково вѣрны и по отношенію къ человѣку. Обобщенія, установленныя наблюденіями и опытами надъ животными, полезны и для руководства человѣку", говоритъ Спенсеръ. Первыя потребности каждаго организма: пища, тепло и дѣятельность, т. е. упражненіе его силъ и членовъ. Пища, одно изъ самыхъ важныхъ условій развитія организма: отъ рода и количества нищи зависитъ большій или меньшій ростъ ребенка, его здоровье и умственное развитіе. Пища должна даваться ребенку вволю; система размѣренныхъ порцій крайне ошибочна, но такъ же ошибочно и пріучать его ѣсть безпрестанно, что называется походя. Діета дѣтей постоянно колеблется между этими двумя крайностями, не попадая въ настоящую норму. Въ деревняхъ господствуетъ исключительно система питанія, перекармливанья ребенка, за то въ городахъ преобладаетъ система недокармливанья. И перекармливанье, и недокармливанье дурны -- но послѣднее вреднѣе перваго. Высокій авторитетъ говоритъ: "Послѣдствія случайнаго переполненія желудка менѣе вредны и легче поправимы, чѣмъ послѣдствія истощенія отъ недокармливанья". Но если послѣдствія случайнаго переполненія желудка незначительны, за то привычка къ постоянно переполненному желудку имѣетъ очень вредныя послѣдствія: дѣятельность желудка развивается въ ущербъ прочимъ, ребенокъ пріучается къ исключительно животной жизни. Упитанные помѣщичьи и купеческіе сынки вообще оказываются очень тупы, неразвиты и учить упитанныхъ дѣтей -- настоящее мученіе. Вообще при питаніи дѣтей должно держаться слѣдующаго правили: не давать имъ опять ѣсть, пока пища, принятая въ послѣдній разъ, не переварится. Самый меньшій срокъ наука опредѣляетъ 3 часа. На когда наступитъ время для принятія пищи, то давать имъ ѣсть сколько они хотятъ, безъ всякаго страха, что они съѣдятъ лишнее, во вредъ себѣ. Невоздержность -- порокъ взрослыхъ и преимущественно людей отживающихъ, тупѣющихъ, которымъ не остается болѣе никакого наслажденія въ жизни, кромѣ удовлетворенія этой животное потребности. Инстинкты дѣтства не успѣли еще извратиться до такой степени, чтобы обжорство могло сдѣлаться для него пріятнымъ. Ребенокъ тотчасъ перестаетъ ѣсть, чуть только ощущаетъ полноту въ желудкѣ. Въ количествѣ пищи слѣдуетъ руководиться указаніями аппетита. Если онъ вѣрный руководитель для низшихъ существъ, для выздоравливающаго больнаго, для человѣка, ведущаго нормальную жизнь то можно заключить, что онъ хорошій руководитель и для ребенка. Намъ возразятъ примѣрами многихъ случаевъ дѣтской невоздержности, увеличивающимся числамъ дѣтей больныхъ разстройствомъ желудка во время праздниковъ, лѣтомъ когда фрукты и ягоды начинаютъ созрѣвать; но эти примѣры не опроверженіе, а подтвержденіе вышесказаннаго положенія. Невоздержность дѣтей -- обыкновенное слѣдствіе системы ограниченія ихъ пищи. Это естественная, чувственная реакція противъ аскетической діеты. Долго подавленныя желанія не знаютъ уже мѣры, какъ скоро имъ предстоитъ возможность удовлетворенія. Желудокъ, ослабленный умѣренной и однородной пищей, которою считаютъ за правило кормить дѣтей (постоянно молочная каша, хлѣбъ и молоко), не выноситъ непривычнаго пріема сладости или фруктовъ. Дѣти вообще очень любятъ сладости и фрукты, и то и другое считается для нихъ вредной пищей, поблажкой чувственнымъ желаніямъ, а потому имъ постоянно отказываютъ въ удовлетвореніи этой потребности; но физіологи находятъ, что эта потребность имѣетъ причину болѣе каждую, чѣмъ одно удовлетвореніе вкуса. Сахаръ играетъ важную роль въ жизненномъ процессѣ. Сахаристыя и жирныя вещества окисляются въ тѣлѣ и вмѣстѣ съ тѣмъ развивается теплота. Дѣти вообще не любятъ жиръ, а имъ нужна пища, развивающая теплоту, -- ясно, что организмъ ихъ требуетъ большаго количества сахара, потому что не можетъ справиться съ жиромъ. Дѣти любятъ растительныя кислоты; они въ восторгѣ отъ плодовъ и ѣдятъ зеленые яблоки и неспѣлый крыжовникъ, потому что принято вовсе не давать имъ плодовъ. А между тѣмъ растительныя кислоты весьма полезны для организма, особенно когда кишки дѣйствуютъ не совсѣмъ исправно. Ясно, что любовь дѣтей къ фруктамъ -- не извращенная потребность вкуса, но требованіе организма. Обычай давать дѣтямъ спѣлые плоды послѣ завтрака и обѣда былъ бы очень полезенъ и избавилъ бы дѣтей отъ непріятности принимать отъ времени до времени касторовое масло и т. п. лекарства. Привычка получать каждый день тотъ родъ пищи, въ которомъ они чувствуютъ потребность, избавила бы дѣтей отъ тѣхъ припадковъ невоздержности, за которыя они обыкновенно платятся болѣзнями. Аппетитъ дѣтей равно вѣрный указатель относительно количества пищи, и если бы даже онъ былъ менѣе вѣренъ, то все-таки пришлось бы слѣдовать ему за неимѣніемъ другихъ указателей. Ребенокъ проситъ еще, мать говоритъ, "довольно". На чемъ она основываетъ свое довольно? Имѣетъ ли она ясновидящую силу указывающую, что дѣлается въ желудкѣ ребенка? Организмъ требуетъ пищи по безчисленнымъ и запутаннымъ причинамъ, которыя измѣняются и съ состояніемъ воздуха, и съ большимъ или меньшимъ движеніемъ ребенка, а также съ количествомъ и качествомъ пищи, которую онъ ѣлъ въ послѣдній разъ, и со скоростію, съ какою онъ переварилъ ее. Развѣ есть возможность все это исчислить для того, чтобы опредѣлить мѣру пищи, необходимую въ данную минуту.
Послѣ количества пищи слѣдуетъ перейти къ вопросу о ея качествѣ. Здѣсь господствуетъ тоже вредное вліяніе аскетизма. Принято считать животную пищу непригодной для дѣтей, но это предразсудокъ совершенно неосновательный и вредный. Само собой разумѣется, что мясо, требующее продолжительной работы желудка для того чтобы превратиться въ пищевую кашицу, не годится въ пищу для груднаго ребенка, желудокъ котораго не обладаетъ достаточной мускульной силой для этой работы; но мясная пища, изъ которой удалены волокнистыя части (бульонъ), есть такая пища, которую переваритъ желудокъ 9--10 мѣсячнаго ребенка и ранѣе; а желудокъ 2--3 лѣтняго ребенка вполнѣ способенъ переваривать мясную пищу и безъ удаленія волокнистыхъ веществъ. Предразсудокъ противъ мясной пищи основанъ на мнѣніи будто дѣти требуютъ болѣе легкую, т. е. менѣе питательную пищу, чѣмъ взрослые. Мнѣніе это ошибочно какъ нельзя болѣе: дѣти, напротивъ того требуютъ болѣе питательную пищу, чѣмъ взрослые. Сравните жизненные процессы взрослаго и ребенка и вы увидите, что дѣтская потребность въ пищѣ относительно больше. Взрослому пища необходима для того, чтобы возстановлять ежедневную трату организма и доставлять необходимую теплоту для тѣла. Ребенку, кромѣ необходимости возстановлять ежедневную трату субстанціи тѣла -- трату, которая у него еще значительнѣе, потому что онъ гораздо подвижнѣе взрослаго, и поддерживать теплоту, которую онъ точно Такъ же теряетъ сравнительно болѣе взрослаго, потому что тѣло его по отношенію къ массѣ представляетъ большую поверхность и, слѣдовательно, должно утрачиватъ большее количество тепла, -- приходится вырабатывать новыя ткани, т. е. рости. Послѣ того какъ убылъ тепла и субстанціи тѣла пополнена пищей, избытокъ долженъ идти на дальнѣйшее строеніе тѣла, т. е. на ростъ. При недостаточной пищѣ ребенокъ можетъ пополнить только ежедневную убыль и затѣмъ у него уже не останется матеріала для выработки новыхъ тканей, слѣдовательно ростъ его долженъ остановиться. Дурно кормленныя дѣти вообще малы ростомъ; но иногда ростъ и не останавливается отъ недостаточной пищи, за то такой ростъ сопровождается постоянно истощеніемъ силъ ребенка. Докончивъ съ вопросомъ о количествѣ пищи, слѣдуетъ рѣшить вопросъ о ея качествѣ. Большая или меньшая степень питательности того или другаго рода пищи, опредѣляется количествомъ того матеріала для уподобленія, которое онъ доставляетъ организму. Питательное вещество, вырабатываемое желудкомъ изъ извѣстнаго количества мяса, будетъ доставлено значительно большимъ количествомъ хлѣба и еще большимъ картофеля. Большое количество пищи требуетъ болѣе усиленной работы желудка. Чѣмъ болѣе потратитъ организмъ труда на пищевареніе, тѣмъ менѣе силъ останется у него на ростъ и мозговую дѣятельность. Если необходимое питаніе получается только усиленной работой желудка, то эта усиленная работа -- напрасная потеря, которая выразится или въ уменьшеніи энергіи или въ ослабленіи роста. Многіе возразятъ, что можно выкормить дѣтей одной растительной пищей и что они будутъ совершенно здоровы и хорошо развиты. Но, во первыхъ не доказано, чтобы эти же дѣти не могли достигнуть лучшаго развитія при животной пищѣ; во вторыхъ, это хорошее развитіе бываетъ очень часто только видимое. Нѣжное, пухлое тѣло покажется на видъ не хуже тѣла съ крѣпкими фибрами, но оно вяло и лишено силы. Полнота не есть всегда доказательство здоровья. Кромѣ объема тѣла, надо принимать въ разсчетъ его энергію. Дѣти, выросшіе на питательной мясной пищѣ, живѣе и энергичнѣе тѣхъ, которые выросли на одномъ картофелѣ. Эта живость и энергія проявляются во всѣхъ родахъ дѣятельности ихъ организма, какъ умственной, такъ и физической. Стройность и красота тѣла зависятъ много отъ рода пищи. Пища, по незначительности доставляемаго ею тѣлу питательнаго вещества, вызываетъ, какъ уже сказано выше, болѣе усиленную работу внутренностей; эта работа развиваетъ преимущественно полости, въ которыхъ находятся пищеварительные органы. Вотъ отчего всѣ травоядныя животныя отличаются тяжелымъ и неуклюжимъ строеніемъ тѣла; точно тоже бываетъ и съ человѣкомъ. Австралійцы, бушмены и прочія низшія расы, питающіяся кореньями, ягодами, малорослы, неуклюжи и имѣютъ толстое брюхо, мягкіе и вялые мускулы и потому неспособны къ продолжительнымъ усиліямъ: силы ихъ организма тратятся исключительно на пищеварительную дѣятельность, необходимую для поддержанія жизни. Тогда какъ тѣ расы, которыя хорошо сложены, сильны и дѣятельны, напр., кафры, сѣвероамериканскіе индѣйцы, питаются исключительно мясной пищей. Эти примѣры достаточно доказываютъ, что мясная пища лучшее средство для пополненія ежедневной траты организма, для выработки новыхъ тканей и для развитія въ немъ большей энергіи, и что отказывать дѣтямъ въ. этой питательной пищѣ и воображать, что они точно также станутъ развиваться и при менѣе питательной, значитъ вѣрить въ возможность получить силу изъ ничего. Изъ этого слѣдуетъ, какъ вредна дѣйствуетъ на дѣтство и юношество недостаточная нища, а большинство дѣтей и юношей у насъ осуждены выносить это лишеніе, именно въ ту пору, когда усиленный ростъ и вмѣстѣ съ тѣмъ усиленная умственная работа требуютъ большаго количества пищи. Пища въ большинствѣ учебныхъ заведеній далеко неудовлетворительна: вываренная говядина, какіе-то домой вмѣсто супа, каша съ прогорклымъ масломъ, дурно испеченный хлѣбъ и все это въ порціяхъ, далеко не достаточныхъ, -- вотъ чѣмъ кормится даже юношество обоего дола. Что слова наши не голословное обвиненіе, подтвердитъ каждый, кто воспитывался въ учебныхъ заведеніяхъ, или отдавалъ въ нихъ дѣтей или родственниковъ. На это возразятъ, что, при возрастающей дороговизнѣ, невозможно прокормить сытной и здоровой пищей человѣка копѣекъ на 20 или 15 въ день; но при большомъ количествѣ воспитанниковъ, все таки было бы очень возможно, не смотря на дороговизну, доставить по крайней мѣрѣ не вредную и не испорченную пищу въ достаточномъ количествѣ, если бы всѣ эти копѣйки доходили до назначенью. Это печальный фактъ, но тысячи нашего юношества ежедневнымъ недокармливаньемъ обрекаются на истощеніе и болѣзни. Въ одномъ изъ столичныхъ училищъ докторъ не смѣетъ записать на лазаретныя порціи, т. е. болѣе питательныя, состоящія изъ молока, порціи бифштекса и тарелки сравнительно хорошаго бульона, -- полное количество дѣтей, требующихъ болѣе питательной пищи, и продержать ихъ на этой діэтѣ столько времени, сколько того потребуетъ ихъ здоровье, потому что за это подвергнется выговору директора; а между тѣмъ до синевато-блѣдному цвѣту лицъ воспитанниковъ видно, что подобная діэта нужна едвали не для всѣхъ. Въ другомъ -- родители просили знакомаго доктора слѣдить за ихъ дочерью, которая была постоянно больна, худѣла, слабѣла и онъ нашелъ въ ней истощеніе, единственно вслѣдствіе недостаточности пищи, и замѣтилъ, что многія изъ ея подругъ больны тѣмъ же. Мнѣ случалось слышать какъ часто институтки просили, вмѣсто конфектъ и сладостей, принести имъ хорошаго хлѣба, сыру или мяса, и видѣть какъ онѣ кидались на принесенную пищу, буквально, съ животной жадностью. Вотъ еще случай, бывшій нѣсколько лѣтъ тому назадъ, въ одномъ женскомъ учебномъ заведенія: экономъ до того дурно кормилъ воспитанницъ, что онѣ составили планъ мести; въ немъ участвовалъ только выпускной классъ. Отецъ одной изъ воспитанницъ получилъ довольно высокое мѣсто въ администраціи и судьба эконома могла зависѣть отъ него. Положено было разсказать отцу и потомъ, по выпускѣ, разсказывать вездѣ и всѣмъ о томъ, какъ ихъ морили голодомъ и кормили гнилью. Передъ выпускомъ экономъ пришелъ къ воспитанницамъ и, въ самыхъ униженныхъ и слезныхъ выраженіяхъ, просилъ не поминать лихомъ. Воспитанницы сжалились и простили и никто отъ нихъ не слыхалъ потомъ жалобы на дурную пищу, хотя многихъ изъ нихъ пришлось поправлять рыбьимъ жиромъ и укрѣпляющими ваннами организмъ, разстроенный діэтой, на которой держалъ ихъ экономный экономъ. Фактъ очень печальный, но самое печальное въ немъ это дряблая, слезливая доброта воспитанницъ и отсутствіе въ нихъ всякаго чувства сознанія ихъ долга къ обществу. Эта слезливая доброта оказалась жестокостью въ отношеніи оставшихся и вновь поступавшихъ воспитанницъ, которыхъ экономъ и до сихъ поръ медленно моритъ, держа впроголодь, и отравляетъ несвѣжей пищею.
Послѣ качества пищи, разнообразіе ея весьма важное условіе. Принято считать необходимостью для дѣтей, особенно маленькихъ, постоянно одну и туже пищу: хлѣбъ съ молокомъ поутру, кашицу, бульонъ и по вечерамъ опять хлѣбъ съ молокомъ. Это обыкновеніе совершенно противно законамъ физіологія. Одна и та-же пища скоро пріѣдается, это знаетъ каждый на собственномъ опытѣ и удовольствіе доставляемое вкусу новымъ блюдомъ далеко не лишено смысла. Многочисленные опыты надъ разными родами пищи доказали, что ни одна пища, какъ бы она хороша ни была, не можетъ содержать въ себѣ всѣ элементы, необходимые для пополненія ежедневной траты субстанціи тѣла, потому что въ ней непремѣнно содержится одного элемента болѣе, чѣмъ другаго. Изъ этого слѣдуетъ, что для уравненія элементовъ необходима перемѣна пищи. Кромѣ того, удовольствіе доставляемое блюдомъ есть нервный стимулъ, который усиливаетъ дѣятельность сердца и, быстрѣе передвигая кровь, ускоряетъ пищевареніе. Истина эта подтверждается примѣрами выкармливанья скота. Животныя отъѣдаются скорѣе и лучше ѣдятъ, когда ихъ кормятъ разнообразной пищей, а человѣкъ, не въ обиду будь сказано его высшей природѣ, подчиняется тѣмъ же законамъ, которые управляютъ животной жизнью. Большая масса однородной пищи, какъ бы она ни была хорошо приготовлена, переваривается желудкомъ съ большимъ трудомъ, чѣмъ еще большая масса разнородной. Спенсеръ самъ испыталъ на себѣ вредъ однородной и не питательной пищи. Онъ шесть мѣсяцевъ придерживался исключительно вегетаріанизма (растительной пищи), который сталъ находить за послѣдніе двадцатилѣтіе много послѣдователей въ Англіи, и замѣтилъ что этотъ родъ питанія повелъ за собой упадокъ энергія, какъ тѣла такъ и духа.
Слѣдуетъ еще прибавить замѣчаніе для тѣхъ, которые захотятъ принять для дѣтей діэту болѣе питательную. Перемѣна не должна быть быстра, иначе она повлечетъ за собой разстройство желудка. Недостаточное питаніе -- причина недостаточнаго отдѣленія' желудочнаго сока и ослабѣвшій желудокъ не можетъ справиться съ непривычной питательной пищей. Я знала одну барыню, у которой была манія брать въ воспитанницы бѣдныхъ дѣтей, для того чтобъ разсовать ихъ потомъ куда ни попало, когда они надоѣдали ей. А надоѣдать ей они начинали черезъ нѣсколько дней, именно болѣзнями желудка, и она понять не могла отчего дѣти, привыкшіе къ капустѣ и черному хлѣбу, заболѣвали отъ хорошаго супа я мяса.
Въ одеждѣ дѣтей слѣдуетъ соблюдать тѣже правила, что и въ пищѣ. Одежда должна защищать тѣло отъ холода, т. е. сохранить теплоту въ организмѣ. Весьма естественно, что не развившійся, еще слабый организмъ требуетъ большее количество тепла, чѣмъ уже вполнѣ развившійся и окрѣпшій; а между тѣмъ принято пріучать дѣтей къ холоду съ первыхъ лѣтъ жизни, въ видахъ "закаливанія ихъ". Ихъ заставляютъ переносить ту степень холода, которую не придется переносить когда они будутъ взрослыми; водятъ съ ногами, обнаженными до колѣни и руками по локоть и, благодаря этому обычаю, множество дѣтей закаливается на тотъ свѣтъ, а тѣ которые избѣгнутъ этой печальной участи, страдаютъ ослабленіемъ роста и тѣлосложенія. Родители въ этой системѣ закаливанія обыкновенно ссылаются на крестьянскихъ дѣтей, которыя играютъ на свѣжемъ воздухѣ полуодѣтые и смотрятъ крѣпкими и здоровыми дѣтьми. Но, во первыхъ, эти родители не справятся сколько братьевъ и сестеръ умерло у этихъ дѣтей, уцѣлѣвшихъ благодаря крѣпости организма; сверхъ того, они не принимаютъ въ расчетъ, что жизнь крестьянскихъ дѣтей, разумѣется зажиточныхъ крестьянъ, во многихъ отношеніяхъ счастливѣе жизни городскихъ. дѣтей достаточныхъ и образованныхъ родителей. Жизнь крестьянскихъ дѣтей проходитъ въ постоянной игрѣ; надъ ними нѣтъ стѣснительной опеки, которая и раздражаетъ, и не даетъ дышать свободно многимъ изъ городскихъ дѣтей; они постоянно дышатъ свѣжимъ воздухомъ, богатымъ кислородомъ, который заставляетъ кровь живѣе обращаться, и организмъ ихъ не утомленъ ранней и часто непосильной работой мозга. Очевидно, что здоровье ихъ поддерживается не вслѣдствіе, а несмотря на недостаточность одежды. Постоянная потеря животной теплоты не можетъ не привести ущерба росту и тѣлосложенію дѣтей и, если видишь плохо одѣтыхъ дѣтей здоровыми и сильными, то нѣтъ никакого доказательства подтверждающаго, чтобы они не были еще здоровѣе и сильнѣе, еслибъ ихъ одѣвали теплѣе. Это подтверждается примѣрами. Расы человѣческія и животныхъ, живущія въ полярныхъ полосахъ, значительно ниже уровня средняго роста: лапландцы и эскимосы малы ростомъ, обитатели Огненной земли, которые ходятъ голыми въ холодной странѣ, кажутся такими не доросшими и безобразными, говоритъ Дарвинъ, что трудно ихъ принять за человѣческія существа. Тѣло охлаждается путемъ лучеиспусканія теплоты; теплота же развивается въ тѣлѣ окисленіемь пищи. Количество вещества для окисленія должно быть соразмѣрно тратѣ тепла; но сила пищеварительныхъ органовъ ограничена: если имъ придется подготовлять большое количество матеріала для тепла, то они станутъ подготовлять очень мало матеріала на построеніе тѣла. Либихъ говоритъ: наша одежда, по отношенію къ температурѣ тѣла, есть не что иное, какъ замѣна извѣстнаго количества пищи. Вотъ почему лѣтомъ всегда менѣе ѣстся, чѣмъ зимой. Вредныя послѣдствія холода пропорціональны молодости дѣтей. Во Франціи новорожденные младенцы болѣе умираютъ зимой, потому что ихъ приносятъ въ канцелярію мэра, для внесенія въ списки. Кетле говоритъ, что въ Бельгіи на двухъ младенцевъ, умирающихъ въ январѣ, умираетъ въ полѣ только одинъ. Въ Россіи смертность дѣтей достигаетъ ужасающей цифры: это доказываютъ статистическія свѣдѣнія. Ребенокъ, какъ мы уже сказали, теряетъ относительно болѣе тепла чѣмъ взрослый, и онъ выдѣляетъ вдвое болѣе углекислоты, чѣмъ взрослый, разумѣется принимая въ соображеніе объемъ и вѣсъ его тѣла. Очевидно, что дѣтскій организмъ долженъ заготовлять болѣе тепла для того, чтобы развиваться нормально, потому что организмъ тратящій болѣе, нежели заготовляетъ, неизбѣжно истощается. Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы дѣтей необходимо было пріучать къ излишнему теплу, кутать ихъ во фланели и байки въ лѣтнее время, содержать высокую температуру въ ихъ комнатѣ. Излишняя теплота разнѣживаетъ, дѣлаетъ тѣло вялымъ, вызываетъ испарину и подвергаетъ простудѣ. Кромѣ теплоты, одежда должна быть удобной. Ради моды, дѣтей одѣваютъ въ дорогія, неудобныя платья, яркія ткани, которыя легко портятся. Дорогое платье, надѣтое ради тщеславія мамаши, надо беречь. "Не лазяй на дерево, ты изорвешь платье; сиди смирно -- изомнешься; не играй пескомъ, запачкаешься", -- вотъ увѣщанія, которыя безпрестанно повторяются разряженнымъ какъ куколки дѣтямъ. Эта нѣжная заботливость усиливаетъ зло. Движеніе тѣла вдвойнѣ необходимо плохо одѣтымъ дѣтямъ, а ихъ лишаютъ его для того, чтобы не испортить дорогую одежду. "Этимъ безсовѣстнымъ уваженіемъ внѣшности, говоритъ Спенсеръ, тысячи дѣтей ежегодно приговариваются къ несчастной жизни вслѣдствіе разслабленнаго здоровья, недостатка энергіи и нера8дѣльнижь со всѣмъ этимъ послѣдствій, если только преждевременная смерть не отнесетъ ихъ на жертвенникъ идолу материнскаго тщеславія". Спенсеръ въ заключеніе говоритъ: одежда должна быть достаточно тепла, чтобы предотвращать. общее ощущеніе холода, и потому, вмѣсто легкихъ бумажныхъ матерій, состоять изъ ткани возможно менѣе проводящей тепло, въ родѣ грубаго шерстянаго сукна; она должна быть прочна, чтобы не портиться отъ неосторожной носки, неизбѣжной при дѣтскихъ играхъ; цвѣта должны быть равно прочные и немаркіе; покрой ея долженъ быть удобенъ и не стѣснять движеній дѣтей.
Необходимость движенія для физическаго воспитанія уже начинаетъ сознаваться. Въ школахъ отведены мѣста для дѣтскихъ игръ, утренніе и послѣобѣденные уроки раздѣлены часами рекреаціи, когда воспитанники могутъ играть на открытомъ воздухѣ; но рекреаціи эти далеко не достаточны, чтобы доставить дѣтямъ движеніе необходимое для ихъ организма и ими пользуются едвали не исключительно дѣти, воспитанники младшихъ классовъ; въ старшихъ же, особенно при нынѣшнемъ усиленіи изученія языковъ, воспитанникамъ едва ли остается свободная минута. Положеніе дѣвочекъ въ этомъ отношеніи еще болѣе неудовлетворительно. Шумныя игры, скаканье, бѣганье въ запуски считаются не приличными для нихъ: развѣ самыя маленькія попрыгаютъ черезъ веревку или пробѣгутъ съ кольцомъ; старшія чинно ходятъ, обнявшись, по аллеямъ или двору -- вотъ и все движеніе, которое считается приличнымъ для нихъ. Побужденія къ игрѣ, сильной дѣятельности, не даромъ даны природой дѣтямъ: члены развиваются упражненіемъ, вотъ отчего дѣти постоянно такъ подвижны и чѣмъ здоровѣе и сильнѣе ребенокъ, тѣмъ онъ подвижнѣе и живѣе. Странно была бы, если бы для развитія организма дѣвочекъ существовали другіе законы, чѣмъ для мальчиковъ. А между тѣмъ, вслѣдствіе предразсудка, требующаго отъ женщинъ женственности, т. е. преувеличенной скромности, робости и нѣжности, дѣвочекъ осуждаютъ на эту вредную бездѣятельность. Члены, лишенные необходимаго упражненія, не достигаютъ своего полнаго развитія; большинство барышень, вслѣдствіе такой методы воспитанія, жалкія существа, неспособныя ни къ малѣйшему усилію; прогулка въ нѣсколько верстъ утомляетъ ихъ, онѣ ѣдятъ какъ птички, онѣ нервны и усиливаютъ свою нервность безпричинной пугливостью, естественнымъ послѣдствіемъ робости, порождаемой слабостью. "Такъ что же позволять дѣвочкамъ быть такими же сорванцами, какъ мальчики?" воскликнутъ защитники женственности, т. е. слабости, робости и нѣжности -- качествъ, дѣлающихъ изъ женщинъ тепличныя растенія, которыя не вынесутъ свѣжаго воздуха жизни. Но мальчики, какъ бы они ни были рѣзвы въ дѣтствѣ, распростившись съ курточками, оставляютъ дѣтскія игры и избѣгаютъ всего, что не прилично взрослому мужчинѣ; отчего же полагаютъ, что рѣзвость дѣвочекъ не должна утихнуть сама собой съ наступленіемъ болѣе зрѣлаго возраста, и считаютъ за нужное подавлять ее. Результатъ искуственнаго сдерживанья естественныхъ потребностей дѣтства оказался вреднымъ для здоровья, и вызвалъ искуственныя мѣры для поправленія вреда. Недостатокъ естественнаго движенія пополнили искуственнымъ -- гимнастикой и это лучше чѣмъ ничего; но гимнастика не можетъ замѣнить игръ. Формальныя мускульныя движенія менѣе разнообразны, чѣмъ движенія вызываемыя игрой, и потому утомленіе наступаетъ скорѣе. Сверхъ того имъ не достаетъ главнаго стимула -- удовольствія. Монотонныя движенія, если не возбудятъ отвращенія, что часто случается, потому что они составляютъ урокъ, то все-таки будутъ тягостными, вслѣдствіе отсутствія удовольствія. Нѣкоторые гимнастическіе снаряды, напр., лѣстницы, козлы, мачты, качающіяся лѣстницы, гигантскіе шаги, сѣтки для скаканья полезны, какъ разнообразіе игръ; но въ упражненія на нихъ не долженъ входить монотонный методъ формальнаго преподаванія и регламентаціи. Удовольствіе не слѣдуетъ изгонять изъ дѣтскихъ игръ. Пріятное умственное возбужденіе имѣетъ сильно укрѣпляющее дѣйствіе на организмъ. Всѣ испытали сами или бывали свидѣтелями, какъ дѣйствуетъ на больнаго хорошее извѣстіе или свиданіе съ любимымъ другомъ; всѣ знаютъ, что доктора предписываютъ разслабленнымъ больнымъ оживленное общество. Чувство отрады есть одно изъ самыхъ сильныхъ тоническихъ средствъ; оно ускоряетъ обращеніе крови и помогаетъ отправленіямъ всѣхъ другихъ функцій организма, и такимъ образомъ укрѣпляетъ здоровье и возстановляетъ его, когда оно разстроено. Вотъ почему необходимо педагогамъ заботиться о дѣтскихъ радостяхъ и почему игра всегда будетъ имѣть преимущество передъ гимнастикой. Наконецъ послѣднее важное условіе физическаго воспитанія -- умѣнье сохранить равновѣсіе между тѣломъ и духомъ, а это совершенно ускользаетъ отъ вниманія педагоговъ. Спенсеръ замѣчаетъ въ Англіи, что было замѣчено и у насъ нашими молодыми учеными, -- вырожденіе современнаго поколѣнія. Не смотря на статистическія указанія уменьшенія смертности и возрастанія средней продолжительности человѣческой жизни, современные люди малорослѣе и слабѣе древнихъ. Доктора находятъ, что нынѣшнее поколѣніе не вынесетъ тѣхъ кровопусканій, которыя выносили въ старину; раннія лысины и ранняя порча зубовъ встрѣчаются гораздо чаще. Сравнительную слабость нынѣшняго поколѣнія доказываетъ и весь складъ жизни. Прежнія поколѣнія жили, предаваясь всевозможнымъ излишествамъ, не соблюдая правилъ гигіены: не хлопотали о свѣжемъ воздухѣ, регулярномъ образѣ жизни и переносили больше, чѣмъ настоящее поколѣніе, которое ведетъ болѣе раціональный образъ жизни. Это вырожденіе замѣчено преимущественно въ болѣе достаточномъ классѣ; но только дѣти этого класса и могутъ получать воспитаніе, остальные ростутъ какъ приведетъ Богъ и это спасало ихъ, по крайней мѣрѣ, отъ вредныхъ послѣдствій неразумнаго воспитанія. Отчего же происходитъ это вырожденіе? Отъ недокармливанья, смѣнившаго прежнее перекармливанье, отъ недостаточности одежды, вслѣдствіе ложнаго понятія о закаливаньи и глупаго повиновенія прихотямъ моды. Кринолины для дѣтей и англійская мода водить съ голыми ножками, еще болѣе вредная въ нашемъ значительно болѣе суровомъ климатѣ, долго еще будутъ разрушать здоровье и останавливать ростъ дѣтей; наконецъ, и всего болѣе, чрезмѣрная умственная дѣятельность.
Давленіе современной жизни требуетъ все большаго напряженія силъ, жизнь требуетъ все большей и большей подготовки, программы курсовъ усиливаются годъ отъ года. Вредъ отъ этого двоякій, говоритъ Спенсеръ: отцы работаютъ дни и ночи и передаютъ дѣтямъ растроенный работой организмъ. И этимъ сравнительно слабымъ дѣтямъ приходится выносить гораздо болѣе усиленный трудъ, чѣмъ неразслабленнымъ дѣтямъ прежнихъ поколѣній. Несчастныя послѣдствія этого очевидны. Безпрестанно встрѣчаешь молодыхъ людей и дѣвушекъ, здоровье которыхъ разстроено усиленными занятіями; многіе изъ гимназистовъ бываютъ принуждены выйти изъ училища, потому что требованія курса превышаютъ ихъ силы. А сколько болѣзней, часто оканчивающихся смертью, вызываютъ экзамены: время экзаменовъ время воспаленій въ мозгу. Но кромѣ этихъ печальныхъ случаевъ; сколько дѣтей страдаютъ хроническими приливами къ мозгу, головными болями, лихорадкой и нервнымъ разстройствомъ -- слѣдствіемъ чрезмѣрнаго умственнаго возбужденія. Зло укореняется наслѣдственностью, Спенсеръ приводитъ въ примѣръ одну даму, родившуюся въ здоровомъ семействѣ и здоровый организмъ который былъ такъ растроенъ недокармливаньемъ и переучиваньемъ, что дѣти ея наслѣдовали слабость мозга матери и не выносятъ самыхъ пустяшныхъ занятій безъ головной боли или головокруженія. При этомъ нужно принять въ соображеніе, что на каждый случай такого рѣзкаго разстройства приходится десяти гдѣ поврежденія, наносимыя организму непосильнымъ умственнымъ трудомъ, не такъ бросаются въ глаза, но медленно накопляются; гдѣ ростъ останавливается, является чахоточное расположеніе и получается расположеніе къ умственному разстройству, такъ часто встрѣчаемое въ послѣдніе годы. Просмотрите росписаніе часовъ дня въ любомъ воспитательномъ заведеніи и вы увидите, что три четверти дня заняты сидѣньемъ въ классахъ, и это въ томъ возрастѣ, когда требуется усиленное движеніе, когда еще не сформировавшіеся члены, могутъ быть изуродованы неестественнымъ положеніемъ, обусловливаемымъ сидѣньемъ. Замѣтьте, какъ рѣдко можно встрѣтить здороваго хорошо-сложнаго школьника. Узкія плеча, впалая грудь, согнутая и искривленная снина, блѣдный, чахлый видъ встрѣчаются на каждомъ шагу. Съ лишенію естественной потребности дѣтства и юности -- движенія прибавьте истощеніе силъ отъ умственныхъ занятій. Каждый, занимавшійся умственнымъ трудомъ, испыталъ на себѣ какъ отъ чрезмѣрнаго напряженія кровь приливаетъ съ головѣ и оконечности холодѣютъ. Излишекъ крови и соковъ, поглощаемый мозгомъ, ушелъ бы на выработку новыхъ тканей организма, т. е. на ростъ; за неимѣніемъ этого излишка ростъ останавливается и организмъ истощается. Природа, говоритъ Спенсеръ: "строгій счетчикъ", если у ней въ одномъ отношеніи возьмутъ слишкомъ много, то окажется недочетъ въ другомъ.
Чрезмѣрное развитіе мозга останавливаетъ развитіе тѣла, а послѣднее своею слабостью въ свою очередь останавляваетъ дальнѣйшее развитіе мозга. Вотъ отъ чего всѣ скороспѣлыя дѣти, которыхъ до извѣстнаго возраста не останавливала никакая трудность, вдругъ перестаютъ развиваться и обманываютъ блестящія надежды родителей. Послѣднія изслѣдованія физіологіи показали какое важное вліяніе имѣетъ мозгъ на всѣ отправленія тѣла. Возбужденія мозга дѣйствуетъ на пищевареніе и кровообращеніе. Размѣры статьи не позволяютъ приводить всѣхъ доказательствъ Спенсера, но вѣрность этого заключенія могутъ провѣрить въ каждомъ популярномъ сочиненіи о физіологіи и даже на собственномъ опытѣ. Сверхъ того, сильное умственное возбужденіе порождаетъ умственное утомленіе, упадокъ энергіи и долговременное уныніе. Изъ этого очевидно, какъ вредно заботиться исключительно о томъ, чтобы голова была наполнена огромной массой свѣдѣній, если ихъ надо пріобрѣсти въ ущербъ физическому развитію и энергіи. Безъ здоровья и энергіи, необходимыхъ чтобы извлечь пользу изъ этой массы свѣдѣній, они останутся мертвымъ капиталомъ. Успѣхъ въ жизни зависитъ болѣе отъ неутомимой дѣятельности, зависящей въ свою очередь отъ большей или меньшей энергіи. Сильная воля и неутомимая дѣятельность могутъ пополнить пробѣлы воспитанія; но когда въ человѣкѣ не найдется необходимыхъ для того силъ, то не поможетъ ему никакая масса знаній. Поэтому чрезмѣрная и ранняя культура мозга, основанная на плохой физической организаціи, если даже и дастъ нѣсколько талантливыхъ личностей, то онѣ не сдѣлаютъ никогда того, что сдѣлали бы, если бы обладали хорошей физической организаціей. Вообще она произведетъ слабое, чахлое поколѣніе, слабость котораго отзовется и на умственныхъ силахъ потомковъ, которые, при постоянномъ дѣйствіи тѣмъ же причинъ, вымрутъ черезъ два-три поколѣнія; тогда какъ, при хорошей физической организацій, самыя слабыя умственныя способности могутъ быть развиты до высокой степени въ слѣдующихъ поколѣніяхъ.
Но какъ помочь этому? Неужели недоучивать дѣтей? Это значило бы впасть изъ одной крайности въ другую. Нужно только чтобы умственное развитіе шло вслѣдъ за физическимъ и сообразовалось съ силами воспитанника. Для этого необходимо, чтобы программы воспитательныхъ заведеній были составлены сообразно потребностямъ дѣтской и юношеской природы и, отбросивъ всѣ прочія постороннія соображенія, имѣли бы въ виду одну цѣль -- благо тѣхъ, кого воспитываютъ. Еще въ домашнемъ воспитаніи Есть возможность сообразовать ученіе со степенью физическаго развитія ребенка, но въ общественномъ -- это упускается совершенно изъ вида. Отъ офиціальнаго присмотра ускользаетъ особенность каждаго ребенка; разрозненость преподаванія также много вредитъ: каждый предметъ преподается отдѣльнымъ учителемъ, который заботится исключительно объ успѣшномъ ходѣ преподаванія своего предмета; за исключеніемъ этого предмета, ему нѣтъ никакого дѣла до ученика, Часто случается, что нѣсколько учителей разомъ зададутъ такое количество уроковъ, что для осиленія ихъ ученику приходится просиживать безсонныя ночи -- учителя не считаютъ за нужное сговариваться вмѣстѣ, чтобы задавать поочередно, а не разомъ. А огромная масса безполезной, притупляющей переписки, которою задавлены ученики, т. е. веденіе записокъ въ низшихъ классахъ по тѣмъ наукамъ, для которыхъ у дѣтей есть учебники. Многіе ученики облегчаютъ это раздѣленіемъ труда: первый ведетъ записки по одной наукѣ, второй -- по другой и т. д. Все это можно уничтожить безъ всякаго ущерба для умственнаго развитія воспитанниковъ и съ большей выгодой для физическаго.
Здоровье -- вотъ главная сила, о которой слѣдуетъ заботиться: оно корень другихъ. Въ здоровомъ тѣлѣ можетъ быть здоровый умъ. Эту истину слѣдуетъ положить въ основу педагогіи, тѣмъ болѣе нашей, въ которой еще сильно преобладаютъ аскетическіе взгляды на жизнь и развитіе дѣтства. Древній міръ поклонялся едва ли не исключительно тѣлу: разнузданность его, по закону реакціи, вызвала другую крайность -- аскетическія ученія, заботящіяся исключительно о духѣ. На почвѣ этихъ ученіи возникло христіанство и породило средневѣковую цивилизацію, слѣды которой не вымерли еще до сихъ поръ. Задача современной цивилизаціи, основанной на изученіи законовъ человѣческой природы, -- примирить требованія тѣла и духа и основать педагогію, которая развивала бы въ здоровомъ тѣлѣ здоровый умъ.

8

ЭМИЛЬ XIX ВѢКА

АЛЬФОНСА ЭСКИРОСА.

Переводъ съ французскаго подъ редакціей, съ предисловіемъ и приложеніемъ статьи.

ТЕОРІЯ ВОСПИТАНІЯ СПЕНСЕРА

М. ЦЕБРИКОВОЙ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Въ тип. Ф. С. Сущинскаго.-- Могилевская, 7.
1871.

   

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Болѣе столѣтія прошло съ тѣхъ поръ какъ Руссо писалъ своего "Эмиля." Въ этомъ сочиненіи одинъ изъ величайшихъ геніевъ XVIII вѣка хотѣлъ закрѣпить въ человѣчествѣ идеи этого вѣка -- воспитаніемъ. Въ педагогическихъ теоріяхъ Руссо отразился не только XVIІІ вѣкъ съ его идеями свободы, разума, съ его протестомъ противъ мрака, насилія и суевѣрія, но и личность самаго автора. Идеалистъ и мизантропъ вслѣдствіе своего идеализма, Руссо, запершись въ своемъ углу отъ всего міра, проповѣдывалъ что ребенка слѣдуетъ воспитывать внѣ всякаго вліянія общества, слѣдуя исключительно указаніямъ его природы. Природа это альфа и омега теоріи воспитанія Руссо. Но природа Руссо не грубая животная сила, создающая однихъ дикарей, а разумная оживотворенная духомъ сила, которая должна была создать идеалъ человѣка. "Все хорошо что выходитъ изъ рукъ Творца всѣхъ вещей, говоритъ Руссо; все растлѣвается въ рукахъ человѣка." Теорія воспитанія построенная на такомъ безпощадномъ отрицаніи силъ человѣчества не могла не привести къ ложнымъ выводамъ. Но ложность ихъ оказалась впослѣдствіи, для восемнадцатаго вѣка сказались только благотворные результаты ея. Оно было протестомъ противъ темныхъ предразсудковъ и нелѣпой обрядности отживающаго средневѣковаго быта, который калечилъ живыя силы нарождавшихся поколѣній. Благодаря этому протесту дѣтство спасалось отъ затхлаго воздуха католицизма и растлѣвающаго вліяніе аристократическихъ будуаровъ и гостиныхъ на лоно природы, и вырождавшееся поколѣніи смѣнялось другимъ здоровымъ и сильнымъ. Ложный выводъ былъ сдѣлалъ поклонниками Руссо, которые раболѣпно принимали каждое слово его какъ священный завѣтъ. Воспитаніе на лонѣ природы сдѣлалось воспитаніемъ одной природы, какъ ее понимали по дуалистическимъ воззрѣніямъ того времени т. е. одной животной стороны человѣка, эту сторону развивали такъ усердно, что она подавляла собой умственную. Этотъ ложный выводъ теоріи Руссо сказался всего болѣе въ нашемъ обществѣ, и наши доморощенные педагоги по системѣ Руссо плодили хорошо откормленныхъ, здоровыхъ и сильныхъ животныхъ человѣческой породы, въ родѣ юноши въ романѣ г. Авдѣева, "Между двухъ огней", воспитаннаго волтеріанцемъ отцемъ.
Книга Альфонса Эскироса "Эмилъ XIX столѣтія" есть дальнѣйшее развитіе педагогическихъ теорій Руссо и вмѣстѣ съ тѣмъ опроверженіе того, что въ нихъ есть ложнаго. Наука измѣнила мистически сентиментальный взглядъ ка природу человѣка; въ обществѣ сложился другой идеалъ человѣка, не чувствительнаго любящаго добродѣтельнаго человѣка природы Руссо, но энергическаго борца, честнаго работника для блага человѣчества, гражданина общества. Показать какъ воспитываютъ такого человѣка -- задача книги Эскироса. Общество вообще относится недовѣрчиво ко всѣмъ педагогическимъ теоріямъ, впрочемъ всего болѣе отъ равнодушія къ вопросу воспитанія, а всего менѣе отъ весьма основательнаго недовѣрія къ теоріямъ. И если педагогическія теоріи внушаютъ большее недовѣріе чѣмъ другія научныя теоріи, то это естественное слѣдствіе той низкой степени на которой стоитъ педагогика. Она еще только дѣлаетъ первыя попытки изъ эмпирическаго сборника разныхъ на удачу подмѣченныхъ правилъ, сложиться въ опредѣленную и строго логичную систему. Педагоги одинъ за другимъ усердно плачутся о неудовлетворительномъ состояніи педагогіи и о пренебреженіи къ ней великихъ ученыхъ, забывая что данныя, на которыхъ можно построить науку о воспитаніи человѣка, далеко еще не выяснены. Наука о воспитаніи человѣка можетъ создаться только тогда, когда наука о человѣкѣ скажетъ свое послѣднее слово. Физіологія далеко еще не разрѣшила самые важные вопросы, безъ этого разрѣшенія психологія можетъ только теряться въ безплодныхъ умозрѣніяхъ. Педагогика должна быть выводомъ обѣихъ.
Эскиросъ тоже раздѣляетъ основательное недовѣріе съ теоріямъ, но не питаетъ и обожанія Руссо къ природѣ. На основаніи теоріи Дарвина, онъ утверждаетъ что вѣковая цивилизація должна была оставить свой слѣдъ на организмѣ ребенка: ребенокъ цивилизованной расы родится съ задатками цивилизаціи, которыхъ не можетъ имѣть ребенокъ дикарей океанійскихъ острововъ. Но эти задатки могутъ развиться въ немъ или заглохнуть смотря по обстоятельствамъ, и наконецъ эти задатки такъ слабы, что дѣти цивилизованныхъ расъ въ первые годы своей жизни, по замѣчанію Спенсера, стоятъ очень близко къ дикарямъ. Всѣ ихъ потребности, желанія, чувства не идутъ далѣе крохотной точки -- личнаго я. Задача воспитанія должна состоять въ томъ, чтобы вывести ребенка изъ этой крохотной точки въ необъятный кругъ міровой жизни. Задача трудная. Эта крохотная точка имѣетъ свои права, свои силы. Эти силы надо развивать такъ чтобы не задавить ихъ, но сдѣлать способными нести великую работу жизни, эти права надо уважать чтобы воспитать человѣка но не раба. Вотъ теорія воспитанія Эскироса, и противъ правды ея невозможно спорить. Но признавая истину ея, можно на практикѣ достичь совершенно противуположныхъ результатовъ. Уваженіе правъ личности ребенка можно довести до раболѣпства передъ его малѣйшей прихотью и вмѣсто самостоятельнаго, независимаго человѣка сдѣлать изъ него маленькаго разнузданнаго деспота. Стараясь избѣгнуть этой крайности можно впасть въ другую и развивая въ немъ самообладаніе, сдержанность, подавить его личность. Здравый смыслъ долженъ указать разумную середину, но эта золотая середина не должна быть тѣмъ, что обыкновенно подразумѣвается подъ этими словами т. е. пошлой посредственностью, но гармоническимъ развитіемъ всѣхъ силъ человѣка. Воспитаніе не можетъ никакъ попасть на эту золотую середину, а постоянно кидается изъ крайности въ крайность и каждая изъ нихъ опирается на одну и туже теорію. Приложеніе теоріи -- вотъ мечъ обоюдоострый, которымъ убиваютъ жизнь. Сообразоваться съ природой ребенка, ведя воспитаніе его къ указанной цѣли -- вотъ девизъ Эскироса.
Это правило всего чаще теряется изъ вида при воспитаній, и изъ двухъ указанныхъ крайностей всего болѣе въ ходу та, которая насилуетъ природу человѣка. Ребенка считаютъ вообще листомъ бѣлой бумаги, на которой воспитатель можетъ вписать рѣшительно все, что онъ ни захочетъ, воскомъ который онъ можетъ отлить въ какую угодно форму. У воспитателей нѣтъ недостатка въ авторитетахъ для подтвержденія своихъ деспотическихъ привычекъ, и этими авторитетами для нихъ бываютъ даже геніи наиболѣе служившіе освобожденію ума человѣческаго: Аристотель учившій что многое, въ сущности все зависитъ отъ того съ чему мы были пріучены въ дѣтствѣ; Кантъ сказавшій: Der Mensch kann nur Mensch werden durch E^iehung, er ist nichts, als. was die Erziehung ans оhm macht; Локке приводившій мысль, что изъ 10 человѣкъ 9 обязаны своимъ характеромъ, всѣми своими качествами воспитанію; Гёте говорившій въ своихъ ксеніяхъ
   
Man könn't erzogene Kinder gebäxen,
Wenn die Eltern selbst erzogen wären.
   
Неоспоримыя истины о важности воспитанія, высказанныя такими авторитетами, послужили доказательствомъ для родителей и педагоговъ ихъ права гнуть и насиловать природу ребенка по произволу. Люди всегда толкуютъ ученія сообразно со своими наклонностями. Прежде деспотизмъ находитъ опору въ мистическомъ ученіи о подчиненіи плоти духу, въ наше время въ ученіи о всемогущемъ вліяніе среды. Если среда всемогуща, то мы всемогущи потому что мы представляемъ среду для ребенка, говорятъ деспоты воспитатели. Локкъ училъ, что въ умѣ не можетъ быть ничего чтобы не было вложено въ него путемъ сознанія -- слѣдовательно умъ ребенка долженъ воспринимать все, что мы вкладываемъ въ него путемъ его сознанія. Но со времени Локка наука сдѣлала огромный шагъ впередъ; теорія Дарвина о происхожденіи видовъ доказала, что если нѣтъ прирожденныхъ идей, отвергаемыхъ Локкомъ, за то есть прирожденныя силы, склонности, которыя передаются путемъ наслѣдственности, часто черезъ нѣсколько поколѣній. Эти силы замѣчаются и самими родителями и воспитателями, но исключительно въ тѣхъ случаяхъ когда ихъ всемогущество оказывалось не состоятельнымъ и при этомъ они обыкновенно, ограждая собственную репутацію воспитателей, приписываютъ всѣ хорошія качества ребенка своему вліянію, дурныя исключительно ему. Это онъ самъ, съ нимъ ничего не подѣлаешь, вотъ слова въ которыхъ они высказываютъ и собственную несостоятельность и несостоятельность педагогіи вызвать въ ребенкѣ тѣ силы, которыхъ въ немъ нѣтъ, или привить ему то, что не сродно его природѣ. Есть границы вліянію среды. Пріучая ухо ребенка къ гармоническимъ звукамъ, глаза его въ хорошимъ картинамъ, вы разовьете въ немъ и вѣрность слуха и зрѣнія, но вы не сдѣлаете его ни музыкантомъ, если у него нѣтъ такъ называемой музыкальной организаціи, ни живописцемъ, если въ немъ нѣтъ способности воспроизводить очертанія видимыхъ предметовъ. Быть можетъ, тщательнымъ естественнымъ подборомъ и неизмѣннымъ устраненіемъ другихъ вліяній, которыя могли бы перевѣсить вліяніе музыкальной и живописной среды и удалось бы черезъ нѣсколько поколѣній выработать замѣчательнаго музыканта или живописца, изъ расы не имѣвшей ни малѣйшихъ способностей ни бъ тому ни другому искуству, такъ какъ вырабатываютъ шелковистую шерсть мериносовъ, или извѣстную форму голубинаго клюва; но это уже будетъ результатомъ не воспитанія -- одной личности, а послѣдовательнаго воспитанія цѣлыхъ поколѣній. Только въ этомъ смыслѣ можно сказать, что нѣтъ ничего невозможнаго для воспитанія. Но въ томъ смыслѣ какъ обыкновенно понимается воспитаніе -- оно можетъ только поднять поколѣніе на слѣдующую ступень, отъ той на которой стоитъ старое.
Воспитаніе должно находиться въ прямой зависимости отъ того идеала, до пониманія котораго поднялось общество. Жизнь всегда ниже идеала выработаннаго цивилизаціей; и если бы воспитаніе сообразовалось только съ ея требованіями -- то человѣчество было бы обречено на застой. Въ каждомъ честномъ человѣкѣ живо стремленіе съ лучшему, есть свой идеалъ жизни, которому не можетъ удовлетворять дѣйствительность. Честные люди каждаго поколѣнія живутъ въ надеждѣ что то, чему не удалось сбыться для нихъ сбудется для ихъ дѣтей. Къ этому лучшему они ведутъ дѣтей своихъ. Изъ этого вовсе не слѣдуетъ чтобы это лучшее было бы несбыточной утопіей и чтобы недовольство настоящимъ этихъ людей было бы болѣзненной хандрой идеалиста, который требовалъ отъ жизни невозможныхъ совершенствъ. Идеалы этихъ людей вполнѣ реальны, требованія ихъ законны, какъ нельзя болѣе, они подсказаны имъ самой природой человѣка, и только воспитывая дѣтей сообразно требованіямъ этого реальнаго идеала можно сдѣлать ихъ честными людьми и полезными гражданами. Родителямъ нечего опасаться что это воспитаніе можетъ сдѣлать дѣтей ихъ непригодными для жизни. Опередить свой вѣкъ на столько, чтобы быть для него лишнимъ человѣкомъ и быть свѣточемъ будущихъ вѣковъ -- удѣлъ исключительныхъ личностей, масса идетъ всегда въ уровень съ вѣкомъ и родители подготовляя своихъ дѣтей для высшей ступени, чѣмъ та на которой стоитъ общество, нимало не рискуютъ сдѣлать ихъ непригодными для практической жизни. Вліяніе среды: окружающей родителей, отъ котораго невозможно уберечь ребенка, наконецъ примѣръ самихъ родителей -- все разсчитано на то чтобы не дать ребенку оторваться отъ почвы настоящаго, и тѣмъ болѣе ему необходимо дать идеалъ высшаго развитія, для того чтобы почва не засосала его въ свое болото. Если позже среда по извѣстному выраженію заѣстъ его, то все таки въ немъ будетъ что заѣдать; что болѣе или менѣе крѣпко привито къ нему первыми уроками, что будетъ болѣе или менѣе долго бороться противъ растлѣвающаго вліянія среды. Эта борьба, какъ она ни незначительна, не пропадетъ даромъ, такъ какъ ничто не пропадаетъ въ жизни даромъ, она будетъ замѣчена окружающими его людьми. Человѣкъ не сразу уступилъ средѣ, уступилъ ей съ болью въ сердцѣ, чувствомъ стыда и униженія. Это униженіе, это чувство стыда при уступкѣ будутъ подрывать нравственное значеніе среды, эта окончившаяся паденіемъ борьба послужитъ урокомъ другимъ, которые поведутъ ее тѣмъ успѣшнѣе чѣмъ болѣе будетъ подрываться нравственное значеніе среды. Эскиросъ указываетъ на этотъ реальный идеалъ -- "Эмиль" Руссо воспитывался быть добродѣтельнымъ человѣкомъ, "Эмиль" Эскироса -- свободнымъ человѣкомъ.
Эскиросъ внушаетъ воспитателямъ полнѣйшее уваженіе къ личности ребенка. Вести ребенка по указанному имъ пути, не значитъ вести его за руку и указывать ему каждый шагъ. Роль воспитателей ограничивается тѣмъ, чтобы указать ему дорогу и сгладить съ пути его препятствія, которыя ему не по силамъ. Но идти онъ долженъ самъ. Дѣло воспитателя вызывать въ немъ самостоятельное развитіе силъ. Эту самостоятельность слѣдуетъ охранять даже въ играхъ. Ребенокъ развивается играми, на основаній этого правша нѣмецкіе педагоги изобрѣли разныя развивающія игры, которыя вмѣсто развиванья притупляютъ ребенка, потому что нѣмецкая педантическая дисциплина стала сковывать силы ребенка нелѣпой регламентаціей, не понявъ что есть здраваго въ идеяхъ Фребеля. Вліяніе этихъ идей сказывается во многихъ мѣстахъ Эмиля. Зналъ ли о нихъ Эскиросъ или нѣтъ, на то нѣтъ указаній въ его книгѣ, но то мѣсто, гдѣ матъ Эмиля пишетъ мужу о томъ, что она отдала сына въ ученье маленькому идіоту пастуху, который умѣлъ превосходно отличать каждую овцу своего стада отзывается идеями Фребеля. Фребелевская система воспитанія, не смотря на мистическій идеализмъ творца ея, построена на системѣ Локка -- что нѣтъ ничего въ сознаніи, чтобы ни было передано ему чувствами. Если это опредѣленіе Локка не совсѣмъ вѣрно въ отношеніе дальнѣйшаго развитія мышленія; потому что на основаніи впечатлѣній воспринятыхъ чувствами, умъ человѣчка вырабатываетъ отвлеченныя идеи, которыя не были вызваны внѣшними предметами, дѣйствующими на чувства, но возникли изъ впечатлѣній, уже прежде полученныхъ путемъ чувствъ; за то кто опредѣленіе вполнѣ вѣрно для перваго возраста дѣтства, когда сознаніе развивается въ человѣкѣ подъ вліяніемъ внѣшнихъ впечатлѣній, воспринимаемыхъ чувствами. Чѣмъ вѣрнѣе передаютъ чувства впечатлѣнія мозгу, тѣмъ вѣрнѣе и полнѣе сознаніе. Отсюда очевидна важность правильнаго развитія чувствъ. Воспитаніе въ первые годы дѣтства должно быть воспитаніемъ чувствъ. Мать Эмиля помимо нравственнаго урока братской любви къ послѣднему человѣческому созданію, давала сыну практическій урокъ развитія зрѣнія.
Тотъ же естественный методъ долженъ лечь въ основаніе всего воспитанія. Оно начнется знакомствомъ ребенка съ видимымъ міромъ, сначала изъ узкаго круга домашней жизни, затѣмъ -- сада, поля, окружающей его природы, чтобы перейти съ познанію всего міра природы и человѣческой мысли. Онъ указываетъ, какъ родители и воспитатели должны пользоваться каждымъ случаемъ, каждымъ средствомъ для достиженія этой цѣли и вѣрный своему отвращенію къ регламентаціи, не возводитъ эти случаи и средства въ методъ, которому должно рабски слѣдовать, и по которому слѣдуетъ гнуть способности ребенка. Здравый смыслъ матери долженъ рѣшать какія средства пригодны для способностей ея ребенка, какимъ случаемъ пользоваться чтобы имѣть благотворное вліяніе на сего. Отъ познанія видимыхъ предметовъ, ребенокъ долженъ перейти къ пониманію законовъ управляющихъ ими и причинъ ихъ развитія, а затѣмъ уже къ общимъ законамъ явленій на сколько онѣ опредѣлены наукой. На этотъ же путь развитія умственныхъ способностей указываетъ и Спенсеръ въ своей теоріи воспитанія, называя его совершенно справедливо естественнымъ методомъ. Читатели увидятъ это изъ приложенія, въ которомъ въ статьяхъ "Теорія воспитанія" Спенсера, помѣщенныхъ въ 5 и 6 книжкахъ "Дѣтскаго Сада" за 1869 г. изложена система этого естественнаго метода воспитанія.
Эскиросъ какъ и Спенсеръ сравниваетъ развитіе человѣка съ развитіемъ всего человѣчества. Воспитаніе должно провести ребенка черезъ всѣ ступени, которыми шло человѣчество съ его младенчества до настоящаго развитія. Человѣкъ въ свое развитіи проходитъ всѣ эпохи, по которымъ развивалось оно. Сначала эпоха, когда еще разумъ его не былъ еще пробужденъ и могучая сила фантазіи окружала его таинственнымъ миромъ -- это годы перваго дѣтства. Эскиросъ тутъ впадаетъ въ заблужденіе, которое избѣжалъ Спенсеръ, онъ хочетъ развить еще сильнѣе эту, и безъ того преобладающую способность дѣтства, волшебными сказками. Онъ какъ и Лабуле находитъ, что волшебныя сказки имѣютъ очеловѣчивающее вліяніе на дѣтей, заставляя ихъ проливать слезы надъ страданіями Красной Шапочки, или жены Синей бороды. Но это же человѣчное чувство состраданія къ ближнимъ можетъ быть внушено несравненно дѣйствительнѣе примѣрами жизни, и привычка проливать слезы надъ книжными несчастіями не мѣшаетъ нимало относиться совершенно безучастно къ страданіямъ ближняго, когда онѣ являются не въ такой эффектной и поэтической формѣ какъ та, къ которой книжныя страданія пріучатъ ребенка. При преобладаніи фантазіи въ дѣтствѣ, волшебныя сказки имѣютъ положительно вредное вліяніе, населяя умы дѣтей страшными призраками. Но изъ этого не слѣдуетъ чтобы должно было подавлять воображеніе дѣтей, это было бы насиліемъ ихъ природы. Воображеніе -- способность доказывать важность которой въ жизни совершенно излишне. Ни одна гипотеза, открывавшая новый путь наукѣ, не создалась бы, если бы эта способность было задавлена въ человѣчествѣ. Воображеніе сильный помощникъ ума при его развитіи. Дѣти, обладающія способностью представить себѣ то, что имъ объясняютъ, несравненно быстрѣе усвоиваютъ себѣ познанія чѣмъ тѣ, которые лишены этой способности. Ребенокъ лишенный воображенія былъ бы какою то аномаліей, маленькимъ черствымъ педантомъ. Но дѣло воображенія быть помощникомъ ума, оно подчиненная сила и потому при воспитаніи ей надо отводить ея мѣсто. Если она выйдетъ изъ границъ -- жизнь ребенка испорчена. Онъ растетъ въ призрачномъ мірѣ, онъ сживается съ нимъ до того, что ему становится нестерпимо все что вызываетъ его изъ этого міра, и онъ кончаетъ позже отвращеніемъ и полнѣйшей неспособностью къ дѣйствительной жизни. Не даромъ французы зовутъ воображеніе la folle du logis, и горе тому дому, гдѣ хозяйничаетъ эта folle. Стройное развитіе всѣхъ способностей -- вотъ задача воспитанія, и задача не легкая,
Въ періодъ юношества развивается умъ и характеръ. Вѣрный цѣли воспитать свободнаго человѣка -- Эскиросъ даетъ имъ развиваться самостоятельно и въ этомъ онъ слѣдуетъ правилу Спенсера, который говоритъ что роль воспитателя должна ограничиваться только тѣмъ, что онъ доставитъ необходимую пищу для умственныхъ и нравственныхъ силъ ребенка. Умъ ребенка переработаетъ эту пищу сообразно законамъ своей природы, точно также какъ желудокъ его переработываетъ данную ему пищу. Пища должна быть сообразна съ требованіями природы ребенка, и этимъ приготовленіемъ необходимой пищи родители и воспитатели держатъ участь ребенка въ своихъ рукахъ. Такъ же какъ желудокъ не приметъ слишкомъ тяжелую пищу, переварить которую у него не достанетъ силъ, точно также и умъ еще не крѣпкій не усвоитъ себѣ пищу, которую въ силахъ усвоить болѣе развитой.
Точно также какъ отъ недостаточной пищи ослабѣваетъ дѣятельность желудка и хирѣетъ весь организмъ, точно также и отъ неудовлетворительной умственной пищи слабѣетъ дѣятельность мозга. Но тутъ и останавливается вліяніе родителей. Далѣе они безсильны. Также какъ они не могутъ заставить желудокъ ребенка выработывать напр. углекислоту изъ веществъ, которыя должны доставлять его организму азотъ, также точно они не могутъ сдѣлать чтобы тѣ условія, которыя развиваютъ чувство развили бы умъ, которыя развиваютъ умъ развили бы воображеніе, которыя развиваютъ впечатлительность и раздражительность ребенка, развили бы сдержанность, обдуманность и хладнокровіе. А между тѣмъ большинство родителей и воспитателей имѣютъ въ виду именно это невозможное развитіе, когда они говорятъ о всемогуществѣ воспитанія.
Эскиросъ врагъ общественнаго воспитанія, что вполнѣ объясняется состояніемъ воспитательныхъ заведеній во Франціи во время императорскаго правительства. Всѣ школы были подчинены вліянію католическаго духовенства, которое имѣло въ виду не умственное развитіе воспитанниковъ, а упроченіе своей власти надъ умами. Для этой цѣли все приносилось въ жертву. Да процвѣтаетъ клерикализмъ и да гибнетъ міръ -- было всегда девизомъ католическаго духовенства. И если міръ не погибъ не смотря на то, что столько вѣковъ католичество заправляло его судьбами, то потому что разумъ великая всепобѣждающая сила и рано или поздно восторжествуетъ надъ мракомъ. Отъ мертвящаго вліянія католицизма ускользали немногія сильныя личности, которыя впослѣдствіи дѣлались его непримиримыми врагами -- системы же воспитанія должна быть разсчитана не на исключенія, а на массы. Воспитатели имѣютъ въ виду обыкновенныхъ дѣтей, которыя неизбѣжно бываютъ жертвами ложной и вредной системы. Эта система съ первыхъ же годовъ душитъ умъ словами: слушай, вѣрь, а не разсуждай. Пріучая его подчиняться безъ разсужденій она такимъ образомъ подготовляетъ безотвѣтныхъ рабовъ вмѣсто свободныхъ гражданъ. Послѣ этого понятно почему Людовикъ Наполеонъ, бывшій свободнымъ мыслителемъ въ то время когда былъ изгнанникомъ авантюристомъ добивавшимся трона, добившись его поспѣшилъ заключить тѣсный союзъ съ католицизмомъ и отдалъ въ его руки воспитаніе народа. Люди развитые самостоятельно, люди, честно понимавшіе обязанности гражданъ, никогда не пошли бы въ оффиціальныя кандидатуры, никогда не согласились бы безмолвно выносить продажность во всѣхъ сферахъ общественной жизни, которая поставила Францію на край гибели. Ему нужны были холопы, которые упрочивали бы его власть, и которымъ онъ за то позволялъ грабить, раззорять и продавать Францію. Дисциплина клерикализма -- лучшее средство воспитать такихъ холоповъ. Умы воспитанные по командѣ: вѣрь безъ разсужденій, какъ нельзя легче принимаютъ и другую: повинуйся безъ разсужденій. Съ этой стороны нельзя не раздѣлять вполнѣ отвращенія Эскироса съ "нелѣпому, возмутительному и безбожному коммунизму," французскихъ государственныхъ воспитательныхъ заведеній. Семья, въ которой уцѣлѣли преданія человѣческаго достоинства, свободы, должна спасать свободу Франціи, должна готовить французскому обществу гражданъ. Но принимать то, что Эскиросъ говоритъ противъ императорскихъ школъ и заведеній Франціи, за безусловное доказательство вреда общественнаго воспитанія -- большая ошибка. Семья поставленная въ такія условія, чтобы дать ребенку разумное воспитаніе и способная дать его, какъ семья Эмиля -- рѣдкое исключеніе. Много ли найдется женщинъ, какъ мать Эмиля, которыя были бы способны заняться серьезно собственнымъ перевоспитаніемъ, тѣмъ болѣе при такихъ несчастныхъ обстоятельствахъ, для того чтобы быть въ состояніи воспитывать своего ребенка. Много ли найдется отцовъ, которые бы какъ докторъ Эразмъ соединяли въ себѣ познанія доктора, физіолога, педагога и философа съ неподкупной честностью и героизмомъ гражданина? Вообще семья поглощена исключительно своими личными интересами и можетъ воспитывать дѣтей только для семьи. Общество можетъ воспитать дѣтей для общества. Оно можетъ отдать воспитаніе въ руки педагоговъ, изъ которыхъ каждый можетъ имѣть одно или два качества изъ тѣхъ, какія были такимъ счастливымъ исключеніемъ соединены въ лицѣ доктора Эразма. Оно можетъ имѣть возможность, собравъ извѣстное число дѣтей подъ надзоромъ избранныхъ педагоговъ, дать имъ такое воспитаніе, которое они ни когда не получили бы воспитываясь порознь каждый въ своей семьѣ, потому что у многихъ ли семей найдутся средства устроить комфортабельную дѣтскую и такой прекрасный садъ для дѣтей, какъ та дѣтская и садъ въ которыхъ росъ Эмиль. Наконецъ въ другихъ мѣстностяхъ климатъ загонитъ дѣтей въ тѣсныя и душныя комнаты, гдѣ на нихъ будутъ поневолѣ смотрѣть какъ на шумливую назойливую помѣху, и это еще участь дѣтей родителей съ кое какими средствами, что же сказать о другихъ дѣтяхъ. Даже казармы "безбожнаго комунизма", съ ихъ голыми стѣнами и однообразной дисциплиной -- завидная участь для такихъ дѣтей. Въ этихъ казармахъ есть по крайней мѣрѣ просторъ, есть товарищи, есть часы, когда дисциплина позволяетъ бѣгать и шумѣть на отведенномъ для того мѣстѣ. Но изъ того что школы императорской Франціи были устроены по системѣ "безбожнаго комунизма," съ его "безпощадной стрижкой подъ гребенку" каждой свѣтлой мысли, каждой здоровой силы, вовсе не слѣдуетъ чтобы общественныя воспитательныя заведенія должны быть непремѣнно устроены по той же системѣ. Самъ же Эскиросъ находитъ что средства семьи далеко не достаточны на то, чтобы удовлетворить всѣмъ требованіямъ воспитанія, и предлагаетъ устроить какъ онъ называетъ "храмы науки," въ родѣ хрустальнаго дворца, гдѣ бы были собраны всѣ произведенія ремеслъ, промышленности и искуства, музеи всѣхъ царствъ природы, выставки панорамъ въ родѣ знаменитой панорамы Мисиссипи, которые знакомили бы дѣтей съ міромъ промышленности, науки, искуствъ и поверхностью земли, животными которыя населяютъ ее, растеніями, покрывающими ея почву и сокровищами скрытыми въ нѣдрахъ ея. Общественныя воспитательныя заведенія порученныя избраннымъ педагогомъ, которые отнеслись бы съ любовью къ своему дѣлу, достигли бы съ большимъ успѣхомъ цѣли Эскироса давать обществу гражданъ. И устроить такія заведенія какъ оно ни трудно, все таки легче чѣмъ обезпечить каждой семьѣ средства дать дѣтямъ разумное воспитаніе; дождаться такихъ педагоговъ можно скорѣе чѣмъ дождаться чтобы каждый отецъ превратился въ опытнаго педагога; да еслибы это и было возможно то ему пришлось бы бросить другія занятія и общественныя обязанности и обществу пришлось бы содержать при каждомъ ребенкѣ по педагогу. Такъ могъ поступить только политическій изгнанникъ какъ докторъ Эразмъ, у котораго не было никакихъ общественныхъ занятій по выходѣ изъ тюрьмы. Но есть ли возможность возводить исключительное положеніе въ общее правило?
Эскиросъ имѣлъ при этомъ въ виду другую цѣль -- охранитъ ребенка отъ всякихъ внѣшнихъ вліяній, которыя навязали бы ему извѣстный обязательный образъ мыслей и помѣшали его самостоятельному развитію. Эта цѣль вполнѣ понятна для честнаго гражданина Франціи. Онъ видѣлъ какъ имперіализмъ и клерикализмъ подготовляли гибель его страны и хотѣлъ спасти въ сынѣ честнаго сына Франціи. Эта цѣль достигается его семьей, хотя далеко не далеко не вполнѣ, что для совершеннаго огражденія ребенка отъ всякихъ вліяній, слѣдовало бы увезти воспитателя его на необитаемый островъ. Эмиль жилъ въ англійскомъ обществѣ, тоже глубоко пропитанномъ духомъ клерикализма, который и въ Англіи оказывается сильнымъ тормазомъ прогрессу, какъ то свидѣтельствуетъ самъ Спенсеръ, который противъ допущенія женщинъ въ парламентъ приводитъ не избитые доводы объ ихъ неспособности къ общественной дѣятельности и измѣнѣ ихъ естественному призванію, а справедливый доводъ -- что допущеніе ихъ усилитъ партію клерикаловъ враждебную свободѣ и наукѣ. Не смотря на разность формы духъ клерикализма одинъ и тотъ же, онъ какъ въ Англіи такъ и во Франціи ищетъ прозелитовъ и всего болѣе старается захватить въ свои руки вліяніе на умы. Какъ ни сильно вліяніе хорошей семьи на ребенка, но когда онъ подрастая увидитъ, что она одна держится извѣстныхъ взглядовъ, а окружающее его общество другаго, въ его умъ невольно западаетъ сомнѣніе, неужели она одна права, а все общество ошибается? Дѣло другое, еслибы отдѣльный кружокъ, общества, который держался бы взглядовъ Эскироса, устроилъ бы воспитательное заведеніе съ цѣлью оградить дѣтей отъ того обязательнаго образа мыслей, который поставилъ Францію на край гибели. Ребенокъ съ первыхъ годовъ сознанія привыкъ бы видѣть что противъ этого обязательнаго образа мыслей стоятъ не единичныя личности, но цѣлая часть общества.
Воспитаніе Эмиля заканчивается въ нѣмецкомъ университетѣ. Юноша становится лицомъ къ лицу съ таинственными вопросами такъ страшными для незрѣлыхъ умовъ и съ практическими вопросами: что дѣлать, чѣмъ быть. На эти вопросы своего Эмиля деистъ и мизантропъ Руссо указалъ на обоготвореніе великаго творящаго духа природы и на мирную семейную жизнь, вдали отъ ненавистнаго ему общества, на лонѣ природы, наполненную филантропіей, любовью и восторгами. Эта жизнь должна обновить человѣчество -- по мнѣнію женевскаго мечтателя. Въ этой аркадіи измученное больное человѣчество XVIII вѣка искало спасенія отъ всѣхъ золъ, и не нашло его, потому что этой аркадіи не существуетъ нигдѣ.
Въ XIX вѣкѣ Эскиросъ же могъ указать на сентиментальный мистицизмъ Руссо; этотъ мистицизмъ привелъ Францію къ товіанизму, мессіанизму, къ богу Ма-Па и наконецъ къ религіи позитивистовъ съ непогрѣшимымъ папой во главѣ, въ образѣ первосвященника О. Конта. Государственная религія Франціи -- католицизмъ велъ въ застою и порабощенію и онъ указалъ сыну единственный выходъ возможный для него -- скептицизмъ. На вопросы сына что дѣлать, чѣмъ быть -- онъ отвѣчаетъ будь честнымъ гражданиномъ Франціи. И образъ дѣйствія, который онъ указываетъ ему вполнѣ понятенъ и практиченъ для француза. Онъ въ горячей діатрибѣ противъ чиновничества отсовѣтываетъ сыну "идти увеличивать собой несчетную армію чиновниковъ". Чиновники для него -- паразиты, которые добиваются синекуръ, торгаши совѣстью и честью, тупоумные рабы. Въ этой діатрибѣ высказался дальновидный политикъ предвидѣвшій гибель, въ которую ввергла Францію централизація съ ея арміей чиновниковъ. Настоящее положеніе Франціи вполнѣ оправдаетъ эту діатрибу противъ чиновниковъ и тѣ совѣты противъ государственной службы, которые докторъ Эразмъ давалъ своему сыну. Каждый честный человѣкъ, также ясно понимавшій положеніе дѣлъ какъ онъ, долженъ былъ сказать сыну: "Если ты не хочешь продавать честь и свободу, если не хочешь губить отечество, то не служи правительству, которое губитъ его, а ступай въ ряды оппозиціи". И совѣтъ этотъ былъ вполнѣ практиченъ въ отношеніи императорской Франціи. Современныя событія доказали, что служить правительству, продажное интендантство котораго не заготовило средствъ для обороны страны, полуторастотысячныя арміи котораго сдавались съ оружіемъ въ рукахъ и императоромъ во главѣ -- значило готовить позоръ и гибель своей страны.
Но разумѣется то, что справедливо въ отношеніи одной страны не можетъ быть принято безусловнымъ правиломъ, которое должно лечь основаніемъ воспитанія веденнаго при другихъ условіяхъ. Еслибы напримѣръ въ то время, когда Іосифъ II дѣлалъ свои реформы, какой нибудь австріецъ также горячо служившій прогрессивнымъ идеямъ какъ докторъ Эразмъ, вздумалъ отсовѣтывать сыну идти въ чиновники, то это было бы въ высшей степени неразумно, это было бы измѣной интересамъ своей страны и всего человѣчества. Удерживая молодежь отъ службы прогрессивному правительству, онъ ослаблялъ бы его и лишалъ бы ее возможности служить своему отечеству. Но Франція была поставлена въ исключительное положеніе. Непрочность смѣенявшихся правительствъ указывала на возможность служить Франціи помимо правительства и потому то, что говоритъ Эразмъ сыну въ главѣ II послѣдней книги, справедливо только по отношеніи къ Франціи. Въ другихъ странахъ, гдѣ государственная служба главное и почти единственное поприще открытое для образованныхъ членовъ общества, было бы въ высшей степени непрактично возстановлять противъ нея молодыя силы, представляя неизбѣжныя во всѣхъ человѣческихъ учрежденіяхъ темныя стороны ея всесильными втянуть и поглотить все, что есть хорошаго въ стремленіяхъ молодости. Молодости слѣдуетъ указать на эти неизбѣжныя темныя стороны, но для того чтобы она внесла въ нихъ свѣтъ всего того, что въ ней есть хорошаго и честнаго, чтобы подъ вліяніемъ постояннаго притока ея свѣжихъ силъ, старыя злоупотребленія исчезали, старая неправда умирала и общество, по закону прогрессивнаго развитія, поднималось бы на высшую ступень.
Теперь, быть можетъ, инымъ придетъ въ голову вопросъ: къ чему же переводится книга, которая требуетъ въ предисловіи столькихъ оговорокъ. Но дѣло въ томъ что еслибы выбирать для перевода только тѣ книги, съ которыми переводчики безусловно во всемъ согласны -- то пришлось бы не выбрать ни одной. Полнаго безусловнаго согласія во всемъ не можетъ существовать между людьми, какъ бы близко ни были ихъ взгляды и убѣжденія. Лишать публику книги, которая заключаетъ въ себѣ много истинно полезнаго, потому только что въ этой книгѣ попадаются мысли, съ которыми нельзя безусловно согласиться, было бы въ высшей степени нелѣпо. А что книга Эмигль XIX столѣтія заключаетъ въ себѣ много истинно полезнаго -- неоспоримо. Система воспитанія, которую авторъ указываетъ родителямъ вполнѣ разумна и подтверждается доказательствами науки. Эскиросъ, наравнѣ съ Спенсеромъ и немногими учеными занимавшимися вопросомъ воспитанія, сказалъ обществу, что ребенокъ самостоятельная личность -- и въ этомъ его великая заслуга. Если общество проникнется этой истиной -- человѣчество сдѣлаетъ великій шагъ на пути развитія. Тогда съ первыхъ годовъ не будутъ гнуться и ломаться его живыя силы -- силы, которымъ принадлежитъ будущее. Кромѣ этой великой истины онъ указываетъ на многія практическія мѣры, которыя должны имѣть благодѣтельное вліяніе на развитіе дѣтства и юношества, напр. устройство выставокъ, панорамъ -- и того что онъ называетъ храмовъ науки. Все это можно устроить очень дешевыми средствами, и даже еслибы дорогими, то всѣ подобныя траты производительны и сторицею откупятся обществу. Наконецъ Эскиросъ своей книгой указалъ идеалъ къ которому должно стремиться воспитаніе. Идеалъ Руссо былъ -- воспитать добродѣтельнаго человѣка, идеалъ Эскироса -- честнаго гражданина на службу обществу. Онъ могъ понимать эту службу по своему, сообразно съ условіями своей страны, но изъ этого не слѣдуетъ чтобы идеаль воспитанія на который онъ указываетъ, былъ ложенъ.

М. Цебрикова.

9

ЭМИЛЬ ДЕВЯТНАДЦАТАГО СТОЛѢТІЯ.
   

КНИГА I.
   

Мать

I.
Докторъ Эразмъ*** своей женѣ.

3 января 185...
Цѣлую долгую недѣлю я не былъ въ состояніи писать тебѣ, милая Елена. Не нахожу словъ выразить тебѣ все, что я выстрадалъ въ это время. Ужасъ тюремнаго заключенія не въ лишеніи свободы идти куда вздумается, а въ томъ уныніи, которое подавляетъ душу. Глазъ устаетъ видѣть все тѣ же своды, тѣ же столбы, тѣ же корридоры; голова кружится въ этой живой могилѣ, среди этихъ камней становишься камнемъ и самъ. Безъ голоса, почти безъ движенія, безъ мыслей я сидѣлъ истуканомъ въ своей тюрьмѣ. Мнѣ казалось, что у меня отняли мою собственную личность; что не я жилъ, а жила эта тюрьма, которая захватила меня какъ добычу и заключила меня въ кругъ безвыходнаго и механическаго существованія. Нужно много работать надъ собой, увѣряю тебя милая Елена, для того, чтобы снова стать самимъ собой. Я пережилъ дни этой работы, и теперь я снова тотъ же, чѣмъ былъ.
Не жди отъ меня описанія ***. Заключенный въ тюрьмѣ не знаетъ мѣстности гдѣ живетъ. Меня вывезли изъ *** при заходѣ солнца и ночь уже наступила, когда мы прибыли сюда. Я едва могъ разглядѣть на черномъ небѣ еще болѣе черные силуеты каменныхъ башенъ, шпилей и остроконечныхъ крышъ: тюрьма казалось выстроенной изъ мрака. Мы вышли изъ кареты и поднялись пѣшкомъ по узкому проходу, высѣченному ступенями въ скалѣ; онъ оканчивался у тюрьмы для государственныхъ преступниковъ. Я шелъ какъ во снѣ, но не смотря на то, меня поразила величественная красота зданія, вѣнчающаго вершину мрачнаго утеса, и море, волны котораго съ ревомъ разбивались другъ о друга. Этотъ утесъ сплошная масса гранита, которая поднимается надъ песчаной степью.
Берегъ пустынный и печальный тянулся къ океану, который я узналъ издали по дрожавшему блеску его зыби. Но не всегда такъ бываетъ. При высокомъ приливѣ океанъ заливаетъ песчаную пустыню, съ ревомъ поднимается выше и окружаетъ утесъ своими неизмѣримыми клокочущими волнами.
Моя келья, изъ которой видно море, освѣщена узкимъ окномъ, прорубленнымъ въ толщѣ стѣны. Это даже не окно, а какъ говорятъ инженеры, бойница -- и эта жалкая щель для меня открываетъ безграничное. Это окно такъ высоко, что я долженъ встать, чтобы видѣть вѣчно бѣгущія волны, и даже приподняться на носки. Когда я сижу -- я вижу одно небо. Все равно и у меня есть свой уголъ въ природѣ. Я по цѣлымъ часамъ наблюдаю цѣлый рядъ явленій, которыя до сихъ поръ не останавливали мое вниманіе: смѣняющіеся переливы свѣта и тѣни, громъ, градъ, туманъ -- словомъ мрачную и величественную красоту метеоровъ. Пусть другіе любятъ смотрѣть на отраженіе неба въ поверхности воды, въ которую глядятся проносясь облака; для меня эта картина оборочена. Я вижу море въ небѣ.
Ты видишь, что я беру свою долю въ природѣ. Слѣдя по цѣлымъ часамъ за облаками, я вижу въ нихъ цѣпи горъ и въ безграничномъ эфирѣ синѣющіяся поля. Эти картины, висящія въ воздухѣ, я знаю, призраки вызванные моею мыслью, или моими воспоминаніями. Въ одиночествѣ одна отрада вызывать призраки знакомой мѣстности и любимыхъ людей. Я люблю видѣть эти прекрасные сны прошедшаго въ свѣтломъ пространствѣ, которое открывается надо мной. Я вижу тамъ тебя.
Неужли я дошелъ до галлюцинацій? Это было бы послѣднимъ наказаніемъ для ума, который болѣе двадцати лѣтъ былъ занятъ положительными науками. Я не жалуюсь. Счастливъ тотъ, который въ своемъ пораженіи можетъ найти опору въ сознаніи, что онъ защищалъ правое, честное дѣло. Я страдаю только отъ мысли, что я принесъ тебѣ страданіе.
   

6 января 185...
Вчера, между десятымъ и одинадцатымъ часомъ, густой туманъ покрылъ весь берегъ. Здѣсь обычай въ такомъ случаѣ звонить въ колоколъ. Всѣ колокола окрестныхъ деревень подняли непрерывный звонъ. Я тотчасъ догадался о томъ, что означалъ этотъ звонъ. Морской берегъ, который тянется отъ подножія скалъ перерѣзанъ болотами, лужами стоячей воды, зыбучими песками; опасность грозитъ на каждомъ шагу незнакомому съ мѣстностью путнику. Звонъ колокола долженъ указать ему дорогу къ подошвѣ горы. Вечеромъ я распрашивалъ своего сторожа, семейство котораго живетъ въ деревнѣ, и онъ сказалъ мнѣ, что двое дѣтей, захваченныхъ приливомъ, были спасены смѣлыми прибрежными рыбаками, которые сами чуть не погибли спасая ихъ.
Ты видишь, что у меня нашлась сегодня хорошая вѣсть, чтобы записать для тебя.
   

8 января 185...
Здѣсь дни идутъ другъ за другомъ и повторяютъ одинъ другой. Жизнь кажется однимъ безконечнымъ днемъ подавляющаго однообразія. Еслибъ еще я могъ знать, что дѣлается за стѣнами тюрьмы! Если бы я могъ имѣть вѣсти о тебѣ!
Мнѣ позволяютъ каждый день выходить на часъ или два для прогулки, на высокой площадкѣ тюрьмы. Я употребляю время прогулки на путешествіе... глазами. До сихъ поръ я жилъ въ мѣстности совершенно мнѣ незнакомой, я походилъ на мертвеца, не сознающаго, куда его бросили. Съ недѣлю уже я началъ знакомиться съ мѣстностью. Подъ вліяніемъ инстинкта, который вѣроятно, тюрьма прививаетъ всѣмъ заключеннымъ, я стараюсь запомнить видъ окрестностей. Мои глаза постоянно ищутъ новую, ускользнувшую отъ нихъ подробность; мнѣ кажется, я теперь въ состоянія нарисовать на память очертанія береговъ изъѣденныхъ моремъ, заливовъ, длинныхъ мысовъ, которые тянутся до горизонта, скалъ, которыя поднимаются облитыя солнечнымъ свѣтомъ или до половины скрыты туманомъ дали. Я также изучилъ въ совершенствѣ планъ тюрьмы, въ которую запертъ; красивыя архитектурныя линіи, укрѣпленія ея, и военныя и данныя природой, валы и ярусы стѣнъ опоясывающихъ скалу. Я не обдумываю планъ бѣгства. Другіе дѣлали попытки бѣжать -- и всѣ были неудачны. Не говоря уже о солдатахъ и тюремныхъ сторожахъ, отъ бдительности которыхъ ничто не ускользнетъ, насъ стережетъ океанъ съ своими предательскими песками и еще тысячи препятствій. Я изучаю положеніе крѣпости только для развлеченія. Я бѣгу изъ своей тюрьмы только мыслью.
   

10 января 185...
Знаешь ли что дѣлаетъ со мной тюрьма! Она учитъ меня быть свободнымъ человѣкомъ.
Человѣкъ безсиленъ поработить человѣка. Я это все болѣе и болѣе чувствую съ каждымъ днемъ. Есть горькая радость въ сознаніи, что мы сильнѣе угнетенія. Гранитныя стѣны, желѣзные засовы, часовые не остановятъ мысль, свѣтъ ея прорвется черезъ всѣ преграды. Воля заключеннаго борется съ волей того, кто заковалъ его въ этихъ стѣнахъ; побѣжденный онъ не сдается, и если на его сторонѣ справедливость, онъ сильнѣе своего побѣдителя. Чтобы ни дѣлали -- мысль неуловима какъ воздухъ. Закуйте члены, но совѣсть вамъ не достать! Это сознаніе непобѣдимости моего я даетъ мнѣ великую увѣренность въ будущемъ. Да! я клянусь всѣми тюрьмами, клянусь тѣнью тѣхъ, которые погибли въ этихъ каменныхъ мѣшкахъ и желѣзныхъ клѣткахъ, право и свобода восторжествуютъ въ мірѣ!
   

12 января 185...
Я наконецъ нашелъ средство переслать тебѣ это письмо. Ты получишь его черезъ ***, который рискуетъ всѣмъ, чтобы помочь намъ переписываться. Если сила и богатство имѣютъ толпы прислужниковъ, за то и несчастіе находитъ иногда друзей неизвѣстныхъ и преданныхъ.

Твои на всю жизнь.
   

II.
Елена Эразму ***.

20 января 185...
Наконецъ я получила твое письмо нашей тайной почтой. Оно успокоила меня. Мнѣ такъ нужно было утѣшеніе. О! сколько я выстрадала болѣе мѣсяца.
Мое здоровье разстроилось. Докторъ, за которымъ я послала послѣ твоего ареста, очень много распрашивалъ меня; ему пришла безумная мысль. Онъ увѣряетъ... но нѣтъ, я увѣрена, что онъ ошибается.
Во чтобы ни стало, я хочу тебя видѣть. Еще нѣтъ и года что мы женаты и уже разлучены, это ужасно! Я не могу болѣе выносить разлуку. Я выѣзжаю сегодня изъ Парижа съ разрѣшеніемъ подписаннымъ министромъ юстиціи. Они должны впустить меня въ твою тюрьму. Люди не имѣютъ права разлучать произволомъ то, что соединила любовь.
Не бойся нашего свиданія. Я ѣду не для того, чтобы просить тебѣ помилованіе. Какъ мнѣ ни мучительна разлука съ тобой, я уважаю твои убѣжденія, хотя не вполнѣ понимаю ихъ. Я могу имѣть слабости жены, но не подлость любовницы. Честь твоя -- часть моей любви. Гордый и неподкупный -- ты все таки мой, несмотря на то, что стѣны тюрьмы скрываютъ тебя отъ моихъ глазъ, и сталъ бы мнѣ чужимъ, измѣнивъ принципамъ и убѣжденіямъ твоей жизни, даже если бы я могла по прежнему обнять тебя. Сдѣлавшись твоей женой, я связала себя съ лучшею частью тебя -- твоей совѣстью. Оставайся ей вѣрнымъ, и я клянусь быть для тебя тѣмъ, чѣмъ ты для нея, вѣрной до смерти.
Мы скоро увидимся. Я люблю тебя всею печалью моей души.
   

III.
Отъ той же къ тому же,

15 января 185...
Я ничего не сказала тебѣ, а мнѣ нужно было сказать тебѣ такъ много. Вотъ почему я пишу тебѣ.
Было два часа, когда я позвонила вчера у воротъ твоей тюрьмы. Поговоривъ нѣсколько минутъ съ директоромъ, сторожъ со связкой ключей провелъ меня въ комнату, гдѣ я должна была ожидать тебя. Его тяжелые шаги раздавались по каменнымъ плитамъ. Я дала себѣ слово быть твердой -- и не смогла, несмотря на всѣ мои усилія. Пустынность стѣнъ, безмолвіе сводовъ, прерываемое щелканьемъ замковъ, которые отпирались и запирались въ дальнихъ корридорахъ, тяжело налегли на душу. Когда ты пришелъ, я не помнила себя. Радость тебя видѣть, печаль видѣть тебя въ тюрьмѣ, все разомъ нахлынуло и потрясло всю меня. Я могла только плакать и кинуться къ тебѣ на шею.
Ты тоже былъ очень блѣденъ. Ты былъ боленъ? Боже мой, я даже забыла тебя спросить о томъ. Я не въ силахъ была ни о чемъ думать, я не видѣла ничего, я не могла сказать ни слова. Я чувствовала, что ты со мной.
Знаешь ли, какія мысли мучили меня въ глубинѣ души. Мнѣ казалось -- страшныя стѣны имѣли глаза и уши. Еслибъ я сдѣлала малѣйшее движеніе, взяла бы твою руку, -- онѣ увидѣли бы, еслибъ я тебѣ сказала шопотомъ нѣсколько словъ -- онѣ услыхали бы и передали...
Сторожъ пришелъ напомнить намъ, что время отмѣченное для нашего свиданія, прошло. Я вздрогнула. Я готова была присягнуть, что часы невѣрны и я только вошла. О! я готова была отдать и то немногое что имѣю, свою жизнь, все за лишній часъ съ тобой.
Нужно было разстаться. Убитая, безъ слезъ, безъ голоса, почти безъ сознанія я прошла по плацу вслѣдъ за сторожемъ, который несъ фонарь. Кажется, ночь тогда уже наступила, я уходила все далѣе отъ тебя и, несмотря на то, мнѣ казалось, что я на каждомъ шагу слышала, что твой голосъ звалъ меня. Разъ я даже обернулась и увидѣла передъ собой массивную огромную дверь, которою запирается выходъ въ деревню.
Мой проводникъ хорошо зналъ берегъ и повелъ меня вдоль него къ маленькой деревушкѣ ***, гдѣ я хотѣла переночевать въ хижинѣ рыбаковъ. Это дорога опасна. Измученная усталостію и тоской, я два раза едва не осталась на пескахъ.
Чтобы придать себѣ бодрости, я смотрѣла на твою тюрьму. Ночь была тихая, но страшно темная. Ни мѣсяца, ни звѣздъ. Мелкій и холодный дождь сѣялъ безпрерывно и усиливалъ темноту ночи; море, покрытое сѣроватыми испареніями, ревѣло невдалекѣ. Я разглядѣла наконецъ маленькій огонекъ, который мерцалъ звѣздочкой на горѣ; я не знала, горѣлъ ли онъ въ одномъ изъ домиковъ деревни, или въ твоей тюрьмѣ. Еслибъ этотъ свѣтъ погасъ, мнѣ кажется -- я умерла бы отъ утомленія.
Къ счастію, проводникъ хорошо зналъ дорогу. Онъ поддерживалъ меня всю дорогу и, благодаря ему, мы наконецъ очутилась противъ ***, отъ котораго насъ отдѣляла рѣка. Надо было переѣзжать въ лодкѣ. Обезсиленная потрясеніями этого дня и усталостью, я сѣла на скамью, которую мнѣ указали гребцы. Этотъ отдыхъ и тишина, царствовавшая вокругъ меня, дали новое направленіе моимъ мыслямъ. Я думала о томъ, что говорила тебѣ на счетъ моего здоровья и предположеній доктора, и вдругъ почувствовала, какъ что то живое затрепетало подъ моимъ поясомъ... Боже мой! Неужели докторъ правъ и я буду матерью.
Помнишь ли, имѣть ребенка отъ тебя, было любимой мечтой нашихъ счастливыхъ дней. Теперь мнѣ страшно.
Но эта минута прошла. Вслѣдъ за нахлынувшимъ страхомъ меня охватилъ приливъ радости, гордости, счастья, лучъ надежды засвѣтилъ мнѣ. Теперь я не уходила одна, мнѣ казалось, что я снова нашла тебя послѣ нашей насильственной разлуки. Да это былъ, мой другъ, твой живой образъ, плоть твоея плоти, трепетаніе которой я съ восторгомъ чувствовала въ себѣ. Была минута, что мнѣ казалось, будто волны плескомъ своимъ звали меня женой и матерью. Теперь я была сильна, теперь мнѣ не страшна ни черная ночь, ни зыбучіе пески, ни тюрьма, ни запрещенія, ни часовые и тюремщики. Они не отнмутъ его у меня! Въ немъ живетъ отецъ его, по крайней мѣрѣ часть его отца; я вырощу его свободнымъ, я сберегу его отъ нихъ, въ своемъ убѣжищѣ, какъ раненая львица охраняетъ своего львенка въ логовищѣ.
Меня пугаетъ мысль: какъ воспитать его. Я часто слышала какъ ты говорилъ объ обязанностяхъ родителей. Ты такъ честно и свято понималъ ихъ, что сердце мое билось радостной надеждой за нашего будущаго ребенка. Теперь эта надежда осуществляется и мнѣ страшно. Кто исполнитъ эти обязанности, которыя ты умѣлъ понимать. "Если у меня будетъ ребенокъ, -- говорилъ ты:-- я буду самъ воспитывать его." И ты съ жаромъ возставалъ противъ нелѣпости методъ, по которымъ воспитываютъ наше юношество. Каждое твое слово врѣзалось въ моей памяти. Но чѣмъ болѣе я удивляюсь истинѣ твоихъ взглядовъ, твоихъ плановъ, тѣмъ болѣе я пугаюсь мысли объ отвѣтственности, которая падаетъ теперь на одну меня. Пропасть вырыта законами человѣчества между нами и въ то время, когда мнѣ всего болѣе нужны твои совѣты, твое знаніе, твоя опора. Что выйдетъ изъ ребенка, который лишенъ надзора отца. Что могу сдѣлать для него я, надломленная трость, которая гнется подъ обрушившимся на нее ударомъ.
Добрый негръ Купидонъ, котораго ты привезъ изъ Америки ждалъ меня на другомъ берегу рѣки съ своей женой. Увидѣвъ меня, они кинулись насильно цаловать мои руки, говоря, что эти руки прикасались съ рукамъ человѣка, которому обязаны свободой. Я продрогла до костей и на мнѣ не было сухой нитки. Къ счастію, они приготовили мнѣ постель и развели огонь изъ хвороста въ одной изъ рыбацкихъ хижинъ на берегу мора. Огонь, трещавшій въ печкѣ, а еще болѣе нѣжныя заботы этихъ добрыхъ людей понемногу согрѣли меня. Доброта дѣйствуетъ благотворно. Я легла спать, сознавая, что я стала лучше, не смотря на то, этотъ день былъ для меня тяжелымъ днемъ, въ который я готова была проклинать жизнь. Проснувшись сегодня по утру, я сѣла писать тебѣ въ тойже хижинѣ.
По нашему вчерашнему уговору, ты найдешь мое письмо зашитымъ въ твоемъ сюртукѣ, который я посылаю тебѣ и который я сама чинила. Бумага тонка, но прочна и я свернула ее какъ форму пуговицы и обтянула матеріей. Разберешь ли ты мой мелкій почеркъ?
Послѣ завтра я приду въ тюрьму. Мнѣ обѣщали впустить меня въ часъ. Можетъ быть на этотъ разъ я буду въ состояніи говорить съ тобой.
До свиданія. Обнимаю тебя всею силою моей любви.
   

IV.
Эразмъ Еленѣ.

16 января 185...
Шесть часовъ утра. Въ семь двадцать арестантовъ, и меня въ томъ числѣ, перевезутъ въ тюрьму ***. Приказъ объ этомъ перемѣщеніи полученъ ночью изъ Парижа. И никакихъ средствъ предупредить тебя. Никакой надежды увидѣться еще разъ. Когда ты получишь это письмо, я буду уже на дорогѣ къ острову, куда меня ссылаютъ.
Прощай. Гдѣ бы я ни былъ, я люблю тебя.
   

V.
Елена Эразму.

16 января 185...
Я была сегодня въ твоей тюрьмѣ. Ты поймешь мой испугъ, когда я узнала, что тебя тамъ не было. Одинъ мигъ -- въ головѣ мелькнула безумная мысль, что ты освобожденъ. Секретарь тюрьмы поспѣшилъ разувѣрить меня, сказавъ, что тебя отправили на островъ ***, это его собственныя слова. Я поѣду за тобой черезъ море. Гдѣ бы ты ни былъ, хоть на краю свѣта и я буду, меня не остановятъ ни жгучее солнце, ни пустыня, ни цѣпи горъ. Пиши мнѣ, и ни свидимся снова.
   

VI.
Эразмъ Еленѣ.

2 февраля 185...
Ты любишь меня, не слѣдуй за мной, вотъ что я требую отъ тебя, во имя всего, что тебѣ свято въ жизни.
Мѣсяцъ или два тому назадъ, не зная что ты беременна, я бы съ радостью приняль твою жертву. Ты одна можешь принести мнѣ утѣшеніе въ моей тюрьмѣ. Видя тебя хоть одинъ часъ въ день, я въ этотъ часъ забывалъ бы все, что выношу -- въ твоемъ взглядѣ. Теперь все перемѣнилось и мы оба не имѣемъ права жертвовать всѣмъ нашей любви, То, что соединяетъ мужа съ женой, должно насъ разлучить. Мы должны принести наши радости въ жертву тому, кто еще не существуетъ въ полномъ смыслѣ этого слова, но въ отношеніи котораго природа уже наложила на насъ обязанности. Природа, призвавъ тебя къ счастью быть матерью, требуетъ отъ тебя повиновенія ея законамъ.
Я говорю тебѣ какъ докторъ, какъ мужъ и, быть можетъ, какъ отецъ. Тебѣ необходимо теперь спокойствіе, насколько это возможно для тебя, тебѣ нужно безопасное убѣжище. Исполни мой совѣтъ, уѣзжай изъ Франціи, покинь эту почву, которая колеблется подъ ногами. Я зналъ въ Англіи физика, какъ они называютъ докторовъ. Этотъ собратъ по наукѣ будетъ тебѣ полезенъ и дастъ тебѣ необходимыя свѣдѣнія какъ и гдѣ лучше устроиться по ту сторону пролива. Небольшое состояніе, скопленное трудомъ, дастъ намъ средства доставить тебѣ все необходимое. Трать его сперва на твое содержаніе, не лишая себя ничего, а тамъ на воспитаніе ребенка. О, какъ бы я желалъ поскорѣе узнать, что ты далеко отъ нашихъ гражданскихъ смутъ.
Ты никогда не была еще такъ дорога мнѣ, какъ въ эти минуты, когда я прошу тебя не слѣдовать за мной въ мое изгнаніе. Не тревожься такъ много обо мнѣ. Величайшее несчастіе арестанта въ сознанія его безполезности: я пережилъ эту нравственную пытку. Но теперь у меня есть новая обязанность и я надѣюсь исполнить ее, не смотря на всѣ препятствія.
Прощай. Я уважаю тебя такъ глубоко, что сомнѣніе въ твоей любви не придетъ мнѣ на умъ; знаю, что и ты не станешь никогда сомнѣваться въ моей.
P. P. Кладу въ этотъ конвертъ письмо къ доктору Уарингтону, въ Лондонъ.
   

VII.
Елена Эразму.

15 февраля 185...
Исполняю твою волю. Завтра я ѣду въ Англію. Мнѣ кажется, что ко мнѣ вернулась моя прежняя бодрость. Твое письмо открыло мнѣ новую сторону жизни. Пусть жена принесетъ себя въ жертву матери. Это законъ природы; и я повинуюсь ему. Ребенокъ, котораго я жду, будетъ нашей связью; онъ сблизитъ разстояніе, которое насъ раздѣляетъ. Я хочу жить для него, для тебя. Я хочу чтобы онъ былъ нашей гордостью, нашимъ утѣшеніемъ въ тотъ день, когда мы снова свидимся. Будемъ надѣяться.
   

VIII.
Отъ тойже тому же.

25 марта 185...
Я уже въ Англіи. Въ понедѣльникъ вечеромъ я проѣхала въ наемной каретѣ разстояніе между лондонскимъ мостомъ и Юстонъ скверомъ! Я въ столицѣ великобританскихъ острововъ -- и не видала ее. Меня сначала везли по большимъ пустимъ площадямъ, обстроеннымъ домами, обсаженнымъ деревьями и садами; все спало, вездѣ темнота и тишина. Вдругъ справа и слѣва отъ дверецъ кареты открылись длинный до безконечности улицы съ рядами магазиновъ; вдоль улицъ тянулась двойная линія огней и терялась въ темнотѣ. Сзади черная тьма, впереди бездна и огня. Линіи огней отражались на сырыхъ тротуарахъ и въ грязныхъ лужахъ. Толпы народа сновали взадъ и впередъ съ дѣловымъ и озабоченнымъ видомъ. Шумъ толпы смѣнялся промежутками тишины. Все это было странно до нельзя, послѣ нашего парижскаго шума. Шелъ дождь -- безъ дождя, т. е. туманъ осаждался тонкой до не возможности водяной пылью, ровно, медленно, казалось, что онъ будетъ падать цѣлыя тысячи лѣтъ. Этотъ чужой городъ, облитый водой и закутанный туманомъ и темнотой, показался мнѣ городомъ безъ начала и конца, городомъ могущества и ничтожества, величія и нищеты. Таковъ ли Лондонъ? Эта мысль занимала меня всю дорогу.
Я остановилась въ гостинницѣ, которую мнѣ указалъ М**. Все тамъ безукоризненно чисто, тихо, методично. Мнѣ подали ужинать въ отдѣльную комнату, очень не дурно меблированную, возлѣ моей спальни. У служанки прислуживавшей за столомъ, было очень интересное личико и я, припомнивъ, что знала англійскаго въ пансіонѣ, заговорила съ ней, она отвѣчала мнѣ короткими словами. Ея сдержанность и сконфуженный видъ дали мнѣ понять, что англійскія служанки очень не похожи на нашихъ и не гоняются за тѣмъ, чтобы съ ними говорили. Меня болѣе всего удивило, что въ гостинницѣ не спросили ни моего имени, ни званія. Что за необыкновенная страна! Здѣсь, кажется, и не подозрѣваютъ, что я пріѣхала съ цѣлью ниспровергнуть правительство.
По твоему совѣту, я отправилась на другое утро къ доктору Уарингтону и передала ему твое письмо. Онъ тотчасъ вспомнилъ твое имя и принялъ меня серьезно, но радушно.
-- Вашъ мужъ правъ, сказалъ онъ довольно хорошимъ французскимъ языкомъ.-- Вамъ будетъ хорошо въ Англіи; но я вамъ совѣтую жить въ деревнѣ. Большіе города не годятся ни для женщинъ въ вашемъ положеніи, ни для дѣтей. Наши крупные лондонскіе негоціанты начинаютъ наконецъ понимать выгоды деревенской жизни. Ихъ не останавливаетъ ни ежедневный проѣздъ взадъ и впередъ по желѣзной дорогѣ, ни многія лишенія, въ родѣ неимѣнія клуба, для того, чтобы дать семейству возможность пользоваться чистымъ воздухомъ, зеленью и солнцемъ. Они такимъ образомъ отвлекаютъ женъ отъ центра спектаклей, ночныхъ увеселеній, и всѣ остаются въ выигрышѣ: всего болѣе дѣти, здоровье которыхъ укрѣпляется свободной жизнью на свѣжемъ воздухѣ. Только кокетство и пустота остается въ накладѣ отъ этихъ порядковъ; но чтоже дѣлать? maternité oblige. Взгляните на дѣтей, воспитанныхъ въ большихъ городахъ; они блѣдны и чахлы, какъ растенія, выросшія въ тѣни. Но можетъ быть они выигрываютъ въ умственномъ и нравственномъ развитіи, что теряютъ въ физическомъ? Я не такъ думаю. Атмосфера шумной городской и увеселительной, и дѣловой жизни не годится для естественнаго развитія дѣтскаго ума. Подъ дѣйствіемъ ея искуственной теплоты дѣти дѣлаются слишкомъ рано людьми, правда всего чаще неудавшимися людьми.
Онъ закончилъ эти слова легкой улыбкой, которая разошлась горизонтальными чертами по его круглому саксонскому лицу, обрамленному парой короткихъ бакенбардъ, уже начинавшихъ сѣдѣть.
-- Дайте мнѣ вамъ все устроить, продолжалъ онъ. У одного изъ моихъ пріятелей есть хорошенькая вилла, въ небольшой деревенькѣ Маразіонъ, какъ разъ противъ Пензенскаго замка. Онъ собирается уѣхать для здоровья въ Италію и отдаетъ свой домъ въ наемъ съ мебелью. Я бы совѣтовалъ вамъ посмотрѣть его. Эта поѣздка разсѣетъ васъ и я, еслибы имѣлъ честь быть вашимъ докторомъ, непремѣнно предписалъ бы вамъ перемѣну воздуха. Повѣрьте мнѣ, я это испыталъ на себѣ, очень немногія нравственныя страданія устоятъ противъ новизны и разнообразія впечатлѣній. Я родился въ Корнвалисѣ и скажу вамъ, что эта мѣстность пользуется самымъ умѣреннымъ климатомъ въ Великобританіи; мирты, геранія и алое растутъ тамъ круглый годъ подъ открытымъ небомъ. Я не знаю положительно цѣну, которую мой пріятель хочетъ взять за свой домъ, но я увѣренъ, что она будетъ умѣренная. Мистрисъ Уарингтонъ теперь въ Пензенсѣ съ дѣтьми и будетъ очень рада васъ видѣть. Каждый разъ, когда я могу вырваться изъ Лондона, я отправляюсь къ ней подышать роднымъ воздухомъ.
Я разсталась съ докторомъ въ лучшихъ отношеніяхъ и онъ говорилъ мнѣ о тебѣ съ большимъ уваженіемъ. Разъ всего онъ намекнулъ съ сочувствіемъ на мое настоящее вдовство, но безъ всякихъ пошлыхъ утѣшеній, которыя такъ оскорбляли мою гордость жены. Мы порѣшили что я завтра же отправлюсь въ Пензенсъ. Тамъ или въ другомъ мѣстѣ, не все ли равно для меня.
Я прибыла въ Пензенсъ ночью. Меня встрѣтила при выходѣ изъ дилижанса мистрисъ Уарингтонъ, которую мужъ ея увѣдомилъ о моемъ пріѣздѣ. Представь себѣ женщину лѣтъ тридцати пяти, ни красавицу, ни урода, но съ очень пріятнымъ лицомъ и удивительно похожую на одного изъ твоихъ пріятелей Жана Николя.
Слуга перенесъ мой багажъ, въ карету и мы отправились на дачу доктора. Домъ показался мнѣ необычайно красивымъ при свѣтѣ ночнаго неба. Онъ выстроенъ изъ гранита какъ большая часть виллъ и крестьянскихъ хижинъ. Огромныя глыбы сверкаютъ мѣстами блестками слюды и фельдшпата какъ искорками при свѣтѣ луны. Днемъ еще лучше. Тогда можно любоваться роскоши тропическихъ растеній, ихъ нѣжными и богатыми оттѣнками. Вдоль фасада идетъ крытая галлерея, по которой вьются колоссальныя фуксіи. Я еще никогда не видала такой роскоши цвѣтовъ. Главное мѣсто въ архитектурѣ дома занимаютъ оранжереи. Комната, которую мнѣ приготовили была бы маленькимъ раемъ, еслибы былъ рай для душъ одинокихъ и оскорбленныхъ. На разсвѣтѣ я слышала пѣніе жаворонка.
Мистрисъ Уарингтонъ прекрасная матъ: она дѣлитъ свою жизнь между дѣтьми и цвѣтами. У ней остается еще достаточно времени на чтеніе; и хотя она чужда малѣйшихъ претензій на званіе ученой женщины, она судитъ о многихъ вещахъ очень здраво; видно что она получила основательное образованіе. Дѣти ея очень милы. Двѣ старшія дочери, первая уже семнадцатилѣтняя дѣвушка, свѣжи какъ розы, употребляя избитое сравненіе. За ними идетъ цѣлая шеренга дѣвочекъ и мальчиковъ, неровныя головки которыхъ составляютъ прелестную лѣстницу. Я слышала что у англичанокъ много дѣтей, но боже мой, что это была за роскошь бѣлокурыхъ волосъ, открытыхъ плечь и яркаго румянца.
   

28 марта 185...
Вчера я ѣздила кататься съ мистрисъ Уарингтонъ по большой дорогѣ которая огибаетъ гору Сен-Мишель. Видъ великолѣпенъ. Но не скалы и не волны плескавшіе о песокъ дороги не привлекли мое вниманіе, а огромное зданіе, крѣпость или старинное аббатство, которое стоитъ на вершинѣ скалы. Мнѣ казалось что я его видѣла прежде. Я спросила мистрисъ Уарингтонъ что это такое и поблѣднѣла, когда она отвѣтила мнѣ послѣ минутнаго колебанія. "Это наша гора Сенъ-Мишель." Она замѣтила мое волненіе и предложила вернуться домой... Нѣтъ, поѣдемте туда, просила я. Мы обогнули заливъ и проѣхали Маразіонъ.
Пока мы ѣхали отливъ унесъ воду и гора, которая казалась мнѣ островомъ, превратилась въ полуостровъ. Мы прошли по высохшему дну моря тропинкой мокраго песка, по обѣимъ сторонамъ которой вѣковой природою поднимались глыбы камня, покрытыя морскими растеніями и мокрымъ мохомъ. Подходя ближе я еще болѣе была поражена сходствомъ этихъ скалъ, которыя носятъ одно и тоже имя. Тотъ же сѣрый гранитъ, тоже море, тоже зданіе. Сенъ-Мишель Моунтъ у англичанъ былъ прежде монастыремъ, потомъ крѣпостью; но къ счастію человѣчества онъ никогда не былъ государственной тюрьмой. До этой минуты я еще не рѣшила гдѣ я устроюсь, но видъ Моунтъ Сенъ-Мишель Корнвалисъ покончилъ мои колебанія. Эти скалы омытыя тѣмъ же океаномъ, эти мрачныя зданія вѣнчающія ихъ такъ знакомы мнѣ; они мнѣ родные. Но первая крѣпость на землѣ Англіи говоритъ о забвеніи мрачнаго прошлаго; вторая, на нашей землѣ, кажется посылаетъ небу крикъ ужаса и надежды.
Мы въ тотъ же день осмотрѣли домъ, который я хотѣла нанять. Маразіонъ, деревня гдѣ я буду жить, была, какъ говоритъ преданіе, выстроена евреями которые еще задолго до рождества христова, вели тамъ дѣятельную торговлю жестью. Но я не думаю чтобы теперь нашлось тамъ много потомковъ этихъ торговцевъ. Одно имя деревня напоминаетъ о прежнихъ поселенцахъ и это имя мнѣ нравится. Она означаетъ: "горькій Сіонъ." Здѣсь я буду вспоминать о Франціи. Группа новенькихъ домиковъ, нѣкоторые очень изящной англійской архитектуры, построены вдоль берега противъ горы Сенъ-Мишель. Заливъ около горы очень живописенъ, огромная масса воды, въ рамкѣ изъ песковъ и зубчатыхъ гранитныхъ скалъ.
Теперь я хочу описать тебѣ нашъ домъ. На прочность постройки невозможно пожаловаться, потому что онъ выстроенъ изъ гранита, единственнаго камня, который здѣсь водятся въ изобиліи. Рѣзцу трудно пронять его твердыя глыбы, и потому жители Маразіона только обтесываютъ его огромными глыбами и наружныя стѣны домовъ кажутся шероховатыми. Внутреннее расположеніе дома не похоже на наши дома. Здѣсь не только дома стоятъ особнякомъ другъ отъ друга, но и комнаты отдѣлены корридорами. Здѣсь только возможна вполнѣ неприкосновенность частной жизни. Вилла, которую я нанимаю стоитъ на небольшой песчаной возвышенности; я опасалась сначала что она открыта сильнымъ морскимъ вѣтрамъ, но меня увѣряли что вѣтры здѣсь теплые и здоровые. Меблировка комнатъ простая и нравится мнѣ. Я очень удивилась увидѣвъ въ верхнемъ этажѣ двѣ комнаты раздѣленныя корридоромъ, очень простыя, но на солнечной сторонѣ. Изъ оконъ ихъ открывался лучшій видъ на окрестности. Свѣтъ свободно проникаетъ въ комнату сквозь большія чистыя окна, не защищенныя занавѣсами. Снаружи нижнія стекла оконъ защищены желѣзной рѣшеткой. Сердце мое сжалось когда я увидѣла ее. Но это непріятное впечатлѣніе тотчасъ изгладилось, когда я узнала что эти комнаты были дѣтской. Желѣзная рѣшетка у оконъ должна предохранить дѣтей отъ опасности, которымъ они легко подвергаются по незнанію опасноcти и рѣзвости свойственной ихъ возрасту. Эта рѣшетка мѣра предосторожности, а не признакъ тюремнаго заключенія. Въ одной изъ комнатъ дѣти спятъ въ другой играютъ, когда холодъ или дурная погода не позволяютъ выпускать ихъ въ садъ. Мнѣ сказали что такія (nursery) дѣтскія устроены во всѣхъ порядочныхъ англійскихъ домахъ.
Я должна сознаться что это меня удивило. Въ нашихъ парижскихъ домахъ вы найдете необходимыя удобства и роскошь: столовую, салонъ, спальню, кабинетъ для занятій и будуаръ, однимъ словомъ все что нужно для привычекъ дѣловаго человѣка, или великосвѣтской женщины. Одно существо забыто -- ребенокъ.
Принужденный жить жизнью взрослыхъ, проводить и дни и ночи въ одной комнатѣ съ нервной и болѣзненной матерью или съ отцомъ, постоянно занятымъ дѣлами, ребенокъ не можетъ не сдѣлаться для нихъ безпокойнымъ гостемъ, а для себя вѣчно недовольнымъ плѣнникомъ. Какъ ему удержаться отъ искушенія обломать иногда мебель, разорвать книги, разбить фарфоръ? Его живость и убытокъ, который она наноситъ родителямъ навлекаютъ на него постоянные упреки. Его бранятъ, его наказываютъ за то что онъ слишкомъ рѣзовъ, живъ, шумливъ, однимъ словомъ за то что онъ дитя. Часто въ тѣсныхъ квартирахъ для него нѣтъ мѣста и чтобы онъ не мѣшалъ его гонятъ на дворъ, и ты знаешь что такое дворы въ большихъ городахъ, это волчьи ямы безъ луча свѣта. Англичане лучше насъ поняли семейную жизнь. У нихъ новорожденный считается личностью; у него есть своя комната.
Я не сказала еще тебѣ ничего о садѣ: но онъ нравится мнѣ болѣе всего. Нѣтъ ни стѣнъ, ни заборовъ, одна живая изгородь, которая въ іюнѣ покрывается золотыми цвѣтами дрока. Представь себѣ два акра земли покрытые кустами розъ, смородины и другихъ растеній. Песчаная почва и близость моря не позволяютъ рости большимъ деревьямъ. Теперь уже въ травѣ разцвѣтаютъ фіалки, чтоже будетъ черезъ пять или шесть недѣль когда весна вызоветъ всѣ силы этой старой дюны.
Я наняла домъ и переѣду черезъ недѣлю. Мистрисъ Уарингтонъ любезна со мной по прежнему, но мнѣ тяжело среди этой роскоши; я помню что ты въ тюрьмѣ.
Дай мнѣ вѣсточку о себѣ. Перемѣна мѣста улучшила ли твое положеніе, или оно стало еще тяжелѣе? не скрывай ничего отъ меня.
   

IX.
Эразмъ Еленѣ.

8 апрѣля 185...
Твое письмо очень успокоило меня, милая Елена. Въ немъ видны мужество и умѣнье бороться съ собой. Благодарю тебя, ты все та-же дорогая подруга, какою я тебя зналъ. Мнѣ тюрьма, тебѣ изгнаніе и ты честна взяла свою долю жертвы.
Нашъ другъ докторъ Уарингтонъ, далъ тебѣ прекрасной совѣтъ: тишина деревни полезнѣе для тебя шума городовъ. Ты скорѣе среди природы укрѣпишь свои силы которыя, я боюсь, были сильно потрясены нравственными страданіями.
Помни что теперь твой долгъ быть здоровой. Да ты съ этой минуты должна отдавать отчетъ природѣ на тотъ залогъ, который она дала тебѣ. Не удивляйся если я заговорю съ тобой языкомъ физіолога. Не даромъ же я докторъ.
Все что имѣетъ въ себѣ хоть искру жизни подвержено страданію.и измѣненію; слѣдовательно существуютъ болѣзни зародыша. Но какіе причины этихъ болѣзней, въ чемъ состоятъ ихъ признаки. Многіе изъ нихъ ускользаютъ еще отъ науки; но мы имѣемъ положительныя данныя, что въ большинствѣ случаевъ сама женщина бываетъ виновата въ уродливомъ развитіи зародыша. Помнишь ли очаровательную г-жу Д., которая была одержима бѣсомъ баловъ и непропускала ни одного случая танцовать въ парижскихъ салонахъ; она прыгала даже въ ту минуту какъ родила горбатую дочку.
Но съ другой стороны невозможно прослѣдить таинственную связь между чувствами впечатлѣніями женщины и характеромъ таинственнаго существа, которое она скрываетъ въ своемъ организмѣ, которое въ такой тѣсной связи съ ея жизнью, ея органами, ея личностью. Гоббесъ приписывалъ свою чрезмѣрную застѣнчивость продолжительному страху, который вынесла его мать во время своей беременности. Тогда испанская армада плавала около береговъ и навела ужасъ на жителей.
Ты читала "Приключенія Найгеля". Что за жалкій человѣкъ Іаковъ II. Онъ дрожитъ и блѣднѣетъ при видѣ обнаженной сабли. Трусость короля кажется намъ смѣшной, но она должна возбудить въ насъ другое чувство, если справедливо что она была послѣдствіемъ трагическихъ сценъ, которыя видѣла Марія Стюартъ во время своей беременности.
Вопросъ въ томъ до какой степени зародышъ скрытый, въ нервной системѣ женщины ощущаетъ потрясенія этой системы. При настоящемъ состояніи науки еще невозможно дать на него отвѣтъ. Но и одного этого предположенія достаточно для того чтобы мы оберегали ту, которая носитъ въ себѣ другую жизнь отъ всякихъ сильныхъ волненій, тяжелыхъ впечатлѣній, утомленія и лишеній.
Женщина -- форма, въ которую отливается будущее человѣчество, это налагаетъ на нее обязанность беречи здоровье. Ей нужна спокойная, умѣренная жизнь. Но въ томъ свѣтѣ, который почему то принято называть большимъ свѣтомъ, женщины рѣдко имѣютъ мужество отказаться отъ удовольствій, баловъ, спектаклей ради заслуги принести здоровыхъ дѣтей. Какъ жаль что ни за какую цѣну нельзя передать наемницѣ беременность, какъ передается кормленіе грудью, а то богатыя женщины давно стали бы отдавать свои зародыши вынашивать женщинамъ народа.
Тѣ въ свою очередь не имѣютъ ни времени ни средствъ думать о своемъ будущемъ потомствѣ. Я часто видѣлъ какъ многія женщины въ послѣдній періодъ беременности зимой полоскали бѣлье въ ледяной водѣ Сены, таскали тележки или носили на спинѣ тяжести, которые не снесъ бы и носильщикъ на рынкѣ. Что за жалкое человѣчество даетъ намъ нашъ безчеловѣчный общественный бытъ. Все что ослабляетъ женщину ведетъ расу къ вырожденію и если общество хочетъ имѣть здоровыхъ дѣтей, которые будутъ въ послѣдствіи здоровыми людьми, оно должно прежде позаботиться о равномъ распредѣленіи труда и объ обезпеченіи женщины.
   

10 апрѣля 185...
Ты угадала мое намѣреніе, я хочу работать вдали отъ васъ и на сколько позволятъ мои силы для счастія того, кого мы ожидаемъ. Быть можетъ этотъ ребенокъ никогда не будетъ меня знать; быть можетъ онъ упрекнетъ меня когда нибудь, что я пожертвовалъ обязанностями природы для защиты другихъ правъ... Эта мысль тяжела. Но онъ будетъ въ правѣ упрекнуть меня, если я вмѣсто заботъ и попеченій, которыя не могу дать ему, исполню долгъ отца тѣмъ единственнымъ образомъ, который дозволяютъ обстоятельства.
Я буду письмами помогать тебѣ воспитывать нашего ребенка. Во время моего путешествія вокругъ свѣта въ качествѣ корабельнаго доктора, я имѣлъ случай изучить природу человѣка; я видѣлъ его въ разныхъ климатахъ и на разныхъ степеняхъ общественности; и я буду въ состояніи изъ своихъ воспоминаній и размышленій составить систему воспитанія, основанную на законахъ природы и исторіи.
Будемъ работать вмѣстѣ. Я буду записывать для тебя мои идеи, ты мнѣ передавай свои. Твои письма будутъ говорить мнѣ о немъ и ты скажешь ему что я живу. Мнѣ нечего бояться будущаго. Первое воспитаніе ребенку дается матерью и съ твоимъ умомъ и сердцемъ ты вполнѣ способна исполнить эту задачу, позже мы увидимъ.
Опредѣлимъ прежде всего цѣль, къ которой мы должны направить наши усилія. Я не знаю никакой формы, въ которую отливать геніевъ; или по крайней мѣрѣ, эта форма не въ рукахъ воспитателей: она въ рукахъ природы. Если наше дитя мальчикъ мы должны стремиться не къ тому чтобы сдѣлать изъ него великаго человѣка, но свободнаго человѣка.
   

X.
Елена Еразму.

15 апрѣля 185...
Я устроилась совершенно. Купидонъ и Жоржіа, наши черные слуги, остававшіеся во Франціи, чтобы укладывать вещи, пріѣхали сегодня поутру съ пароходомъ. Они устроились въ маленькой бесѣдкѣ, которая примыкаетъ къ дому со стороны сада. Добрый негръ уже сдѣлалъ множество плановъ. Онъ хочетъ вскопать садъ, сѣять, прививать, сажать и пр. и пр. Не моя вина будетъ, если нашъ садъ не принесетъ лучшіе плоды и овощи въ цѣлой деревнѣ, говоритъ Купидонъ. Онъ не забылъ, что обработывалъ землю когда быль рабомъ и нетерпѣливо хочетъ работать изъ благодарности, тогда какъ прежде работалъ изъ подъ кнута. "Я буду въ сто разъ лучше работать теперь, какъ у меня нѣтъ господина", повторяетъ Купидонъ.
Съ сожалѣнію я должна сознаться, что жителямъ Маразіона трудно согласить имя бога любви съ толстыми губами, плоскимъ носомъ и черной кожей. Мнѣ кажется это имя было дано ему въ насмѣшку его прежними господами, но я не рѣшаюсь посовѣтовать ему перемѣнить имя; это значило бы сказать ему что онъ безобразенъ или что европейцы не способны отдать должную справедливость африканскому типу.
Я живу въ полнѣйшемъ уединеніи и вижусь единственно съ мистрисъ Уарингтонъ и ея семействомъ, гдѣ я иногда встрѣчаю дамъ Пензенса, или сосѣднихъ деревень. Меня всего болѣе поражаетъ въ англичанкахъ умѣнье воспитывать дѣтей и я учусь у нихъ обязанностямъ матери.
Жители Корнваллиса не принадлежатъ къ англо-саксонской расѣ; они нроисходятъ, какъ говорятъ, отъ племени кельтовъ. Я нахожу что они цвѣтомъ волосъ и чертами лица очень похожи на нашихъ бретонцевъ. Впрочемъ здѣсь есть нѣсколько англійскихъ семействъ, которыя давно поселились здѣсь и если не смѣшались кровью, за то переняли многіе обычаи и отчасти нравы побѣжденнаго народа.
Представь что въ Англіи не знаютъ обыкновенія пеленать новорожденныхъ. Англичанки въ насмѣшку увѣряютъ что мы нарочно сажаемъ нашихъ дѣтей въ узкіе мѣшки, чтобы ихъ удобнѣе повѣсить на гвоздь въ стѣнѣ и такимъ образомъ избавить себя отъ лишнихъ хлопотъ, которые они надѣлали бы намъ, еслибы ихъ члены оставались свободными. Дѣти нашихъ сосѣдей пользуются полною свободой движеній. Въ своей длинной фланелевой блузѣ ребенокъ полный господинъ своихъ движеній въ тѣхъ умѣренныхъ границахъ, которыя отмѣрила ему природа. Я признаюсь тебѣ что мнѣ это очень нравися; мнѣ всегда жаль било видѣть эти маленькія созданія сжатыми, укутанными, ушпиленными въ своихъ пеленкахъ, какъ муміи въ своихъ повязкахъ изъ папируса.
Англійскіе доктора точно также осуждаютъ систему помочей, тростниковыхъ ходуль и машинокъ на колесахъ, которые помогаютъ ребенку ходить. Это вѣрное средство изуродоватъ дѣтямъ грудь и скривить ноги, утверждаютъ они, потому что вся тяжесть тѣла надаетъ на пятки. Докторъ Уарингтонъ идетъ далѣе. "Нужно пріучить ребенка чтобы во всемъ, что онъ дѣлаетъ, было побужденіе его собственной воли. Поддерживая его искуственными способами, когда онъ не въ состояніи еще держаться на ногахъ вы даете ему ложное понятіе о его силахъ. Онъ будетъ воображать что онъ идетъ, когда идетъ машина; и это вредное самообольщеніе онъ перенесетъ въ послѣдствіи на другія роды дѣятельности".
Здѣсь дѣти учатся двигаться сами, оставленные на свободѣ они катаются и ползаютъ по разостланному на полу коврѣ. Мало по малу развиваютъ въ себѣ силы на столько чтобы встать на ноги, потомъ рѣшаются сдѣлать нѣсколько шаговъ, держась за мебель, которая у нихъ подъ рукой. Если нетвердыя ноги измѣнятъ и ребенокъ покачнется, то руки матери всегда готовы подхватить его.
Эта метода воспитанія предоставлять все природѣ, т. е., не стѣснять ничѣмъ свободу движеній ребенка, еще болѣе распространена въ Америкѣ, чѣмъ въ Англіи. Мнѣ разсказывали но этому поводу какъ одинъ путешественникъ англичанинъ увидѣлъ въ Америкѣ мальчика лѣтъ двухъ или трехъ, который ползъ на четверенькахъ по сломанному мосту надъ быстрымъ ревѣвшимъ ручьемъ. Испуганный опасностью грозившей маленькому смѣльчаку, англичанинъ пошелъ къ матери, которая стирала бѣлье внизу у ручья. На всѣ увѣщанія англичанина она отвѣчала безъ малѣйшаго признака безпокойства, что ребенокъ привыкъ управляться самъ собой безъ присмотра и что еслибы она теперь кинулась къ нему на помощь со всѣми признаками тревоги и страха, то ребенокъ навѣрно потерялъ бы голову, и упалъ въ воду. Путешественникъ долженъ былъ удовольствоваться тѣмъ, что смотрѣлъ съ берега на мальчугана, который преблагополучно выпутался изъ своего опаснаго положенія.
Я ни за что въ мірѣ не хотѣла бы чтобы мой ребенокъ когда-нибудь подвергся этой опасности; но мнѣ кажется что эта женщина не была совершенно неправа. Она лучше насъ понимала истинныя обязанности матери. Не этому ли обращенію съ дѣтьми съ первыхъ годовъ ихъ жизни, слѣдуетъ предписать предпріимчивый и независимый духъ сѣверныхъ американцевъ?
Но что же дѣлать чтобы предохранить ребенка отъ паденій и ушибовъ? Англичанки предохраняютъ дѣтей постояннымъ заботливымъ надзоромъ -- но ничѣмъ болѣе. Онѣ только издали слѣдятъ за нимъ и утверждаютъ что чѣмъ болѣе водить ребенка за руку -- тѣмъ хуже. Чѣмъ менѣе ребенокъ чувствуетъ что его оберегаютъ, тѣмъ болѣе пріучается оберегать самъ себя. Необходимо съ первыхъ годовъ пріучать его находить защиту и опору въ собственныхъ силахъ, а не въ разныхъ стѣснительныхъ мѣрахъ, результатъ которыхъ болѣе или менѣе сомнителенъ. Англійскій ребенокъ, съ голой головой, голыми руками, голыми ногами, смотритъ маленькимъ геркулесомъ и если ему не пришлось задавить змѣй въ своей колыбели то единственно потому что ихъ болѣе не водится на островѣ, въ этомъ ручается его смѣлый взглядъ. Гдѣ найдете вы болѣе чистую кровь и болѣе здоровое и сильное молодое поколѣніе. Здѣсь уродливость необычайно рѣдкое явленіе. Представь я еще до сихъ поръ не встрѣтила ни одного горбатаго. Это поразительная красота расы всего сильнѣе говоритъ въ пользу системы свободы, на которой основано воспитаніе вашихъ сосѣдей.
Колыбель, другая необходимая принадлежность нашей домашней жизни, почти неизвѣстна по ту сторону пролива. У англичанъ для новорожденныхъ есть кроватки, но ихъ нельзя качать какъ наши, легкимъ движеніемъ руки. Всѣ англичане безъ исключенія осуждаютъ обыкновеніе укачивать дѣтей. "Это вѣрное средство пріучить ихъ не смыкать глазъ безъ разныхъ искуственныхъ средствъ", говорятъ они. Мы ихъ учимъ укачиваньемъ требовать отъ другихъ того, что они должны ожидать отъ самихъ себя и отъ природы. Наконецъ спѣша угомонить дѣтей мы не думаемъ о вліяніи, которое произведетъ на ихъ характеръ эта неумѣстная и вредная услужливость. Какъ ни бѣдны и неясны ощущенія новорожденнаго въ немъ все таки хватитъ хитрости на то чтобы воспользоваться выгодами своей слабости и снисходительности окружающихъ ихъ людей. Сколько есть людей, которымъ только и нужно чтобы ихъ укачивали всю жизнь. Полубодрствующіе, полусонные они отдаются теченію жизни; они убаюкиваютъ себя снами и мечтами вмѣсто того чтобы опоясать свои чресла для дѣла и борьбы".
Эти слова очень смахиваютъ на проповѣдь: но такъ буквально выражалась одна серьезная матрона пріятельница мистрисъ Уарингтонъ, которую та не даромъ считаетъ авторитетомъ въ дѣлѣ breeding. Умѣть воспитывать дѣтей, главная наука женщинъ Англіи.
Неужели это предубѣжденіе съ моей стороны въ пользу англійскихъ порядковъ, но мнѣ показалось что новорожденные гораздо менѣе плачутъ въ Англіи чѣмъ у насъ. Но это весьма естественно. Плачь ребенка выраженіе его страданія. Свобода которой онъ пользуется, гигіеническія условія, въ которыхъ его ростятъ, хорошая питательная пища, все разсчитано на то, чтобы сохранить его здоровье. Англичане употребили много денегъ и трудовъ на улучшеніе разныхъ народъ животныхъ. Нигдѣ не найти такихъ красивыхъ и сильныхъ лошадей и собакъ какъ въ Англіи? Неужели они пренебрегли бы физическимъ воспитаніемъ человѣка.
Вообще англичанки сами кормятъ своихъ дѣтей. Королева сама подала имъ примѣръ. Оттого и англійское слово nurse не имѣетъ на англійскомъ языкѣ значенія слова кормилицы, оно означаетъ просто женщину, которая няньчаетъ ребенка. Вотъ отчего англійскія nurse дѣлятся на два совершенно отдѣльныя класса: (dry nurses) въ буквальномъ переводѣ сухія няньки и (wet nurses) или сырыя т. е. которыя кормятъ ребенка: но число послѣднихъ несравненно меньше, чѣмъ у насъ и ихъ берутъ только въ крайнемъ случаѣ когда мать не въ состояніи по болѣзни сама кормить ребенка. Но и тогда большая часть англичанокъ предпочитаетъ выкормить своего ребенка рожкомъ, чѣмъ довѣрить его наемницѣ. Насъ упрекаютъ, и совершенно справедливо, въ непростительной небрежности въ этомъ отношеніи. Сколько француженокъ и очень порядочныхъ поручаютъ то, что должно бы имъ быть дороже всего въ мірѣ -- своего ребенка, грубымъ и грязнымъ крестьянкамъ, которыхъ онѣ не подпустили бы къ себѣ какъ горничныхъ.
Въ Англіи чистота первое основаніе дѣтской гигіены и во многихъ семействахъ, даже самыхъ бѣдныхъ купаютъ дѣтей каждое утро.
Здѣсь, какъ и вездѣ, доктора громко возстаютъ противъ корсетa и ихъ также мало слушаютъ. Китаянки уродуютъ свои ноги, мы уродуемъ нашъ станъ: такъ повелѣваетъ обычай, или лучше сказать мода. Но надо сознаться, что англичанки гораздо менѣе насъ, стараются скрывать беременность. Онѣ гордятся ею, беременная женщина, по удачному сравненію одной изъ нихъ, -- это дерево со своимъ плодомъ.
Въ наши счастливые дни, когда я опираясь на твою руку, гуляла по Тюльери или Люксамбургу, мы съ тобой не разъ сожалѣли объ участи несчастныхъ маленькихъ мучениковъ моды, которыхъ водятъ гулять съ такими церемоніями. Передъ прогулкой няньки рядятъ ихъ съ головы до ногъ "чтобы они дѣлали честь своей семьѣ" Что же выходитъ изъ этого. Наряженный ребенокъ уже не ребенокъ: онъ гуляетъ не для собственнаго удовольствія, но для удовольствія другихъ. Если малютка захочетъ копать землю руками, если вѣтеръ растреплетъ его красиво расчесанные кудри, ему тотчасъ дѣлаютъ выговоры за непослушаніе, за испачканное платье. Цѣль этой прогулки не удовольствіе и здоровье ребенка, а выводка его на показъ. Ребенка водятъ гулять не для того чтобы онъ порадовался солнечному свѣту, свѣжему воздуху, разправилъ свои члены и укрѣпилъ здоровье движеніемъ, а для того чтобы онъ чисто прошелся какъ нарядная кукла на пружинахъ и унизилъ тщеславіе другихъ женщинъ. О еслибы г-жа N или г-жа X могла видѣть ее, она лопнула бы отъ зависти, думаетъ про себя счастливая мать маленькой дѣвочки въ шелковомъ платьѣ выложенномъ кружевами.
И въ Англіи наряжаютъ дѣтей съ непозволительной роскошью, но рѣдко и то по воскресеньямъ. Дѣти, которые воспитываются въ деревнѣ, какъ дѣти мистрисъ Уарингтонъ, никогда не просятся никуда въ продолженіи недѣли. Они пользуются полной свободой играть въ саду на солнцѣ; дѣвочки въ короткихъ простенькихъ платьяхъ, мальчики въ легкихъ шерстяныхъ блузахъ. Англичане тщательно избѣгаютъ всякаго вмѣшательства въ игры дѣтей. У насъ манія управлять всѣмъ такъ сильна, что мы хотимъ управлять и распоряжаться даже играми дѣтей.
Помнишь ли когда мы были съ тобой въ салонѣ г-жи С. и когда наслѣдникъ этой фамиліи, малютка лѣтъ пяти или четырехъ вошелъ въ комнату съ самымъ недовольнымъ видомъ и, подойдя къ матери, спросилъ: "мамаша, что мнѣ дѣлать чтобы мнѣ было весело?" Я и до сихъ поръ помню, какъ ты удивился и шутилъ надъ этимъ ребенкомъ, уже скучавшимъ своей маленькой жизнью. У бѣднаго малютки была гувернантка, которой платили очень дорого, и его немедля отправили къ ней, такъ какъ ея прямая обязанность была забавлять его, но по всему видно было, что она очень скучала этой обязанностью.
Въ нѣкоторыхъ англійскихъ семьяхъ, тоже держатъ гувернантокъ, но сколько я могла судить, онѣ управляютъ своимъ маленькимъ міромъ, такъ же какъ англійская королева своимъ народомъ. Я хочу сказать что вліяніе ихъ равняется нулю, по крайней мѣрѣ надъ забавами дѣтей. Англичане уважаютъ свободу дѣтскихъ игръ на основаніи слѣдующихъ вполнѣ разумныхъ соображеній. Взрослые, говорятъ они, вмѣшиваясь въ игры дѣтей, всегда навязываютъ имъ свои вкусы и желанія, вмѣсто того, чтобы соображаться съ возрастомъ и потребностями дѣтей. Такимъ образомъ ребенка лишаютъ голоса, въ такомъ вопросѣ, рѣшать который составляетъ его не отъемлемое право, тѣмъ болѣе, что права его и безъ того очень ограничены. Другой болѣе важный доводъ, который приводятъ англичане противъ вмѣшательства взрослыхъ -- тотъ, что это вмѣшательство подавляетъ въ ребенкѣ всякую иниціативу. Вмѣсто его собственныхъ побужденій, ему навязывются чужія; плохое средство для развитія его самостоятельности. Живой здоровый ребенокъ всегда найдетъ средства забавлять себя и этимъ онъ пріучается не зависѣть отъ другихъ для своего развлеченія. Привычка съ тому, чтобы другіе занимали ихъ, создали старинныхъ, вѣчно скучавшихъ королей, которымъ нуженъ былъ цѣлый дворъ потѣшниковъ и шутовъ, чтобы забавлять ихъ.
Для тѣхъ кто привыкъ къ нашимъ французскимъ обычаямъ и въ первый разъ бываетъ въ Англіи, семейная жизнь англичанъ поражаетъ съ перваго взгляда сдержанностью и холодностью. Англійскія малютки, которыхъ несравненно менѣе ласкаютъ и захваливаютъ чѣмъ вашихъ, тоже несравненно менѣе привѣтливы и разговорчивы съ посторонними. Эта наружная холодность есть ли свойство народнаго характера, или только слѣдствіе разсчитанной системы воспитанія? Англичанка, которая дала мнѣ всѣ нужныя свѣдѣнія о воспитаніи дѣтей, говоритъ что англичане избѣгаютъ лишней угодливости и ласокъ въ отношеніи дѣтей для того, чтобы не пріучить ихъ къ лишнимъ и пустымъ требованіямъ. У насъ обращаются съ ребенкомъ какъ съ женщиной; и того и другую учатъ не столько любить, сколько заставлять другихъ любить себя. Это обращеніе дѣлаетъ изъ женщинъ эгоистокъ, изъ дѣтей -- баловней. Любовь вызываетъ любовь; но ласки и лесть развиваютъ только эгоизмъ и тщеславіе. Ребенокъ за которымъ ухаживаютъ, начинаетъ воображать, что все въ мірѣ существуетъ для него, а онъ никому ничѣмъ не обязанъ.
Посылаю тебѣ на удачу свои замѣтки, потому, что онѣ пригодятся тебѣ для твоихъ занятій,
P. S. Какъ мы назовемъ нашего ребенка.

10

XI.
Эразмъ Еленѣ.

21 апрѣля 185...
Ты права, моя милая: образъ нашего воспитанія нелѣпъ и смѣшонъ. Но онъ вполнѣ согласуется съ нашими нравами и нашими политическими учрежденіями. Надо крѣпко сдавливать пеленками существо, которое впослѣдствіи будутъ связывать всевозможныя постановленія и приказы. У насъ еще нѣтъ недостатка помочей для всѣхъ возрастовъ. Вѣроятно безъ нихъ мы были бы не въ состояніи ходить; и насъ учатъ ходить по прямой дорогѣ, туда, куда насъ ведутъ. Мудрая предусмотрительность отняла у насъ съ перваго шага нашего всякую увѣренность въ себѣ и пріучила насъ зависѣть во всемъ отъ системы покровительства и опеки. Молодежь наша ростетъ, учится, развивается подъ постоянной неусыпной опекой и приготовляется жить подъ не менѣе неусыпной опекой полиціи. Превосходная система! Всѣ части ея заковываются одна въ другую, какъ звенья цѣпи. Заковываются это настоящее слово.
Послѣ того что ты мнѣ писала о воспитаніи, которое англичане даютъ дѣтямъ -- мнѣ понятна Англія. Она обязана своими свободными учрежденіями искуству воспитывать свободныхъ людей. Мы французы надѣемся слишкомъ много на обстоятельства и слишкомъ мало на свои силы. Сказать ли тебѣ? Мы не французы, мы евреи, потому что мы постоянно ждемъ Мессію въ формѣ спасающаго правительства,
Я не отрицаю важность измѣненія формы государственной жизни, я не былъ бы тамъ, гдѣ я теперь, если бы былъ индиферентомъ въ политикѣ. Но чѣмъ болѣе я думаю объ этомъ предметѣ, тѣмъ болѣе прихожу къ убѣжденію, что царство свободы въ насъ самомъ и что надо его крѣпко основать въ умахъ отдѣльныхъ личностей, если мы хотимъ основать его въ цѣломъ народѣ.
   

1 мая 185...
Ты спрашиваешь меня какое дать имя нашему ребенку? Если это мальчикъ, назови его Эмилемъ въ память книги, которой ты такъ восхищалась, когда мы съ тобой читали ее по вечерамъ.
Съ нѣкотораго времени между нашими умниками вошло въ моду съ пренебреженіемъ относиться къ Ж. Ж. Руссо. Пожалѣемъ тѣхъ, которые бросаютъ камни на могилу великаго писателя. Въ то время когда другіе мыслители его вѣка, обращались къ мущинамъ, чтобы преобразовать общество, онъ обратился къ матерямъ и дѣтямъ Это било вдохновеніе генія. Но если мы исключимъ краснорѣчивыя страницы, горячихъ упрековъ возмущенной совѣсти честнаго гражданина, восторженныхъ похвалъ добродѣтели и диѳирамбы деиста при рядѣ красотъ природы, что останется намъ въ Эмилѣ? Вся система воспитанія автора сводится на это: слѣдовать указаніямъ природы и говорить разуму ребенка. Но природа, если мы будемъ рабски слѣдовать ей, сдѣлаетъ изъ ребенка дикаря. Дикарь былъ идеаломъ философа, правда идеальный дикарь, потому что отвергая ученіе откровенія, Жанъ-Жакъ вѣрилъ по своему въ совершенство человѣческой природы. Что касается разума, то можно написать много прекрасныхъ вещей въ честь его и я нисколько не удивляюсь, что въ XVIII вѣкѣ ему воздвигли алтари. Но изо всѣхъ человѣческихъ способностей, разумъ всего менѣе развитъ въ первомъ періодѣ дѣтства; какъ же можно разсчитывать на эту еще дремлющую силу, чтобы внушить ребенку идею добра?
Знаешь ли чѣмъ всего болѣе послужилъ Руссо дѣлу воспитанія? Подготовивъ французскую революцію.
У какъ слишкомъ мало цѣнятъ перемѣны, которыя произвела эта великая эпоха въ бытѣ семьи. Она незамѣтно для всѣхъ, но значительно смягчила родительскую власть. Историки вообще очень мало замѣчаютъ прогрессъ нравовъ и семейнаго быта. Люди 89 и 92 почти не сознавали измѣненія, которыя внесла общественная реформа въ семью. Никто не замѣчаетъ то, что дѣлается всѣми. Чтобы прослѣдить это измѣненія, надо обратиться къ мемуарамъ конца XVII и начала ХVIII столѣтія. Въ нихъ мы увидимъ до чего чопорны и сухи были скованныя аристократическими церемоніями, отношенія мужа и жены, матери и дѣтей. Я говорю только о нашихъ дворянскихъ семьяхъ; жизнь другихъ неизвѣстна намъ, но вѣроятно онѣ болѣе или менѣе слѣдовали примѣру аристократіи и двора. Семья управлялась заповѣдью: "Чти отца твоего и мать твою" и строго держались ея буквы. Моисей не прибавилъ что ихъ надо любить.
Жена называла своего мужа monsieur, онъ ее звалъ madame. Привычка звать другъ друга по имени, которая придаетъ столько прелести семейнымъ отношеніямъ была неизвѣстна, по крайней мѣрѣ въ присутствіи постороннихъ. Революція ввела въ семью обычай говорить ты. Она уничтожила различіе между старшимъ и младшими дѣтьми и подрѣзала въ корнѣ соціальное неравенство. Она подняла достоинство женщины и упрочила союзъ истиннаго брака. Домашній очагъ силою обстоятельствъ сдѣлался эхомъ форума. Отношенія мужа и жены сдѣлались болѣе свободны и человѣчны. Съ другой стороны до 89 года ребенокъ принадлежалъ болѣе церкви чѣмъ семьѣ. Домашняя жизнь походила своей холодной обрядностью на монастырскую, среди которой большею частью воспитывалась мать. Неужели до революціи родители не любили своихъ дѣтей? Я не говорю этого; но революція освободивъ человѣка освободила и его привязанности. Причиной всѣхъ великихъ переворотовъ земли былъ огонь; причиной всѣхъ великихъ переворотовъ человѣчества бываетъ любовь.
Такъ было и всегда. Начиная съ Индіи, гдѣ ребенокъ только отпрыскъ дерева кастъ, съ Рима, гдѣ отецъ имѣлъ право надъ жизнью и смертью ребенка, до современныхъ обществъ, гдѣ ребенокъ почти личность, семья во всѣхъ своихъ измѣненіяхъ слѣдовала за прогрессомъ свободы. Вслѣдъ за преобразованіемъ государства преобразовалась и идея родительской власти.
Единственныя революціи, которыя остались жить въ исторіи и принесли прочныя результаты были тѣ, которыя захватили въ свои руки воспитаніе. Реформація оттого такъ прочно утвердилась въ Англіи, Германіи, Швейцаріи, Голландіи что въ этихъ странахъ протестантизмъ. учреждалъ школы и завѣдуетъ ними до сихъ поръ. Французская революція не успѣла заняться школами. Она наскоро, среди общественныхъ бурь, набросала превосходный планъ народнаго образованія; но вихрь, событій не позволилъ ей привесть его въ исполненіе.
Энтузіазмъ великихъ идей свободы успѣлъ уже значительно охладѣть, когда приступили къ основанію настоящей системы народнаго воспитанія. Идеи диктаторства сильной личной власти, деспотизма носились въ воздухѣ. Власть сдѣлалась школьнымъ учителемъ, какъ была уже первосвященникомъ, главнымъ милостынераздавателемъ главнымъ законодателемъ, главнымъ военачальникомъ, словомъ главнымъ во всемъ. Отъ этого бога, вышедшаго изъ мертваго механизма потребовали чтобы онъ просвѣщалъ народъ, фабриковалъ ученыхъ и полу-ученыхъ. Первоначальное образованіе, образованіе среднихъ училищъ и образованіе на всѣхъ его ступеняхъ было заковано регламентаціей. Я не думаю осуждать государство за основаніе школъ, но я плохо вѣрю въ его способность воспитывать свободныхъ людей. Это не его дѣло. Въ обществѣ, какъ и въ организмѣ, каждый органъ: имѣетъ свою функцію, которую невозможно мѣнять по произволу.
Мы постоянно слышимъ, что невѣжество одно изъ главныхъ препятствій для развитія свободы, и я вѣрю этому. Но при этомъ обыкновенно прибавляютъ: "Пусть правительство декретируетъ намъ даровое и обязательное обученіе и все пойдетъ хорошо. Такъ ли? Тѣмъ, которые считаютъ механизмъ обученія приведенный въ движеніе рукою власти отличнымъ средствомъ для развитія и цивилизаціи народа, не мѣшало бы припомнить примѣръ Китая. Тамъ почти каждый подданный умѣетъ читать и писать. Школъ, экзаменовъ, лицеевъ не перечесть; книгопечатаніе, самое революціонное изо всѣхъ искуствъ было изобрѣтено китайцами за пятьсотъ лѣтъ до изобрѣтенія его въ Европѣ; и какія же мы видимъ послѣдствія? Обученіе, которое даетъ власть щедрой рукой, книги разрѣшенныя ею только заковали жизнь народа въ неподвижныя формы.
Тоже самое будетъ со всѣми народами, гдѣ власть возьметъ на себя всю заботу приготовлять гражданъ для государства. Я могу назвать тебѣ не одинъ народъ въ Европѣ, который не далеко ушелъ въ этомъ отношеніи отъ отечества мандариновъ. Вслѣдствіе вмѣшательства гражданской и духовной власти воспитаніе съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе прививаетъ народу притупляющее пассивное повиновеніе. Педагогъ въ такомъ случаѣ оборотная старика тирана, и я не удивляюсь ни мало что изгнанный съ трона Діонисій сдѣлался школьнымъ учителемъ.
Ошибочно думаютъ, что абсолютныя правительства ради собственныхъ выгодъ враги народнаго образованія. Чего имъ бояться распространенія въ массѣ извѣстныхъ познаній, которыя они могутъ опредѣлять и урѣзывать по произволу. Какъ будто не они держатъ въ рукахъ своихъ всѣ нити системы, какъ будто не они утверждаютъ методы преподаванія, выбирая нарочно тѣ, которыя всего болѣе могутъ утвердить въ умахъ принципъ власти. Добровольное порабощеніе -- вотъ паденіе, котораго я всего болѣе опасаюсь для народа. Цѣпи сковывающія члены раба могутъ упасть при первомъ потрясеніи (мы видали примѣры въ исторіи); но ливрея крѣпко держится на спинахъ лакеевъ. Народъ погибъ, когда его выучили подчиняться произволу изъ выгодъ, изъ честолюбія или изъ убѣжденія.
Система воспитанія основанная на авторитетѣ власти держится исключительно подавленіемъ личности. Слова учителя законъ. Отъ воспитанниковъ не требуется ни самостоятельной работы мысли, ни самостоятельности поступковъ; они должны дѣлать то что имъ приказываютъ. Дѣтство это мягкая глина, изъ которой лѣпятъ безпрекословныхъ слугъ правительству. До другаго дѣда нѣтъ. Тѣмъ лучше, если при такой системѣ школа дѣлается разсадникомъ посредственностей. Народъ превращенный въ стадо барановъ удобнѣе гнать.
У насъ во главѣ образованія націи стоятъ нѣсколько либеральныхъ и просвѣщенныхъ людей. Университетъ нашъ имѣетъ ту неоцѣненную заслугу въ глазахъ мыслителей, что онъ обновился французской революціей, и не можетъ, чтобы онъ ни дѣлалъ, отречься отъ своего происхожденія. Университетъ нашъ единственный оплотъ отъ доктрины к захватовъ клерикаловъ. Великіе и свободные умы выходятъ ежегодно изъ факультетовъ университета и нашихъ коллегій. Правительство можетъ предписать законы преподаванія, но оно не можетъ уничтожить вліяніе философіи, идей 89 года и другихъ вліяній, которыя на зло всѣмъ регламентаціямъ дѣйствуютъ на впечатлительные умы молодежи. Система педагогіи, основанная на нашихъ нравахъ, обычаяхъ и предразсудкахъ только задерживаетъ напрасно то, что она не въ силахъ будетъ отвратить.
Домашнее воспитаніе у насъ ведется еще хуже чѣмъ общественное. Едва успѣетъ новорожденный войти въ жизнь какъ мы спѣшимъ уже согнуть его по требованію нашей рутины. Его начинаютъ учить и сообщаютъ познанія въ эмпирическомъ порядкѣ; кто потрудился распредѣлить этотъ порядокъ сообразно съ свойствами его природы? Болѣе полувѣка прошло съ тѣхъ поръ какъ мы приняли новые методы въ естественныхъ наукахъ, въ политической экономіи, въ исторіи, философіи, литературѣ, критикѣ, во всемъ исключая воспитанія дѣтей. Тогда какъ слѣдовало начать съ него.
Прежде всего я хочу, чтобы даже въ ребенкѣ уважали человѣческую личность.
Когда мнѣ приходилось слушать рѣчи моралистовъ и государственныхъ людей противъ коммунизма, этой нелѣпой, возмутительной, безбожной доктрины, я всегда съ удивленіемъ замѣчалъ, входя въ наши школы и лицеи, слѣды того же коммунизма. Однообразіе громадныхъ достроекъ, однообразіе методы, дисциплины, все разчитано на то чтобы загонять и тѣло и умъ въ казармы. Египтяне, какъ говоритъ преданіе, изобрѣли печи для высиживанія цыплятъ, мы изобрѣли такія же печи для воспитанниковъ. Способности, которыя всего болѣе развиваются отъ этой искуственной теплоты -- память и подражательность -- далеко не высшія способности ума. Въ этихъ школахъ повидимому задались цѣлью обезличить человѣка и сдѣлать его похожаго на всѣхъ какъ стертыя монеты. И еще находятся люди, которые утверждаютъ, что это неизбѣжное слѣдствіе нашихъ демократическихъ тенденцій. Какимъ нелѣпымъ силлогизмомъ приравниваютъ однообразіе познаній, талантовъ, умовъ къ равенству правъ всѣхъ гражданъ? Граждане Соединенныхъ Штатовъ, которые гораздо дальше насъ ушли на пути демократіи, въ тоже время довели до высшей степени энергическое развитіе личности -- этотъ корень свободы.
Каждый молодой человѣкъ будетъ въ состояніи если захочетъ выучиться самъ тому, чему его плохо выучили или вовсе не выучили въ школѣ и коллегіи; мы всѣ это дѣлали по окончаніи курса. Но кто изъ нихъ будетъ въ состояніи порвать цѣпь привычекъ, въ которыя его заковали съ первыхъ лѣтъ жизни? Какимъ образомъ сдѣлается онъ способнымъ управлять собой, по выходѣ изъ школы, когда постоянно каждый поступокъ его былъ до этого времени подъ строжайшимъ контролемъ. Къ чему говорить о свободной волѣ, когда юношу пріучили видѣть совѣсть не въ собственномъ сознаніи, а въ рукахъ начальства. Вотъ чего я всего болѣе боюсь для нашей молодежи. Пускай разсказываютъ намъ о примѣрахъ знаменитыхъ людей, дѣтство которыхъ было подчинено той же системѣ надзора и принужденія, и которые несмотря на то сдѣлались тѣмъ чѣмъ были; Вольтеръ былъ воспитанъ іезуитами и наши титаны 89 года вышли изъ рукъ духовенства. Эти примѣры не доказываютъ ничего, и тѣ которыя приводятъ ихъ забываютъ постоянно, что говорятъ объ исключительныхъ личностяхъ. Я же имѣю въ виду не исключенія, но массы, и спрашиваю какое вліяніе должны имѣть эти системы на обыкновенные характеры и способности. Повѣрь мнѣ далеко не у каждаго хватитъ силы отстоять свои независимость и самостоятельность, когда онъ былъ годами пріученъ подчиняться чужой волѣ.
Ты часто встрѣчала въ свѣтѣ молодыхъ людей, которые считаются образованными по его понятіямъ; скажи мнѣ многіе ли изъ нихъ отличались независимостью и смѣлостью ума. Развѣ всѣ они не возставали съ иронической усмѣшкой, противъ нововведеній и перемѣнъ, которыя положили бы конецъ ихъ честолюбивымъ разсчетамъ и видамъ. Они равнодушно вѣрятъ всему, что освящено временамъ и подтвержденіемъ большинства, потому что имъ все равно, вѣрить или не вѣрить. Что имъ за дѣло до истины, или лжи, до справедливости или неправды, лишь бы имъ удалось достигнуть своихъ цѣлей. Вполнѣ довольные своей посредственностью, которую они прикрываютъ самоувѣреннымъ видомъ, они издѣваются надъ побѣжденными, надъ самоотверженіемъ, надъ совѣстью вѣрной себѣ. Легковѣсные, съ дешевенькимъ остроуміемъ, тщеславные и изворотливые, они какъ нельзя лучше умѣютъ примѣняться къ существующему порядку. Съ скуднымъ запасомъ поверхностныхъ возваній, они кажутся людьми всезнающими. Общество для нихъ обширное поприще, на которомъ они стараются наперерывъ добиться перваго приза, или по крайней мѣрѣ похвальнаго листа. На этой сценѣ личное достоинство играетъ одну изъ послѣднихъ ролей. Произволъ раздаетъ награды, интрига удостоивается ихъ. Нечего удивляться тому рвенію, съ какимъ ваша образованная молодежь переходитъ изъ школьной дисциплины подъ опеку правительства.
Если ты захочешь исполнить мое желаніе, мы не воспитаемъ нашего ребенка по жалкой рутинѣ называемой воспитаніемъ. Можетъ быть мы сдѣлаемъ лучше чѣмъ другіе, можетъ быть хуже. Но во всякомъ случаѣ мы поступимъ по совѣсти.
   

XII.
Елена Эразму.

8 мая 185...
Я много думала о твоемъ письмѣ, милый Эразмъ, и мнѣ пришла счастливая мысль; но прежде я разскажу тебѣ какъ она пришла.
Докторъ Уарингтонъ пробылъ два дня въ своей семьѣ и предписалъ мнѣ діэту особаго рода. Впрочемъ эта діэта очень обыкновенна для всѣхъ англичанокъ, когда они находятся въ такъ называемомъ интересномъ положеніи, онъ совѣтовалъ мнѣ дѣлать поболѣе движенія, гулять. "Воздерживайтесь, сказалъ онъ, отъ раздражающаго вреднаго чтенія, отъ романовъ съ неестественными и сильными страстями. Греки были мудрѣе насъ. Они окружали своихъ женщинъ во время беременности статуями и картинами великихъ художниковъ. Я, разумѣется, не стану утверждать, что гречанки вслѣдствіе этой мѣры рождали красивыхъ дѣтей. Но я не вижу причины почему произведенія искуства, производя въ хорошо организованныхъ натурахъ пріятное впечатлѣніе, не могутъ этимъ самымъ способствовать поддержанію здоровья. Многія изъ нашихъ леди предаются въ періодъ беременности, какой то мечтательной праздности. Умъ ихъ не занятый ничѣмъ дѣльнымъ, гоняется за призраками и фантазіями. Вы любите природу, гуляйте чтобы любоваться красивой мѣстностью; создайте себѣ постоянныя занятія и для рукъ и для ума".
Я нашла его совѣты очень дѣльными, и на другой же день отправилась гулять, распорядившись дома по хозяйству. Вмѣсто того, чтобы идти какъ всегда вдоль залива до горы Сенъ-Мишель, я пошла въ глубь долей. Мѣстность была богатая и хорошо обработана. Ты помнишь эти весеннія утра, когда кажется въ воздухѣ носится животворная оплодотворяющая сила. Съ кустарниковъ, съ полей молодой ржи, съ узкихъ дорожекъ обсаженныхъ живой изгородью, неслись теплыя и укрѣпляющія испаренія, отъ которыхъ горѣло мое лицо: казалось земля носила въ себѣ весну. Я думала о тебѣ, о томъ что я скоро буду матерью, если никакой несчастный случай не разрушитъ наши надежды. Я вспомнила слова твоего послѣдняго письма: "Я тебѣ ввѣряю его"! Развѣ я не могу быть воспитательницей моего ребенка подумала я. Въ Соединенныхъ Штатахъ воспитаніе дѣтей обоего пола въ рукахъ женщины и находятъ даже, что она гораздо лучше исполняетъ эту трудную обязанность чѣмъ мужчина. Я постараюсь слѣдовать примѣру американокъ, къ тому же мужъ мой хочетъ этого. На основаніи соображеніи, которыя я вполнѣ понимаю, онъ врагъ школъ и прочихъ воспитательныхъ заведеній; я должна быть въ состояніи занять его мѣсто, по крайней мѣрѣ на время при нашемъ будущемъ ученикѣ. Это будетъ мой долгъ и моя гордость, и я исполню его, клянусь въ томъ могучей творческой силой природы, которая своимъ примѣромъ зоветъ меня на дѣло, на развитіе всѣхъ моихъ силъ!
Ты не будешь смѣяться надъ моими планами. Я хорошо знаю все, чего не достаетъ мнѣ, чтобы исполнить эту трудную и многосложную обязанность. Я не могу жаловаться чтобы мое первоначальное воспитаніе было хуже другихъ, а между тѣмъ сколько пробѣловъ въ моихъ познаніяхъ; но кто же можетъ помѣшать мнѣ учиться. Я еще молода и въ состояніи учиться. Пока нашъ ребенокъ будетъ рости, я буду образовывать себя чтобы быть въ состояніи учить его. Я не буду считать себя матерью вполнѣ, если не передамъ ему свои идеи и убѣжденія.
Мы будемъ вмѣстѣ работать. Ты будешь давать совѣты, соображаясь съ ними я буду дѣйствовать. Я обѣщала тебѣ быть твердой; я хочу, я буду. Физическое упражненіе и ученье дадутъ мнѣ здоровье тѣла и ума, которые необходимы чтобы исполнить мою обязанность. Боже меня сохрани, отъ желанія казаться лучшей, нежели какова я на самомъ дѣлѣ. Я не святая и не отшельница; было время что свѣтъ съ его шумными удовольствіми былъ для меня полонъ прелести; и это время еще не очень далеко, мнѣ не болѣе двадцати трехъ лѣтъ. Я вовсе не по собственному влеченію отказалась отъ театровъ, концертовъ, общества умныхъ людей, въ которомъ я съ такой гордостью бывала вмѣстѣ съ тобой. Нужны были обстоятельства, бросившія мрачную тѣнь на мою жизнь, чтобы заставить меня отказаться отъ всего этого. Не думай, что я жалѣю о прошедшемъ; если бы я могла снова выбирать, я выбрала бы снова тебя. Наша разлука усилила мою любовь; но я тоскую... Есть нравственная гигіена для страданій. Душа успокоивается возвышаясь. Надежда воспитывать нашаго ребенка, для твоихъ принциповъ подниметъ меня нравственно и успокоитъ тревожныя мысли и тоску разлуки. Я отдаю свою жизнь этой дѣли.
Покамѣстъ я занималась хозяйствомъ, Купидонъ забралъ себѣ въ голову сдѣлаться фермеромъ. Онъ завелъ въ нашемъ птичьемъ дворѣ куръ, утокъ, козу и другихъ животныхъ. Весь этотъ маленькій міръ очень занимаетъ меня. У насъ есть старая голубятня, которую онъ снова населилъ голубями. Я воображала, что имѣю понятіе о животныхъ, потому что прочла нѣсколько сочиненій объ естественной исторіи. Какъ я ошибалась. Я замѣчаю каждый день, новые чудеса въ этомъ мірѣ, о которыхъ ученые не говорили ничего. Жоржіа вмѣстѣ со мной кормитъ нашихъ птицъ зерномъ; онѣ, кажется понимаютъ, что мы ихъ любимъ, потому что съ радостью летятъ и бѣгутъ на встрѣчу намъ.
   

31 іюня 185....
Продолжаю, мой милый Эразмъ, записывать для тебя все что дѣлаю, вижу и слышу.
Нѣсколько недѣль сряду, я встрѣчаю у твоего пріятеля доктора одного друга дома, шотландца, высокаго, сухаго старика. Онъ выѣхалъ по причинамъ мнѣ неизвѣстнымъ, изъ своего отечества, и такъ какъ онъ не можетъ жить безъ моря, скалъ и песковъ, то онъ на время остановился въ Корнваллисѣ. Большая часть французовъ стали бы смѣяться надъ его чопорными манерами. Онъ кашляетъ методически встаетъ со стула какъ будто отъ толчка пружины, при входѣ дамы, и приноситъ въ салонъ свою физіономію, также жестко накрахмаленную какъ бантъ его галстуха. Меня ни мало не удивляетъ уваженіе, съ которымъ его встрѣчаютъ; онъ много путешествовалъ, говоритъ очень хорошо по французски, и какъ кажется очень ученый человѣкъ, его зовутъ серъ Джонъ Сентъ-Андрюзъ. Онъ много занимался вопросомъ воспитанія, осматривалъ школы въ Англія, Шотландіи я на континентѣ. Его разговоръ полонъ живаго интереса и такъ какъ воспитаніе, которое онъ основательно изучилъ, составляетъ предметъ твоихъ занятій, то я его слушаю за двоихъ.
Въ Великобританіи, говоритъ онъ, обращаютъ большое вниманіе на развитіе физическихъ силъ юношества. Тѣлесныя упражненія развиваютъ сильные здоровые члены, которые могли бы служить уму и волѣ. Отсюда, ведется цѣлая, система игръ, которая далеко не похожа на французскія.
У насъ въ школахъ существуетъ, для развитія физическихъ силъ воспитанниковъ гимнастика; но это искуство далеко не въ милости у воспитанниковъ англійскихъ школъ. Они предпочитаютъ правильнымъ размѣреннымъ пріемамъ, исполняемымъ подъ командой учителя, разныя игры, которыя даютъ здоровое упражненіе ихъ силамъ.
Дѣти и юноши сами выбираютъ и устраиваютъ съ полной свободой своя атлетическія развлеченія. Крикетъ, гольфъ, бѣгъ, борьба, множество другихъ игръ даютъ имъ возможность развить упругость мышцъ, силу членовъ и пріучиться выносить усталость.
Вы не найдете нигдѣ людей такъ приготовляемыхъ къ физическому труду и борьбѣ съ препятствіями какъ въ Англіи. Кто первый взбирается на вершины: высочайшихъ горъ какъ не англичанѣ. Въ Индіи, въ Австраліи, въ Новой-Зеландіи -- вездѣ на земномъ шарѣ, гдѣ только есть опасности, которыя стоитъ побороть, вы найдете англичанъ, которые устоятъ и противъ климата, противъ бурь, противъ дикихъ племенъ. Всѣ трудности и опасности побѣждаются спокойной непреклонной волей, на службѣ у которой мускулы изъ стали.
Во всѣхъ учебныхъ заведеніяхъ дисциплина допускается лишь на столько, на сколько нужно для поддержанія необходимаго порядка. Одинъ начальникъ большого училища учредилъ вопреки обыкновенію надзоръ за учениками на мѣстѣ отведенномъ для игръ, но ему вскорѣ пришлось раскаяться въ этой мѣрѣ. Онъ сознался впослѣдствіи, что этотъ надзоръ въ скоромъ времени видимо понизилъ нравственность молодежи.
Ученики англійскихъ школъ и другихъ учебныхъ заведеній вполнѣ свободны во время рекреаціи. Они могутъ уходить изъ училища и гулять въ городѣ или поляхъ. Никто не приставленъ смотрѣть за ними, они идутъ куда хотятъ. Отъ нихъ требуютъ одного: вести себя какъ прилично джентльмену. Это слово трудно перенести, но у англичанъ оно означаетъ идеалъ хорошо воспитаннаго человѣка, итогъ качествъ, которыя пріобрѣтаются скорѣе воспитаніемъ чѣмъ происхожденіемъ. Эти преимущества теряются въ общественномъ мнѣніи низкимъ неблагороднымъ поступкомъ. Страхъ унизить себя и потерять уваженіе честныхъ людей имѣетъ несравненно болѣе сильное вліяніе на умы молодежи чѣмъ самый строгій надзоръ. Если вы хотите чтобы вашъ сынъ сдѣлался человѣкомъ, обращайтесь съ нимъ какъ съ человѣкомъ -- вотъ правило англичанъ.
Ты бы удивился навѣрно, встрѣтивъ на пароходахъ, желѣзныхъ дорогахъ, въ дилижансахъ множество мальчиковъ, которые путешествуютъ одни во время каникулъ съ вѣдома и разрѣшенія родителей и воспитателей. Они какъ нельзя лучше умѣютъ справляться въ дорогѣ, избѣгать опасностей и прибывать на мѣсто своего назначенія. Это практическая школа, въ которой англійская молодежь учится пробивать себѣ дорогу въ жизни.
Англичане вообще оказываютъ большое довѣріе дѣтямъ. Употребляютъ ли они иногда во зло это довѣріе? Надо очень плохо знать человѣческую природу чтобы утверждать противное и ожидать отъ дѣтей мудрость несвойственную ихъ возрасту. Но англичане находятъ, что сдѣланные вслѣдствіе слабаго присмотра проступки легко исправляются, тогда какъ очень трудно поднять характеръ задавленный недовѣріемъ и опекой.
Эта система воспитанія развиваетъ нравственную силу юношества. Молодые люди, даже мальчишки, бываютъ способны вести дѣла, которыя требуютъ извѣстной зрѣлости ума. Мнѣ приводили въ примѣръ одного изъ первыхъ лондонскихъ негоціантовъ, который четырнадцати лѣтъ ходилъ по улицамъ Сити съ портфелемъ туго набитымъ банковыми билетами и заключалъ отъ имени отца сдѣлки съ многими торговыми домами. Этотъ духъ независимости, самоувѣренности (self reliance) развиваютъ съ первыхъ годовъ дѣтства не въ одной промышленной сферѣ, но и въ мірѣ искуства, литературы и другихъ профессій. Понятно что англичане не могутъ быть ни лучшей ни болѣе развитой расой чѣмъ наша; но привыкшіе съ дѣтства жить своимъ умомъ и отвѣчать за свои поступки, они всегда во всемъ самостоятельны и менѣе похожи на панурговыхъ овецъ чѣмъ мы.
Часы ученья не такъ многочисленны въ англійскихъ школахъ какъ въ нашихъ, и это не только не задерживаетъ учениковъ, но еще болѣе содѣйствуетъ ихъ успѣхамъ. Ребенокъ учится не изъ однихъ книгъ: онъ учится почти столько же отъ окружающей его природы, живописной мѣстности; онъ учится въ разговорахъ съ товарищами и въ урокахъ жизни своей семьи. Нѣтъ никакой необходимости забивать съ утра до вечера въ колодки преподаванія молодой умъ, для того чтобы сдѣлать замѣчательнаго человѣка. Наши сосѣди думаютъ такъ и утверждаютъ что умъ развивается и крѣпчаетъ и въ отдыхѣ т. е. въ перемѣнѣ упражненій.
Это правило подтверждается тѣмъ, что во всѣхъ школахъ, гдѣ въ послѣднее время убавили часы ученія, замѣнивъ ихъ полезными ручными работами, успѣхи удвоились, потому что неутомленное вниманіе и понятливость дѣтей сдѣлались болѣе воспріимчивыми. Преподаваніе пошло живѣе; время не пропадало даромъ. Успѣхи ученика измѣряются не продолжительностью уроковъ, но легкостью съ которою они усвоиваютъ понятія.
Англичане прежде всего имѣютъ въ виду воспитать здоровый умъ. "Плохой разсчетъ, -- говорятъ они, -- когда, чтобы сдѣлать маленькаго генія изъ ребенка, вы ослабите его нервную и мозговую дѣятельность непосильными упражненіями и изсушите ради безплодныхъ успѣховъ, источники его способностей и талантовъ. Сколько молодыхъ увѣнчанныхъ на экзаменахъ учениковъ продаютъ свой хлѣбъ еще на корнѣ.
Что бы ни говорили профессора, не тотъ или другой методъ преподаванія важенъ, важно самостоятельное развитіе ученика, важно то что онъ дѣлаетъ и учится самъ собой. Одинъ школьный учитель въ Шотландіи бралъ экстерновъ въ свою школу, его такъ какъ увеличеніе его доходовъ зависѣло главнымъ образомъ отъ полныхъ пансіонеровъ, то они были предметомъ его особенной заботливости и онъ проводилъ всѣ вечера, приготовляя съ ними уроки къ слѣдующему дню. Что же выходило изъ этого? Дѣти изъ сосѣднихъ фермъ и коттэджей, не имѣвшіе никакого репетитора, и приготовлявшіе свои уроки на свободѣ у себя дома, оказались гораздо развитѣе полныхъ пансіонеровъ, которыхъ такъ усердно дрессировалъ педагогъ; къ величайшему удивленію его, они знали уроки гораздо лучше его пансіонеровъ. Педагогъ былъ умный человѣкъ, сталъ добираться до причины своего неуспѣха и вскорѣ нашелъ ее. Дѣло объяснялось какъ нельзя проще. Пансіонеры; привыкшіе полагаться на помощь учителя, который, такъ сказать, снималъ съ нихъ весь трудъ ученья своими объясненіями, оставляя имъ одну механическую работу памяти; тогда какъ дѣти фермъ и коттеджей были принуждены сами добираться до многаго въ своихъ урокахъ, ихъ умъ работалъ и укрѣплялся въ этой работѣ. Отсутствіе учительской опеки въ вечерніе уроки были для нихъ большой выгодой, и нѣтъ ничего удивительнаго, если они были постоянно первыми въ классѣ. Учитель воспользовался урокомъ, который ему дала жизнь. Съ этого времени онъ оставилъ и пансіонеровъ приготовлять уроки безъ надзора, давъ имъ необходимыя пособія -- грамматику и словари, и результатъ былъ самый плодотворный, пансіонеры вскорѣ сравнялись съ экстернами. И въ дѣлѣ воспитанія какъ въ дѣлахъ общественныхъ, наши сосѣди ожидаютъ гораздо большаго отъ личныхъ усилій чѣмъ отъ помощи другихъ. Ихъ девизъ воспитанія: "Помогай себѣ самъ, учитель поможетъ тебѣ".
Шотландцы еще болѣе англичанъ занимались въ послѣднее время воспитаніемъ дѣтей. Въ Эдинбургѣ существуютъ первоначальныя школы, въ которыхъ учитель не ограничивается обученіемъ дѣтей, но старается развить ихъ характеръ. Въ этихъ школахъ дѣтскіе недостатки, эгоизмъ, лживость, несправедливость, жестокость къ животнымъ исправляются не проповѣдями и нравоученіями, но призывомъ къ совѣсти и чувству справедливости и человѣческаго достоинства въ дѣтяхъ. Въ большей части дѣтскихъ проступковъ, дѣти судятъ другъ друга и произносятъ приговоръ надъ собственными проступками.
Я могла бы привести тебѣ много случаевъ, для подтвержденія моихъ словъ; но и одного достаточно для того чтобы дать тебѣ понятіе объ этой методѣ исправленія.
Два мальчика, два брата лѣтъ четырехъ и пяти, опоздали разъ въ школу цѣлою четвертью часа. Учитель сказалъ, что они должны сознаться въ причинѣ, которая заставила ихъ прогулять начало урока и что если эта причина окажется уважительной, то они могутъ занять свои мѣста на скамьѣ, не подвергаясь наказанію. Но кто долженъ былъ рѣшить уважительна ли причина или нѣтъ? Товарищи ихъ, такіе же, школьники, которые составляли судъ. Оба маленькіе обвиненные разсказали одинъ за другимъ, что они встрѣтили на дорогѣ большую гусеницу; они никогда такой не видали. Ты можешь судить объ ихъ удивленіи. Насѣкомое принимало тысячи необыкновенныхъ формъ, то приподнималось на хвостѣ, то растягивалось по землѣ, то извивалось въ крутые изгибы. Пока маленькіе любопытные любовались имъ, насѣкомое доползло до ближняго кустарника и скрылась. "Зачѣмъ же -- спросилъ строгимъ голосомъ учитель -- вы не раздавили гусеницу?" Дѣти выпучили на него глаза въ изумленіи. "Вы имѣли полную возможность убить ее, потому что она отвлекала ваше вниманіе и задерживала васъ отъ урока?" "Мы, конечно, могли это сдѣлать, отвѣчалъ старшій изъ братьевъ, но это было дурно и жестоко". При этихъ словахъ оба малютки были оправданы единодушнымъ приговоромъ дѣтей.
Ребенокъ судится своими равными -- вотъ тебѣ зародышъ учрежденія суда присяжныхъ, которое справедливо считается главнымъ оплотомъ свободы Англіи и Шотландіи. Намъ можетъ показаться что англичане начинаютъ слишкомъ издалека, но они находятъ что нужно какъ можно, ранѣе развивать въ человѣкѣ сознаніе нравственной отвѣтственности. Англичане думаютъ что сохраненіе извѣстной формы управленія зависитъ отъ того на сколько всѣ члены общества приготовлены поддерживать ее, "что лучшей гарантіей правъ гражданъ бываютъ привычки пріобрѣтенныя съ первыхъ годовъ дѣтства". Я не стану совѣтовать ввести нашъ образъ воспитанія въ другія страны, говорилъ мнѣ шотландецъ, если онѣ въ тоже время не станутъ вводить и наши свободныя учрежденія. Намъ нужны независимые характеры, которые гармонировали бы съ духомъ нашихъ учрежденій и были способны поддерживать ихъ съ энергіей. Но тотъ же образъ воспитанія далъ бы въ другихъ странахъ подданныхъ, которыми невозможно было бы управлять.
   

2 Іюля 185...
Каждая медаль имѣетъ свою оборотную сторону; я начинаю убѣждаться въ этой истинѣ.
Мои собственныя наблюденія подтверждаютъ во многихъ отношеніяхъ то, что я слышала отъ сера Джона С. Андрюза; но присмотрѣвшись внимательнѣе къ англійской жизни, я должна сдѣлать нѣкоторыя оговорки. Я постоянно встрѣчаю у мистрисъ Уарингтонъ нѣсколько матерей съ большимъ семействомъ и замѣтила до какой степени къ дѣтямъ прививаются предразсудки общества, среда котораго они живутъ. Какъ ни мало успѣли прожить эти малютки, но они какъ нельзя лучше понимаютъ различіе между мущиной и джентльменомъ, женщиной и лэди. Они съ перваго взгляда умѣютъ отличать тѣхъ, которые рождены на то чтобы имъ служить отъ тѣхъ, кому они обязаны оказывать вниманіе и уваженіе. Они очень усердно стараются вести себя какъ взрослые; но только въ отношеніи соблюденія приличій свѣта. Я увѣрена что этотъ маленькій міръ показался бы тебѣ довольно чопорнымъ. Что за сдержанность съ посторонними, что за ребяческая торжественность.
Дѣло въ томъ, что англичане -- этотъ свободный народъ, который вполнѣ достоинъ своей свободы -- рабы общественнаго мнѣнія. Кажется Паскаль назвалъ общественное мнѣніе царицей міра? Я не знаю на сколько оно царитъ въ мірѣ, но знаю, что въ одной части его оно имѣетъ несравненно болѣе власти чѣмъ Викторія. Съ самаго ранняго возраста наши сосѣди пріучаются къ добровольному рабству передъ нѣкоторыми общественными условіями и палагаютъ на себя обязанность подчиняться безъ всякаго анализа тому, что уважаетъ большинство образованныхъ людей. Каждый англичанинъ сообразуетъ свое поведеніе и даже свои мнѣнія съ авторитетомъ большинства. Въ салонахъ говорятъ мало и разговоръ не выходитъ изъ рамокъ опредѣленныхъ обычаемъ. Есть цѣлый разрядъ идей, которыя, такъ сказать, окаменѣли въ нравахъ общества, и о которыхъ безмолвнымъ общимъ согласіемъ узаконено никогда не поднимать спора.
Я еще слишкомъ мало знаю англичанъ, чтобы хорошо понять причину этой рѣзкой противуположности; но они въ тоже время вполнѣ свободны въ своихъ поступкахъ и вполнѣ зависимы отъ общества въ своемъ образѣ мыслей. Молодежь пользуется не стѣсненнымъ ничѣмъ правомъ идти куда вздумается, она дѣлаетъ почти все что хочетъ; но она не позволитъ себѣ желать что либо противное семейнымъ преданіямъ и обычаямъ порядочнаго общества. Быть можетъ нуженъ былъ якорь, чтобы сдерживать эти натуры, которыя на всѣхъ парусахъ несутся къ свободѣ, и этотъ якорь нашли въ дисциплинѣ семейныхъ нравовъ, національныхъ обычаевъ и принциповъ религіи.
   

6 іюля 185....
Я думаю, другъ мой, что мое время приходитъ. Хотя мое здоровье вообще очень хорошо, но я боюсь этого часа испытанія. Одно твое присутствіе можетъ облегчить для меня ожидаемыя страданія. Боже мой! зачѣмъ тебя нѣтъ со мной.
Прощай! Когда я тебѣ буду писать въ другой разъ, мой ненаглядный, я буду уже матерью. Я дрожу отъ радости при этой мысли и рвусь къ тебѣ всѣми силами моего существа.
   

XIII.
Отрывки изъ журнала Эразма.

6 іюля 185....
Ночная бабочка, влетѣвшая я не могу понять какимъ образомъ въ мою тюрьму, вотъ уже болѣе четверти часа бьется о стекло окна, чтобы вылетѣть. Свѣтъ, просторъ, жизнь зовутъ ее. Узкое окно затворено и воздушное созданіе не понимаетъ, что прозрачная преграда отдѣляетъ ее отъ всего, что ей нужно для жизни Она прильнула къ стеклу, отлетѣла, снова кинулась къ нему и прильнула.
Преграды, которыя существуютъ въ мірѣ идей, похожи на это стекло. Человѣкъ не можетъ сразу отдать себѣ въ нихъ отчетъ. Бездѣлица, толщина стекла стала на ея пути: но этой бездѣлицы, зовите ее какъ хотите -- предразсудкомъ, догматомъ, ложнымъ понятіемъ, софизмомъ, достаточно на то, чтобы остановить умъ на пути къ свободѣ. И нашъ бѣдный умъ напрасно упорно бьется о него и обрываетъ свои крылья.
Я открылъ окно. Лети бѣдное крылатое созданіе. Лети на свѣжій воздухъ, на вольный просторъ, на солнце. Довольно и одного заключеннаго въ этомъ казематѣ.
   

8-го Іюля 185...
Я часто наблюдалъ морской берегъ въ промежутокъ двухъ приливовъ. На мокромъ гладкомъ пространствѣ видны тысячи слѣдовъ людскихъ шаговъ, колеи, которыя оставляютъ колеса удаляющихся телегъ и слѣды копытъ лошадей; разные причудливые узоры, выведенные пальцами дѣтей въ мягкомъ пескѣ, имена, начертанныя концомъ палки, тысячи слѣдовъ, тысячи мелочей. Океанъ возвращается и изглаживаетъ все.
Правосудіе народа и время имѣютъ свои приливы.
Пишите, созидайте, составляйте законы, чертите ваши планы на пескѣ -- придетъ день, часъ, когда приливъ покроетъ все, унесетъ все. "Я вступаю въ мои владѣнія, говоритъ океанъ. Я вступаю въ свои права, скажетъ народъ",
   

9-го Іюля 185...
Вылъ человѣкъ, который потрясъ цѣлый міръ своими побѣдами. Онъ умеръ и, не смотря на то что онъ былъ свергнутъ съ трона, его похоронили съ великими почестями и выставили на парадномъ катафалкѣ. Муха сѣла къ нему на носъ и руки его, которыя въ былое время держали судьбы великой имперіи, были безсильны, чтобы согнать насѣкомое.
И для того, чтобы придти къ такому концу, попираютъ справедливость, свободу, права народовъ.
   

10-го Іюля 185...
Курица хотѣла прикрыть своими крыльями цыплятъ, которые уже оперились. "Намъ не нужны болѣе твои попеченія, кричали цыплята: ты душишь насъ". "Пустяки, отвѣчала курица: вы ничего не понимаете. Очень можетъ быть что я вамъ не нужна болѣе, но вы мнѣ нужны. Во-первыхъ, мнѣ нравится имѣть власть надъ кѣмъ нибудь, это придаетъ столько почета, а во вторыхъ, и ѣмъ вашу долю зерна".
Вотъ образъ власти у народовъ, которые созрѣли на столько, что могутъ управлять собой сами.
   

12-го Іюля 185...
Я провелъ страшную ночь.
Бываютъ минуты, что мои мысли принимаютъ образы и встаютъ передо мной, какъ страшные призраки. Неужели я схожу съ ума?
То былъ не сонъ, то было на яву: но это состояніе было страннѣе всякаго сна. И я видѣлъ... ее.
Елена лежала на постели; я прислушивался къ ея тяжкому дыханію; я щупалъ ея лихорадочной пульсъ. Боже мой! Мнѣ показалось, что я слышалъ крикъ!
Она страдаетъ и меня нѣтъ съ нею!
О, въ эти минуты тревоги и неизвѣстности чувствуешь вполнѣ весь ужасъ тюремнаго заключенія. Я хотѣлъ подать женѣ моей примѣръ мужества и въ первый разъ тюрьма побѣдила меня. Голова моя низко сгибается и сердце обливается кровью въ первый разъ отъ безчеловѣчнаго мщенія человѣческихъ законовъ.
   

XIV.
Докторъ Уарингтонъ доктору Эразму.

26-го Іюля 185...
Увѣдомляю васъ, милостивый государь, что вы отецъ славнаго мальчика, который родился въ три часа утра. Роды были трудны и мучительны. Наканунѣ, вечеромъ, я по нѣкоторымъ признакамъ боялся несчастнаго случая; но природа помогла намъ и сегодня здоровье матери такъ хорошо, какъ только можно желать, Что же касается ребенка, то онъ обѣщаетъ жить долго и принести вамъ и радость и честь.
Пользуюсь этимъ случаемъ, чтобы выразить вамъ все мое уваженіе и сочувствіе. Если вамъ нужны мои услуги, располагайте ими, не щадя меня ни въ какомъ случаѣ. Я буду вамъ благодаренъ, потому что это будетъ доказательствомъ, что вы помните стараго друга. Насъ англичанъ обвиняютъ въ холодности и сдержанности, но мы, быть можетъ, лучше нашей репутаціи. Во всякомъ случаѣ, мы умѣемъ уважать несчастіе.
Преданный вамъ и пр.
   

XV.

15-го Августа 185...
Я должна разсказать тебѣ подробно о своихъ родахъ, или какъ называютъ англичане, о своемъ заключеніи (confinement).
Я пригласила по здѣшнему обыкновенію сидѣлку, мы какъ ее здѣсь называютъ, nurse. Эта женщина очень опытна и свѣдуща въ своемъ дѣлѣ и ты бы удивился, услышавъ, какъ она говоритъ о медицинѣ, хирургіи, уходѣ за дѣтьми и пр. и пр. Кажется въ Англіи есть цѣлое племя этихъ матронъ. Онѣ даютъ совѣты молодымъ матерямъ, исполняютъ предписанія доктора и обладаютъ, если имъ вѣрить, несмѣтнымъ числомъ разныхъ рецептовъ и всевозможные случаи. У нихъ неистощимый запасъ анекдотовъ и, если всѣ ихъ разсказы о числѣ дѣтей, которыхъ онѣ спасли отъ неминуемой смерти, справедливы, то я не удивляюсь болѣе, какъ въ Англіи нашлось столько жителей, чтобы заселить Австралію, новую Зеландію и всѣ колоніи.
Сидѣлка, которая ходитъ за мной, славная женщина; въ ней кажется развитъ инстинктъ матери для всего человѣчества. Она маленькаго роста, изящно сложена, въ съ очень пріятной наружностью; по всему видно, что она знавала лучшіе дни. Оша вдова какого то смотрителя работъ, который былъ засыпанъ землей въ корнвалійскихъ рудникахъ, когда обрушились своды галлерей. У ней было нѣсколько человѣкъ дѣтей, которые разъѣхались давно по сушѣ и морямъ; двое изъ ея сыновей моряки, которые иногда присылаютъ ей ящикъ чаю и нѣсколько золотыхъ. Ей предлагали быть сидѣлкой въ большомъ госпиталѣ; она отказалась, не смотря на выгодныя условія, говоря что лучше желаетъ встрѣчать тѣхъ, кто появляется на свѣтъ, чѣмъ провожать тѣхъ, кто покидаетъ его навсегда.
Докторъ Уарингтонъ, которому она дала знать по его приказанію при первыхъ признакахъ родовъ, пріѣхалъ немедля изъ Лондона еще до первыхъ болей. Въ англичанахъ мнѣ нравится ихъ деликатность, или гордость, назови какъ хочешь; но они никогда не хотятъ подать видъ, что дѣлаютъ одолженіе. Когда я благодарила его за то, что онъ оставилъ свою лондонскую практику для меня, онъ перебилъ меня: "Да я не для васъ пріѣхалъ, я хотѣлъ видѣть жену и дѣтей". По нашимъ французскимъ понятіямъ слова эти были далеко не любезно; я увѣрена что не одна парижанка обидѣлась бы на моемъ мѣстѣ;во я поняла смыслъ, который былъ какъ нельзя болѣе деликатенъ. Не смотря на то, что я была убѣждена въ противномъ, онъ хотѣлъ увѣрить меня, что пріѣхалъ случайно, и что я слѣдовательно ему не обязана ничѣмъ.
Онъ не удовольствовался тѣмъ, что помогъ мнѣ своей наукой какъ докторъ и своимъ искуствомъ, какъ акушеръ, но онъ, какъ другъ, далъ мнѣ совѣты какъ ходить за моимъ новорожденнымъ.
Я говорю матери-новичку, говорилъ онъ:-- и потому она приметъ мои совѣты, которые опираются на долголѣтній опытъ. Многіе изъ моихъ собратовъ по наукѣ старались во всѣхъ странахъ обратить вниманіе общества на страшную смертность дѣтей въ первый годъ ихъ жизни. Можно приписать это печальное явленіе многимъ причинамъ, какъ-то: нищетѣ, разврату и безпечности родителей, недостаточной пищѣ; но я убѣжденъ, что главной причиной -- невѣжество матерей. Несвоевременное употребленіе разныхъ средствъ, слишкомъ усердныя и безполезныя попеченія, столько же гибельны для новорожденныхъ, какъ и небрежный уходъ. Я не держусь того мнѣнія, что надо предоставлять все природѣ: мы бы поступали противъ ея законовъ, еслибы отреклись, отъ разума, который она намъ дала на то, чтобы исправлять ея недостатки и управлять ее дѣйствіями. Предразсудки, застарѣлые нелѣпые обычай, вотъ враги, противъ которыхъ мы должны вооружиться. Несмотря на указанные недостатки, мнѣ кажется, мы воспитываемъ нашихъ babies не хуже другихъ народовъ, потому что народонаселеніе наше увеличивается съ замѣчательной быстротой. Мы не знаемъ, что дѣлать съ излишкомъ жителей и выселяемъ ихъ тысячами колонизировать дальнія страны. Населеніе увеличивается не по числу рождающихся дѣтей, а на числу дѣтей остающихся въ живыхъ. Я приписываю живучесть нашихъ дѣтей, здоровой англосаксонской крови, привычкѣ къ домашней жизни нашихъ женщинъ и вліянію просвѣщенія и науки. Знаменитые доктора не считали унизительнымъ для себя распространять въ нашемъ народѣ здравыя понятія объ уходѣ за дѣтьми.
Послѣ этихъ словъ, докторъ Уарингтонъ принялся за дѣло и устроилъ мою спальню по своему. Онъ нашелъ, что мы дурно сдѣлали, поставивъ колыбель Эмиля противъ свѣта. "Я видѣлъ, -- прибавилъ онъ, что дѣти дѣлались слѣпыми и косыми, оттого, что ихъ клали черезъ нѣсколько дней послѣ рожденія, такъ что сильный свѣтъ падалъ имъ прямо въ глаза". Я не буду повторять тебѣ другіе совѣты, которые были не менѣе полезны, и которые я исполнила буквально. Докторъ Уарингтонъ ухаживалъ за мной гораздо усерднѣе чѣмъ за другими женщинами, какъ за женой друга. Впрочемъ, мнѣ говорили, что англійскіе акушеры не считаютъ свое дѣло оконченнымъ, когда они примутъ ребенка, но всегда даютъ совѣты объ уходѣ за нимъ.
   

16 августа 185...
Чѣмъ болѣе я смотрю на Эмиля, тѣмъ болѣе нахожу сходства съ тобой.
Я должна разсказать тебѣ, мой милый Эразмъ, случай, о которомъ много говорили въ нашемъ мѣстечкѣ. Одинъ протестантскій пасторъ, которыя жилъ на югѣ Англіи, пріѣхалъ въ Корнваллисъ и захотѣлъ осмотрѣть одинъ старый замокъ. Ему особенно хотѣлось его видѣть, потому что этотъ замокъ въ давнишнія времена принадлежалъ его предкамъ. Представь себѣ его удивленіе, когда онъ увидѣлъ на старомъ портретѣ себя самаго въ черной одеждѣ и покрытаго латами среднихъ вѣковъ. Другой портретъ поразилъ его еще болѣе, такъ что онъ въ удивленіи отступилъ, назадъ -- это былъ портретъ юноши, который, казалось, былъ снятъ съ его сына тринадцати-лѣтняго мальчика, котораго онъ привелъ съ собой.
Что ты думаешь объ этомъ повтореніи типовъ по наслѣдству. Мнѣ даже дѣлается страшно при мысли, что живой человѣкъ узналъ себя и своего сына въ двухъ членахъ семейства, умершихъ за нѣсколько вѣковъ...
Неужли мы выходцы прошедшихъ вѣковъ.
   

18 августа 185...
Я еще очень слаба и нѣсколько разъ принималась писать тебѣ это письмо. По обычаю англичанокъ я пролежала въ постелѣ двѣнадцать дней. Теперь я встаю и хожу немного по комнатамъ. Какъ ты, я путешествую глазами, мыслью; но мое заключеніе отрадно...
Неужли я обманываю себя, но мнѣ кажется что Эмиль знаетъ меня. Я не хочу вѣрить, что я для него же болѣе какъ "грудь полная молока", какъ то говоритъ одинъ ученый.
Слабый, почти неподвижный, новорожденный ребенокъ требуетъ многаго, а даетъ мало. Удовольствіе, которое онъ намъ доставляетъ, не зависитъ отъ его воли; это тоже удовольствіе, какое мы получаемъ отъ цвѣтка. И все таки изъ насъ двухъ я больше эгоистка, нежели онъ, потому что я счастлива тѣмъ, что люблю его. Если бъ еще онъ могъ подозрѣвать то добро, которое онъ дѣлаетъ! Съ нѣкоторыхъ поръ, признаюсь, мой характеръ вслѣдствіе одиночества сталъ нѣсколько раздражителенъ. Недавно я разсердилась на Жоржію, а она такая славная и внимательная женщина. Дѣло въ томъ, что она терпѣть не можетъ кормилицу; ей досадно, что та имѣетъ права на мою благодарность; мы должны же быть благодарны тѣмъ, кто намъ служитъ. Ревность эта, проистекающая изъ дурно понимаемой привязанности, разсердила меня и я не могла этого скрыть. Каково же было мое удивленіе и ужасъ когда я увидѣла, что Эмиль побагровѣлъ отъ злости, и услышала раздирающій крикъ, которымъ онъ разразился. Неужели страсти матери отражаются на страстяхъ ребенка? Право, съ этого дня, мнѣ хочется этому вѣрить.
Какъ бы то ни было, я дала себѣ слово воспользоваться этимъ урокомъ, и теперь каждый разъ какъ чувствую что теряю терпѣніе и готова выйти изъ себя, я смотрю на Эмиля и успокоиваюсь изъ уваженія къ моему ребенку. Если я сдѣлаюсь лучше, терпѣливѣе, сдержаннѣе, то этимъ буду обязана ему!
   

25 августа 185...
Докторъ Уарингтонъ получилъ твое письмо и сообщилъ мнѣ его содержаніе {Письмо это пропало.}. Ты унижаешь себя говоря, что упрекаешь себя за то, что отравилъ мою жизнь своимъ несчастіемъ и что потому ты не заслуживаешь счастья быть отцомъ. Я заранѣе согласилась на все, что случилось послѣ нашего брака и согласилась не по величію души, не по чувству долга, какъ ты думаешь? Нѣтъ -- по любви. Съ той или другой стороны, раскаяніе было бы теперь подлостью. Я нисколько не жалуюсь на мое несчастье: я горжусь имъ. Что касается нашего сына, то мнѣ кажется намъ пора приняться за дѣло. Что такое воспитаніе? Гдѣ оно начинается? Гдѣ оканчивается? Жду твоего отвѣта.
P. S. Эмиль спитъ. Я сейчасъ поцѣловала его думая о тебѣ.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Цебрикова Мария Константиновна.