ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Муравьёв Михаил Никитич.


Муравьёв Михаил Никитич.

Сообщений 11 страница 20 из 40

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/196020/199368979.2a/0_1e21c2_8d116ae0_XXXL.jpg

Муравьёв Михаил Никитич
Неизвестный художник, восходит к оригиналу Ж.-Л. Монье,. 1810-е гг..

12

Михаил Никитич Муравьев (1757―1807) одним из первых, наряду с М.М. Херасковым, отступает от классицизма в период его господства в России и переходит к сентиментализму. Муравьев, по мнению большинства исследователей, ― зачинатель, родоначальник сентиментализма в русской литературе, в его творчестве нашли выражение характерные черты начальной стадии зарождающегося нового направления. Муравьев отверг «витийство», поставив выше всего человеческое чувство. В своих поэтических произведениях он стремится проникнуть в «излучины сердец», выразить оттенки настроений: «я чувствовать рожден», «что сердце говорит, устами повторяю» («Дружба. К Ивану Петровичу Тургеневу», 1770); «тщись в сердце проникать», «сердечны таинства старайся угадать» («Опыт о стихотворстве», 1775); «Желаю чувствовать, что я имею душу» («Отрывок. К В.В. Ханыкову», 1779) и т.п. «Погружаясь в мир души, Муравьев подготавливал почву для Карамзина и раннего Жуковского», ― писала Л.И. Кулакова, которая считала поэта также «зачинателем русского предромантизма». Г.А. Гуковский назвал Муравьева «более или менее учителем всех литераторов 1790-х, а в особенности 1800-х годов, связанных с Карамзиным» и «учеником поэтов школы Сумарокова».

Муравьев родился в Смоленске в семье военного инженера, в будущем ― крупного администратора, провинциального чиновника, переезжавшего с семьей из города в город. Имел сестру Федосью, с которой был дружен всю жизнь. Учился в дворянской гимназии при Московском университете. После смерти матери вынужден был прервать учебу в университете и вместе с отцом и сестрой отправиться сначала в Архангельск, а затем в Вологду. В 1772 г. начал службу солдатом в Измайловском полку в Петербурге, завершил которую в чине бригадира. Чинов он «не доискивался», ибо полагал, что почтение окружающих заслуживается «личными качествами и благородством сердца и поступков», как гласила одна из его дневниковых записей. По убеждению Муравьева, зафиксированному в дневнике, «неоспоримые титлы мои должны быть в сердце»; «величество мое в душе моей, а не в производстве, не в чинах, не в мнениях других людей», «но служить человечеству, обществу своему есть истинная знатность». Стремление сохранить при всех условиях человеческое достоинство — характернейшая черта мировоззрения Муравьева, пронесенная через всю жизнь.

В 1785 г. благодаря своим незаурядным способностям и образованности он был зачислен в «кавалеры» (наставники) внуков Екатерины II, великих князей Константина и Александра Павловичей. До 1796 г. преподавал им «русские предметы»: нравственную философию, русскую словесность, русскую историю.

В 1800 г. становится сенатором, затем статс-секретарем Александра I для принятия прошений на высочайшее имя, в 1803 г. назначается товарищем (заместителем) министра народного просвещения и попечителем Московского университета. В области народного образования Муравьев осуществил ряд реформ, содействовал организации научных обществ (в частности, «Общества истории и древностей российских»).

Кроме того, он явился учителем и воспитателем своего двоюродного племянника К.Н. Батюшкова, вырастил двух сыновей-декабристов: Никиту (автора конституции Северного общества) и Александра. Его родным племянником был декабрист Михаил Лунин. Пушкин по окончании Лицея бывал в доме, по его выражению, «у беспокойного Никиты».

Как поэт Муравьев не пользовался широкой известностью у современников. Большинство его стихотворений было опубликовано уже после смерти автора, многие — спустя почти два века относительно времени их создания. Но в дружеском кругу литераторов хорошо знали Муравьева и как поэта, и как тонкого ценителя поэзии. Ему покровительствовали известные поэты: В.И. Майков, М.М. Херасков, Я.Б. Княжнин.

С 1768―69 гг. он занимался переводами (Расина, Вольтера, Мольера, Горация), еще в детстве овладев французским, немецким и латинским языками. Первые опубликованные книги Муравьева ― «Переводные стихотворения» (главным образом из Горация) и «Басни» (обе ― 1773). Подавляющее большинство сюжетов басен Муравьева (в них он интуитивно следовал традициям Сумарокова) — оригинальные, хотя для этого жанра было характерно заимствование сюжетов (из античности, из басен Лафонтена).

На протяжении 1773―1775 гг. выходит семь небольших книг поэта, включающих басни, оды, песни и др. стихотворения. В середине 1770-х гг. состоялось знакомство Муравьева с Н.А. Львовым, И.И. Хемницером, В.В. Капнистом и несколько позже с Г.Р. Державиным, т.е. с членами «львовско-державинского кружка», разрабатывавшими идейно-эстетическую и поэтическую платформу нового направления ― предромантизма. Сторонники предромантизма на первый план выдвинули человеческую индивидуальность, взятую в окружающем ее объективно-реальном, конкретно-чувственном мире, и создали романтическую концепцию гениальности, вдохновения как источника поэтического творчества. Поэзия зрелого Муравьева (после 1775 г.) развивалась преимущественно в русле предромантизма. Но к пониманию и постижению мира, а главное ― человека с его переживаниями, волнениями в окружающем его мире Муравьев приходит через постижение сердца, через постижение своего «я». Он идет от сентиментализма по пути предромантизма к романтизму ХIХ в.

Новаторство Муравьева-поэта проявилось в смешении и ломке жанровых границ: Муравьев, по словам Л.И. Кулаковой, «перепутав все жанры, превратил свои стихи в лирический дневник»; «его поэзия ― летопись души человека ХVIII столетия… с нею входило в литературу стремление отвоевать право поэта говорить о жизни частного человека».

Новое поэтическое мировидение пробивается сквозь толщу традиции в сборнике 1775 г. «Оды лейб-гвардии Измайловского полку сержанта Михайла Муравьева», особенно интересна в нем «Ода десятая. Весна. К Василью Ивановичу Майкову», посвященная изображению пробуждающейся северной природы. Обращаясь в конце стихотворения к Майкову, которого считал своим непосредственным учителем в поэзии, Муравьев заявляет:

Ты брани петь меня наставил,

А я тебе сей стих составил

Во знак чувствительной души.

В «Оде седьмой» («Восприял я лиру в длани…»), посвященной теме назначения поэта и поэзии, Муравьев говорит о своей склонности к пейзажной лирике, о чем не было речи ни у Анакреона, ни у Ломоносова: лирные струны «хотят гласить природу».

Муравьев первым в русской поэзии воспел семью, создал гимн отцу. В его стихах впервые возникает культ «дружбы сладостной» и намечаются характерные черты жанра, развитого позднее Батюшковым, Жуковским, молодым Пушкиным и поэтами 1810-х―1820-х гг., ― дружеского послания (стихотворения «К Хемницеру», «К Феоне», «Д.И. Хвостову»,
«А.М. Брянчанинову» и др.). Использованный поэтом размер ― вольный ямб со свободной рифмовкой ― позволял воспроизвести разговорную интонацию. Новый жанр открывал возможность в тоне непринужденной беседы говорить об эпизодах своей жизни, своих интересах, вкусах и убеждениях («Товарищи, наставники, друзья…»).

Рукописный сборник 1776 г. «Новые лирические опыты Михайла Муравьева» представляет собой первые в России опыты лирики открыто автобиографической: поэт сосредоточивается на собственных «переменах души», все более подчиняя воспоминания о событиях, встречах, людях самоанализу, углубленному «размышлению самого себя».

Выдвигая на первый план индивидуальность и окружающий ее чувственный мир, Муравьев предопределял своими достижениями успехи Г.Р. Державина в тех же областях поэзии и поэтики. Наиболее новаторские стихотворения Муравьева были наименее известны широкому кругу современников, ибо при жизни автора оставались неопубликованными. Поэзия Муравьева значительно уже державинской, являвшейся летописью жизни русского народа века Екатерины II. Державин знал о произведениях Муравьева, так как последний был участником львовско-державинского кружка, предромантическая платформа которого во многом объясняет общность теоретических взглядов и принципов творчества обоих поэтов. Для Муравьева важнее всего была собственная реакция на восприятие окружающего мира, собственное отношение к реальным вещам. Державин показал реальность в ее внешних проявлениях, став непосредственным предшественником поэтов ХIХ в. И то, и другое приближало русскую поэзию к правдивому изображению действительности. Стихотворение «К Музе» (1790-е гг.), являющееся своего рода «памятником» Муравьева (с неслучайной последней строкой «Или я весь умру?») содержит лапидарную характеристику Державина как поэта:

<…> Ты с бардом у Невы

Священны истины вливаешь смертным в уши.

С Державиным Муравьева связывала убежденность в реальности объективного мира. Интерес к индивидуальности никогда не перерастал у него в субъективизм. Сама красота для поэта ― объективно существующая реальность, понять и познать которую он стремился всю жизнь.

Пафос лирики Муравьева определяется такими категориями, как «чувствования» и «мечтания», которые «прелестней бытия»:

О милое мечтанье,

Родись в душе моей

И тайно обитанье

Создай себе ты в ней…

(«О милое мечтанье…», 1778).

Приди, чувствительность, иль резвая мечта…

(«Обаяние любви», 1784 или 1787).

Ограничивая искусство сферой прекрасного, «добрым гласом» воспевая «душевны красоты», поэт ограничивал и сферу чувства. Эстетические воззрения Муравьева получат дальнейшее развитие в творчестве Карамзина, который выше всего в поэтическом творчестве поставит чувствительность и мечтательность, красоту и добро.

В истории русской поэзии Муравьев впервые дал определение «легкого стихотворства», подразумевая под этим специфический жанр лирики, где содержание составляют мимолетные состояния сугубо интимных переживаний, выраженных непосредственно, непринужденно, средствами «легкого», изящного стиля. Начав в конце 1770-х писать «легкие стихотворения», Муравьев разрабатывал такие жанры, как мадригал, надпись к портрету, послание, альбомное и просто любовное стихотворение. В «Послании о легком стихотворении» (1780) он выдвигает требование сочетать глубокое чувство, «полный мысли слог», «живописно око» и «мастерство писать». Легкая поэзия позволяла выразить внутренний мир человека, требуя истины в чувствах, точного воплощения в небольшом по объему произведении психологической жизни человека в доступной пониманию, изящной форме. В стихотворении «Время» (1783) поэт, называвший себя «мудрецом единого мгновения», заявляет о своем повышенном внимании к неуловимым порой, быстро сменяющимся душевным состояниям:

Мгновенье каждое имеет цвет особой,

От состояния сердечна занятой.

Он мрачен для того, чье сердце тяжко злобой,

Для доброго ― златой.

Создавая свои легкие стихотворения, получившие авторское обозначение «убегающие стихи» или «мимолетные пьесы», Муравьев значительно ослаблял элемент фривольности, свойственный французским образцам, под влиянием которых складывалась русская легкая поэзия, и усиленно работал над формой стиха, стремясь добиться подлинной легкости. Эти прогрессивные тенденции способствовали обогащению содержания лирических жанров, подготавливая расцвет русской элегической поэзии, который наблюдался в эпоху романтизма. Причем ритм стихов Муравьева характерен для пушкинского времени.

Лучшее из его «убегающих стихов» и одно из лучших стихотворений ХVIII в. по музыкальности стиха, поэтичности, тонкости живописных образов ― стихотворение «Богине Невы», напечатанное во второй книге «Аонид» (1797). Нева становится воплощением многообразия красоты, все грани которой находят отклик в душе человека, способного почтительно склонить голову перед рекой. Пейзаж в этом стихотворении дан в движении с нарастающим усилением эмоциональной окраски. В нем закреплены первые шаги русской лирики на пути обогащения картин природы настроением, постепенного отхода от описательности к эмоциональному восприятию пейзажа. Пейзажная лирика Муравьева открыла новые отношения между природой и человеком. Одушевляя природу, поэт начинает и себя чувствовать ее частью. Состояние мечтательности, поэтического раздумья, элегическая настроенность в данном стихотворении намечают линию легкой грусти, которая впоследствии станет одним из основных мотивов элегии Батюшкова. Эта линия не потеряет своего значения не только для Карамзина, главы русской школы сентиментализма, но и для Жуковского, родоначальника романтизма в России, и даже для Пушкина и Лермонтова. Не случайно Батюшков процитирует строчку «И амуры на часах» из «Богине Невы» в своем стихотворении «Ложный страх», а Пушкин в первой главе «Евгения Онегина» парафразирует последнее четверостишие «Богине Невы», ср.:

Муравьев Пушкин

Въявь богиню благосклонну С душою, полной сожалений,

Зрит восторженный пиит, И опершися на гранит,

Что проводит ночь бессонну, Стоял задумчиво Евгений,

Опершися на гранит. Как описал себя пиит.

Муравьев явился родоначальником русской романтической элегии. Первая в русской литературе романтическая элегия ― его «Сожаление младости» (1780), подбирая жанровое определение которому поэт останавливался на таких, как «поэма», «эпистола», «рапсодия», «рассуждение», «разглагольствование», и в итоге отверг все. Стихотворению свойственны мотивы скуки, тоски, разочарования, которые будут доминировать в лирике начала ХIХ в.:

О юность! зрелище явившая мне света,

Преддверье, может быть ненастливого лета,

Исшед из области волшебной твоея,

Угрюмой странствую пустыней жития

И, робко преходя к явленью от явленья,

Всей траты моея питаю сожаленья.

Неудовольствия из сердца льется ток,

И каждый час родит роптание на рок.

Печали терние с усильем исторгаю,

Но умиления не нахожу того,

Что сердце счастием бывало моего…

Предваряя поэтов следующего поколения, Муравьев создает и первые русские предромантические баллады. В 1781 г. появилась «Неверность», которую автор не определял как балладу, но в этом произведении уже обнаруживаются черты балладного жанра, формирующегося в русской поэзии под воздействием западноевропейских образцов. До Муравьева любовная и панегирическая баллады французского типа были представлены в новой русской литературе в творчестве Тредиаковского, Сумарокова, анонимных авторов. Муравьев создает лирико-драматическую балладу английского типа, в которой любовный конфликт занимает центральное место. Поэт придает ей национальный колорит. «Народный» характер произведения усиливается безрифменным «русским стихом».

В духе раннего романтизма написана им баллада на средневековый сюжет из польской истории «Болеслав, король польский» (1790-е гг.). Интересна история создания этого произведения. В 18-летнем возрасте (в 1775-м г.) Муравьев начал писать трагедию «Болеслав», задуманную в традициях классицизма. Спустя некоторое время он ощутил художественную слабость своего юношеского сочинения, и трагедия осталась незаконченной. Почти через 20 лет Муравьев снова возвращается к сюжету, заинтересовавшему его в молодые годы. Но пишет уже не трагедию, а балладу, сохраняя основной конфликт трагедии и по-новому разрабатывая любовную тему. В неоконченной трагедии любовь ― «поносна страсть», отнимающая разум, превращающая справедливого государя в «тирана», в «содетеля мук». Истории трагической любви Болеслава к невесте брата уделена почти половина баллады: 7 строф из 18. Эта любовь ― стихия, которой никто не в силах противостоять. Любовный конфликт переплетается с темой вражды Збигнея к Болеславу. Опираясь на исторические источники и руководствуясь вымыслом, Муравьев стремится усилить ужасное (Болеслав сам убивает брата у ног его невесты). В финал баллады Муравьевым привнесен русский национальный мотив всенародного покаяния в убийстве. Элегическая концовка полна сочувствия к Болеславу, поскольку удел человека на земле (и царей, и героев, и простых смертных) ― страдание. Многие моменты, отличающие балладу «Болеслав, король польский» от наброска трагедии «Болеслав», связаны с переходом поэта от классицизма к сентиментализму и предромантизму, а также с особенностями жанра баллады. В балладе почти полностью отсутствуют славянизмы, характерные для высокого стиля трагедии, шестистопный ямб сменяется четырехстопным хореем, исчезают второстепенные действующие лица, многословные монологи заменяются эпическим повествованием. События следуют одно за другим, произведение становится компактным и емким. В лирических высказываниях сквозит авторское сочувствие главному герою. Неоспоримыми художественными достоинствами баллады Муравьева являются самобытная трактовка темы, легкий стих, изящество формы, глубокий лиризм.

Творческий путь Муравьева можно в целом рассматривать как сознательный поиск собственного стиля — стиля, адекватно выражающего своеобразие его личности. В 1790-е гг. он записал в дневнике: «Натура во мне взяла уже свой слог». Таким образом, большой и несомненной заслугой Муравьева является сформулированная им идея индивидуальных стилей (индивидуального своеобразия), которую поэт стремился реализовать в своей художественной практике.

В.Г. Белинский считал, что «Муравьев как писатель замечателен по своему нравственному направлению, в котором просвечивалась его прекрасная душа, и по хорошему языку и слогу, который … едва ли уступает карамзинскому».

Муравьев оказал огромное влияние на развитие русской лирики ХVIII и начала ХIХ вв., на творчество Дмитриева, Карамзина, Жуковского. Не подлежат сомнению решающее значение его поэзии для формирования Батюшкова, знакомство с его произведениями Пушкина.

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/31690/199368979.9/0_1a58d5_6337165d_XXXL.jpg

Муравьёва (Колокольцова) Екатерина Фёдоровна, жена  Муравьёва Михаила Никитича, с сыном Никитой.

Portrait of Ekaterina Fyodorovna Muravyova (1771-1848) with son.
Artist Anonymous. State Hermitage, St. Petersburg. First quarter of 19th cen.

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/54799/199368979.9/0_1a501e_56d91d81_XXXL.jpg

Муравьёв Никита Михайлович
Акварель П.Ф. Соколова. 1824 г., сын, декабрист
Всероссийский музей А.С. Пушкина, СПб.

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/172931/199368979.2a/0_1e2622_dafc2cdb_XXL.jpg

Муравьёв Александр Михайлович, сын, декабрист

16

Муравьев Михаил Никитич (1757–1807) — талантливый русский поэт последней трети XVIII века.

Творчество Муравьева замечательно своей самобытностью. Поэт обладал тонким художественным вкусом, ярко выраженным лирическим даром. Он чутко откликался на все новое и предвидел пути, по которым шло развитие поэзии. Муравьев одним из первых в отечественной поэзии представил свое творчество как лирический дневник, в котором он говорил о своих чувствах и переживаниях. Стихотворное наследие М. Н. Муравьева составляет около двух сотен текстов, которые были подготовлены к печати Л. И. Кулаковой (Л., 1967; опубликованы на сайте Российской виртуальной библиотеки).

Н. М. Муравьев занимает особое место в истории русской рецепции Шекспира. В конце 1770-х — начале 1780-х годов русские писатели живо откликались на проходившие в западноевропейской критике споры о Шекспире. Так, Муравьев отозвался на дискуссию по поводу вышедшего в 1776 г. во Франции первого тома собрания сочинений Шекспира в переводе П. Летурнера [Shakespeare W. (1776–1782) Oeuvres complètes, traduites de l’anglais par Letourneur. P. V. 1–20]. В стихотворении «Мерсьер и ле Турнер и кавалер Ретлидж» (1770–1780-е гг.) он описал спор между Летурнером и членами Французской академии, поддержавшими критику Шекспира Вольтером:
Мерсьер и ле Турнер и кавалер Ретлидж
Стоят за Шекеспира;
А де ла Гарп и латинистов спира
Против Вилиама на стогнах кличут клич.
И в этой Франции умы не одинаки:
В политике, в войне и у Парнасских гор —
Везде раздор,
Разноголосица и драки.
Но если нравиться должны какие враки,
Так Шекеспиров то величественный вздор!

(Муравьев, 1967).

 

В предисловии к своему переводу Летурнер поставил Шекспира выше Расина. Этим он вызвал гнев Вольтера, который обратился с раздраженными письмами к членам Французской академии (в том числе к Ж.-Ф. Лагарпу, 1739–1803) с призывом «унять наглеца» и не допустить, чтобы «английский Жиль» (клоун) вытеснил Корнеля и Расина. В защиту Шекспира выступили многие, в том числе французский писатель-просветитель С. Мерсье (1740–1814) и англичанин Д. Ретлидж. Именно эти персоналии упомянуты в стихотворении М. Н. Муравьева.

Отсюда вполне логично предположить, что 20-томное полное собрание драматических произведений Шекспира во французском переводе Пьера Летурнера было источником, по которому произошло первоначальное знакомство Муравьева с творчеством Шекспира.

Издание выходило в 1776–1782 гг. (см.: Луков Вл. А., 2006), оно было хорошо известно публике, читающей по-французски, а его подписчиками в России были Императрица Екатерина II, князь Барятинский, граф Чернышев, секретарь русского посольства в Лондоне Лизакевич, генерал Шувалов, секретарь русского посла Сокологорский, граф Строганов и некий «негоциант в Петербурге» Саж (Sages) (см. предпосланный к первому тому издания список «Noms de MM les Souscnpteurs»; указ. по: Лазарчук, Левин, 1999: 311).

Так писатель, связавший две эпохи русской литературы — просвещение и предромантизм, предшественник Карамзина и Дмитриева, учитель Батюшкова и Жуковского, отец будущих декабристов Муравьев отметил характерный эпизод в шекспиризации литературы западной Европы. При переписке стихотворения в тетрадь 1780-х годов Муравьев заключил его следующим выводом: «Нет, несмотря на все преимущества французского театра, такого трагического стихотворца во Франции, который бы выкупал такие погрешности, каковы Шекеспировы». Эта оценка французского театра была своеобразным утверждением литературной репутации Шекспира в отечественной словесности.

Своеобразны его стихи, посвященные другому французскому поклоннику Шекспира:
Красноречивою печалью напояя,
Ты сердце растерзал мое,
Одновременник мой, которого смерть злая,
Завистница духов, пресекла житие.
О <Дюсис>, нежный, мрачный,
Покоящийся днесь в долине злачной
Промеж учителей своих,
Любовников трагическия Музы,
Друзей в бессмертии, хоть греки, хоть французы, —
Различье стран, веков исчезло между их.
С Расином ты и Шекеспиром
Во Еврипидову приходишь сень.
Струи забвения, колеблемы зефиром,
Унесши прочь от вас воспоминанья пень,
Питают лавров ваших тень.
Софокл заемлется Жюльеттою и Лиром,
И Шекеспирова восколебалась тень
О слепотствующем Эдипе сиром.

(Муравьев, 1967: 228).

 

Это стихотворение 18 мая 1786 г. вероятнее всего написано в связи со слухом о смерти французского драматурга Жана-Франсуа Дюси (Дюсиса, 1733–1816), который переделал на классицистический лад пять трагедий Шекспира, в том числе и «Ромео и Джульетту» («Roméo et Juliette», 1772), «Короля Лира» («Le Roi Lear», 1783) и др. (Кулакова, 1967; Луков Вл. А., 2006). Дюси был автором трагедии «Эдип у Адмета», на что также намекает Муравьев. Причудливым образом смешивая персонажей Шекспира и Софокла (из которого также переводил Дюси), русский поэт фантазирует о том, что в ином мире тени бессмертных поэтов будут запросто обмениваться сюжетами. Софокл создаст свой вариант «Короля Лира» и «Ромео и Джульетту», а Шекспир займется историей героя трагедий «Царь Эдип» и «Эдип в Колоне». Это проникновенное посвящение французскому писателю дает основание полагать, что, наряду с переводами Летурнера, переделки Дюси могли быть катализатором интереса Муравьева к Шекспиру и являлись одним из посредников знакомства с его произведениями.

Противоречивы суждения и факты, которые могли бы способствовать выяснению того, по каким источникам и на каких языках русский поэт знакомился с Шекспиром. В этой связи интересна запись на полях одной из тетрадей с заглавием трех шекспировских трагедий «Гамлет / Ромео и Жюл<ьетта> / Король Лир» (РНБ, ф. 499, № 30, л. 9 об.). «“Жюл” свидетельствует о том, что Муравьев воспринимал его тогда во французском произношении», «переводы этих трагедий были опубликованы в смежных томах 4 (1778) и 5 (1779), и это еще раз подтверждает <…> предположение о последовательном знакомстве Муравьева с изданием Летурнера» (Лазарчук, Левин, 1999: 311). Такое написание имени шекспировской героини остается у Муравьева до конца 1780-х годов (см. выше стихотворение «Красноречивою печалью напояя»). М. Н. Муравьев, хотя и с некоторыми оговорками, признавал эстетическое значение поэзии Шекспира, противопоставляя ее поэзии французского классицизма. Обращаясь к другу Потемкина и переводчику при кабинете императрицы В. П. Петрову (1736–1799) в стихотворении «Успех бритской музы» (1778), Муравьев писал:
Колоссу равен, там выходит исполин.
Как некий сильный волхв, он действует над миром.
Неправильно велик, мечты любимый сын,
Владыка бритских сцен, зовомый Шекеспиром.
Природы дар его устав,
И им сотворены Отелло и Фальстаф.

(Муравьев, 1967: 172).

Если выполненный Летурнером перевод трагедии «Отелло» («Othello, ou le More de Venise») был опубликован в первом томе в 1776 г., то переводы пьес, где действующим персонажем выступает Фальстаф («Henri IV, Roi d'Angleterre» и «Les femmes joyeuses de Windsor»), вошли в опубликованные в 1781 г. девятый и десятый тома. Впрочем, Фальстаф упомянут во включенной в первый том биографии Шекспира («Vie de Shakespeare»). Муравьев, который внимательно следил за выходившими томами издания Летурнера, вряд ли проигнорировал упоминание о Фальстафе, хотя вполне вероятно, что могли существовать и другие источники, заинтересовавшие Муравьева этим шекспировским героем. Можно предположить, что к тому времени в литературном кругу Муравьева образы Отелло и Фальстафа уже утвердились как литературные типы, были достаточно известны и имели хождение в устном общении между единомышленниками. Возможно, Муравьев, знавший кроме французского еще латынь, итальянский и немецкий языки, пользовался для своих шекспировских штудий немецкими переводами. Поскольку в русской культуре того времени основными иностранными языками были французский и немецкий, то английская литература в основном была знакома читателю по «переводам-посредникам», а не по оригиналу (см.: Заборов, 1963: 69–70). Наконец, Муравьев мог иметь доступ к более раннему переводу Шекспира на французский язык — к переводу П. А. де Лапласа (Laplace). Он осуществил перевод основных сочинений Шекспира в 1745–1748 гг., выпустив восьмитомное издание под названием «Английский театр», в котором первые четыре тома занимали шекспировские произведения (см.: Луков Вл. А., 2009).

Существенно, что до конца 1780-х годов Муравьев пытается всячески оправдать поэтику Шекспира, ее несоответствие классицистическим образцам. В стихотворении «Видение» (1770-е годы) Муравьев дает английскому драматургу поэтический комментарий подобный тем, что были свойственны суждениям Сумарокова. Перед поэтом, созерцающим во сне Олимп, предстает следующая картина:
Здесь, — вождь мой говорил, — пииты всех народов.
Все современники верховные умы,
И новых с древними не знаем распри мы.
Расинов образ здесь зришь возле Еврипида,
С Эсхилом — Шекеспир неправильного вида,
Истолкователь мой со мною Буало,
И Попа к нам в союз бессмертье привело».

(Муравьев, 1967: 190–191).

 

Драматургия этого «Шекеспира неправильного вида» в представлении Муравьева не может соответствовать традиционным классицистическим правилам. В личных записях русский поэт отмечал, что «вольный дух Шекеспиров, которому природа служила вместо учения», заставляет простить «беспрестанное смешение подлого с величественным» (цит. по: Шекспир и русская культура, 1965: 114).

Когда точно сформировались более полные и достоверные представления Муравьева о Шекспире — вопрос пока не решенный. До нас дошла краткая биография Шекспира, которую Муравьев включил в «Записки, касающиеся до истории писмен и наук». Исследователями уже выдвигалась гипотеза, что, скорее всего, это была заметка, «заимствованная из какого-то иностранного источника», а «судя по почерку и цвету чернил, она, видимо, была внесена сюда позднее сведений о других писателях» (Лазарчук, Левин, 1999: 309). Датировка этой биографической справки — не единственная неразрешенная проблема, связанная с ее интерпретацией, она «производит странное впечатление, Шекспир здесь назван именем John, а о его творчестве говорится лишь, что написанный в молодости “баллад” “открыл его дарования в стихотворстве” — и больше ничего» (там же со ссылкой на: РНБ, ф. 499, № 48, л. 47, об., с. 94).

Если согласиться с мнением, «что на рубеже 70–80-х годов именно Муравьев, видимо, лучше других знал и понимал английскую поэзию» (Топоров, 1992: 14), то совершенно естественным образом возникает вопрос, когда была написана данная заметка о Шекспире, каков ее «иностранный источник» (французский, немецкий или английский) и когда именно русский писатель мог читать ее на языке оригинала. Известно, что М. Н. Муравьев начал занятия английским языком лишь не ранее 20 апреля 1781 г. (письмо сестре Федосье и дневниковые тетради), когда русскому писателю было 23 года (см.: Лазарчук, Левин, 1999). Вероятно, самостоятельные занятия были малоуспешными, и в конце концов писатель обратился к помощи учителя. В той же тетради 7 декабря 1782 г. присутствует запись о «первом уроке аглинскаго у Г. Беля» (РНБ, ф. 499, № 37, л. 40 об., цит. по: Лазарчук, Левин, 1999: 310). Упоминания о занятиях греческим и английским языками есть и в другой тетради Муравьева, где он в хронологическом порядке перечислил наиболее существенные события своей жизни. Озаглавленная по-итальянски «Саге memone ed onorate» («Милые и чистосердечные воспоминания»), запись на внутренней стороне переплета относится к 1782 г. (РНБ, ф. 499, № 27). Из этих фактов исследователи делают предположение, «что к середине 1780-х годов, когда в его библиотеке появились английские книги, Муравьев в известной мере овладел английским языком» (Лазарчук, Левин, 1999: 311, со ссылкой на: Мартынов, 1981: 55), а «судя по рабочим тетрадям и письмам Муравьева, он вполне овладел английским языком только к концу 1780-х годов» (Лазарчук, Левин, 1999: 316).

В сочинениях Муравьева 80–90-х годов неоднократно встречаются упоминания Шекспира и его персонажей, что свидетельствует о серьезном изучении им творчества британца. Как гениальный поэт, Шекспир был для Муравьева выдающимся самородком, «которому природа служила вместо учения». Не одобряя его «беспрестанное смешение подлого с величественным» и «неверное изображение древних нравов», он отмечал такие важнейшие достоинства творчества драматурга, как «красноречие сердца неподражаемое, горящее истиною, поражающие обороты чувствований и удивительное богатство описаний» (Муравьев, 1819: 179–180).

К числу «странных сближений» можно отнести то, что в стихотворении «К Музе» (1790-е годы) М. Н. Муравьев ставит в один ряд с Шекспиром («резвое дитя мечты») «гордого певца» — Ломоносова (Муравьев, 1967):
Влагаешь чувство красоты
И в резвое дитя мечты
На берегах Авона,
И в гордого певца,
Который убежал из хижины отца
От влажных берегов архангельского града,
Чтоб всюду следовать, дщерь неба, за тобой
И лиру смешивать с военною трубой.
Тобою внушена бессмертна «Россиада»,
Тобою «Душенька». Ты с бардом у Невы
Священны истины вливаешь смертным в уши
Иль водишь сладостно в окрестностях Москвы
За бедной Лизою чувствительные души.

В представлении Муравьева холмогорский мужик Ломоносов сделал такую же восхитительную поэтическую карьеру, как уроженец Стратфорда-на-Эйвоне Шекспир. Упоминаются также Херасков, Богданович, Карамзин, очевидно, и Державин («бард у Невы») — весьма значительная плеяда писателей XVIII в., которые, хотя и в разной степени, имеют отношение к предромантизму, в рамках которого в Европе формировался культ Шекспира (см.: Луков Вл. А., 2006).

Поначалу достаточно сдержанное восприятие Шекспира («своенравные картины Шекеспира») перерождается в решительное предпочтение Муравьевым английского драматурга всем остальным писателям: «Против него (Шекспира. — Н. З.) все французы — живописцы в миниатюре и едва ли живописцы». Такие частные высказывания о Шекспире Муравьева, несомненно, представляют большой интерес. Муравьев, пожалуй, первым из русских литераторов вводит «культ Шекспира» в России. Пример Шекспира помогает Муравьеву сформулировать очень важную для его творчества мысль: «…Различие между писателями объясняется временем и “духом земли”. Чем большую роль сыграл каждый из них в истории культуры и языка своей страны, чем более произведения его обогащают и облагораживают чувства человечества вообще, тем долее не умрет он в памяти потомства» (Кулакова, 1967: 17).

Стихотворная и прозаическая критика М. Н. Муравьева является ярким примером того, как на рубеже XVIII–XIX вв. творчество английского драматурга влияло на отечественный литературный процесс. Вместе с Карамзиным Муравьев стал одним из первых почитателей Шекспира, знатоков и популяризаторов его творчества в России. Но, пожалуй, самым интересным и знаковым шекспировским творением Муравьева является выполненный им «Гамлетов Монолог», который еще до недавнего времени существовал только в рукописном виде (РГБ, рукопись-конволют, без шифра, л. 56. об.). Р. М. Лазарчук и Ю. Д. Левин опубликовали этот перевод лишь в 1999 г. (Лазарчук, Левин, 1999: 306–307).

Основываясь на детальном анализе писем и дневниковых записей М. Н. Муравьева, исследователи делают ряд важных наблюдений.

Во-первых, ставя проблему датировки перевода, исследователи заключают, что несмотря на то, что рукопись перевода занимает часть листа 56 об. в «Журнале на 1776 год», это, «не означает, что он был создан в том же году» (Лазарчук, Левин, 1999: 311, со ссылкой на сомнения в этой датировке, высказанные в приложении к ст.: Алехина, 1990: 70). Муравьев мог читать «Гамлета» в переводе Летурнера в 1779 г. по пятому тому, где был напечатан переведенный на французский и «достаточно верно» известный монолог (Shakespeare, 1776–1782. Т. 5: 119–122; см.: Лазарчук, Левин, 1999: 317). Проведенное сопоставление монолога Гамлета в оригинале с французским, немецким и русским переводами выявило у Летурнера отклонения, которых нет у Муравьева (см.: Лазарчук, Левин, 1999: 313–314).

Анализ перевода Муравьева, сделанный Р. М. Лазарчук и Ю. Д. Левиным, выявил любопытную связь с вышеупомянутым прозаическим переводом монолога Гамлета, выполненного А. А. Петровым с немецкого языка (Лазарчук, Левин, 1999: 316). Близость переводов Муравьева и Петрова дает основание предположить, что «Гамлетов Монолог» был окончен одновременно с опубликованным в 1789 г. «Гамлетовым размышлением о смерти».

Тот факт, что в библиотеке М. Н. Муравьева было второе издание немецкого перевода английского педагогического трактата Роберта Додсли, куда также вошла немецкая версия монолога Гамлета (сохранился отрывок его каталога с записью «149. Учитель, или Система воспитания. С Агл. 1765, Леипц. 2 тома 8» — РНБ, ф. 499, № 6, л. 4 об., сообщено Н. Д. Кочетковой), подтверждает мысль о том, что данный текст имел особое значение для раннего знакомства с отрывками из Шекспира в России.

Когда точно Муравьев познакомился с переводом монолога Гамлета на доступный ему немецкий язык, еще предстоит уточнить. «Немецкий перевод достаточно точен <…>, выполнен согласно оригиналу белыми стихами пятистопного ямба и содержит 33 строки, причем последняя строка, как и в оригинале, неполная» (Лазарчук, Левин, 1999: 314). Даже если предположить, что при переводе Муравьев обращался к оригиналу, «русский поэт, несомненно, обращался к немецкой посреднической версии», что проявилось в использовании эпитетов из немецкого перевода, структурных заимствований восклицательного знака в конце строки (см.: Лазарчук, Левин, 1999: 315).

Поэтика немецкого перевода была Муравьеву ближе поэтики оригинала своей эмоциональной выразительностью, сентименталистской направленностью: «в нем устранена лексика, которую русский поэт мог счесть вульгарной» (там же). Тем не менее, есть в переводе Муравьева и следы чисто оригинального творчества. Муравьев играет «многоточиями, восклицательными знаками, в силу прежней приверженности классицизму употребляет архаизмы и т. д.» (там же).

Помимо переделки Дюси, переводов Летурнера, немецкого «перевода-посредника», Муравьев мог знать о существовании перевода Плещеева (1775), опубликованного в «Опыте трудов Вольного российского собрания при императорском Московском университете», членом которого Муравьев стал спустя год (3 декабря 1776 г.). Он стал членом Вольного российского собрания по представлению своего наставника Антона Алексеевича Барсова, профессора Московского университета, писателя, переводчика и цензора. В течение девяти лет (1774–1783) А. А. Барсов был секретарем «Общества» и редактором «Опытов». Лекции профессора Барсова Муравьев слушал студентом университета. Учащиеся в университете «упражнялись в переводах с древних языков на русский и с русского на латинский», ежемесячно должны были писать латинское сочинение, которое затем подвергалось тщательному разбору. Барсов также «ссужал» книгами своего «бывшего воспитанника» (там же, со ссылкой на письмо М. Н. Муравьева своему отцу Н. А. Муравьеву от 8 декабря 1776 г., ОПИ ГИМ, ф. 445, собр. А. Д. Черткова, ед. хр. 49, л. 13). Антон Барсов был тем цензором печатавшихся в университетской типографии произведений, который дал «Одобрение» на издание «Учителя или Всеобщей системы воспитания» в прозаическом переводе с немецкого А. Петрова (1789). Это дополнительное свидетельство того, что перевод А. Петрова вполне мог быть известен М. Н. Муравьеву.

В незавершенной заметке о переводах Муравьев говорит о необходимости адекватного воссоздания не только содержания, но и элементов индивидуальной поэтики переводимого произведения. В этом Муравьев явно отходит от классицистического принципа «украшательного перевода»: «Надо не так переводить Лукиана, как Овидия, и обратно, не стараться поправить оригинал. В переводе, как в чистом зеркале, не только красоты, да и погрешности видеть должно» (цит. по: Фоменко, 1984: 60–61).

У Шекспира монолог составляет 33 строки, Муравьев следует за оригиналом и достигает эквилинеарности (в отличие от Плещеева, у которого 31 строка). Пропагандистом этого принципа стихотворного перевода был Тредиаковский (см.: Тредиаковский, 1752. Т. 1: 4).

Муравьев заменил пятистопный ямб Шекспира шестистопным с цезурой после третьей стопы. Требование просодического соответствия стихотворного перевода оригиналу в русской литературе было сформировано в начале следующего года (см.: Левин, 1963: 24–26). Интересно, что Муравьев использует дериват рифмованного александрийского стиха, широко распространенного в период классицизма в русской поэзии XVIII в. Обязательный для «высоких» жанров, этот стих использует А. П. Сумароков в трагедии «Гамлет». Но в отличие от М. И. Плещеева Муравьев, следуя английскому оригиналу, перевел монолог нерифмованным (белым) стихом, «и, возможно, он противопоставлял свой перевод плещеевскому» (Лазарчук, Левин, 1999: 313).

Несмотря на то, что Муравьев делал эти переводы для личных нужд и «не предназначал для печати», «переводимые оригиналы так или иначе были в согласии с духовной жизнью русского поэта — его мировоззрением, настроениями и переживаниями [...] Трагический монолог Гамлета был ему внутренне близок. В его переводе встречается даже некоторое усиление скорбной тональности за счет эмоциональных эпитетов» (Петрова, 1958: 151–166).

Сравним фрагмент шекспировского монолога в нескольких версиях.

Оригинал: «thus the native hue of resolution / Is sicklied o'er with the pale cast of thought » (пер.: «так врожденный цвет решимости болезненно покрывается бледным оттенком мысли»).

В немецком переводе: «So macht uns alle das Gewissen feigе! I Die Ueberlegung krankt mit bleichen Farbe / Das Angesicht des feungsten Entschlusses» (пер.: «Такделаетвсехнассовесть трусливыми! Размышление обижает бледной краской лицо пылающею решения»).

У А. А. Петрова: «Так-то совесть во всех нас робость вселяет / Размышление покрывает бледностию горящее лицо решимости».

У Муравьева: «так-то совесть нас всех робкими mвopumi / и размышление наводит томну бледность / Посверх намерений, пылающих в душе».

Очевидно, что содержание русского перевода Муравьева восходит к немецкому. Его перевод представляется более удачным, возможно, он был выполнен позже версии Петрова, и Муравьев, ознакомившись с ним, попытался выполнить лучше.

В 1780–1790-е годы Муравьев перевел несколько других отрывков из произведений английских поэтов. Как и «Гамлетов Монолог», они не были опубликованы, и, видимо служили материалом для упражнений в английском языке, помогали Муравьеву лучше разобраться в понравившихся при чтении местах. Так, русский поэт перевел из Дж. Мильтона начало III книги «Потерянного рая», из А. Поупа — фрагмент заключения «Опыта о человеке», из Дж. Томсона — отрывок из «Времен года» (см.: РГБ, рукопись-конволют М. Н. Муравьева, л. 62. об. 65, 82).

Тезаурусный подход к переводам М. Н. Муравьева позволяет наглядно продемонстрировать процесс освоения шекспировского текста, как он развивался в русском культурном тезаурусе, ибо при всей индивидуальности взглядов этого русского писателя его путь к Шекспиру был достаточно типичным для конца XVIII в.

Пример М. Н. Муравьева отражает сложный процесс шекспиризации в русской литературе рубежа XVIII–XIХ вв., период зачастую противоречивый, но важный для творческого восприятия инокультурного материала. Шекспировские персонажи, как и образ самого драматурга, проблема становления его репутации в культурной среде Европы, тема, связанная с теорией перевода и рецепцией английской литературы в русском сознании, по-своему отражаются в оригинальном творчестве Муравьева. Изучая английский язык и литературу, он пришел к необходимости оригинального переосмысления вечного образа Гамлета. В переводе монолога принца Муравьев усиливает сентиментальную, меланхолическую скорбь как по сравнению с отечественными аналогами, так и в сопоставлении с французскими и немецкими переводами-посредниками.

Как видим, шекспиризация по-русски в чем-то повторяла западную шекспиризацию, а в чем-то имела свои неповторимые черты (проявленные на примере М. Н. Муравьева), тем самым вливаясь в общую сложную картину диалога, переклички, взаимоотражений культурных тезаурусов европейских стран и России.

Соч.: Муравьев, М. Н. (1819) Полн. собр. соч. Ч. 1. СПб.; Муравьев, М. Н. (1967) Стихотворения. В 2-х. т. Л.

Лит.: Петрова, 3. М. (1958) Эпитеты М. Н. Муравьева // Язык русских писателей XVIII века. Л. С. 151–166; Заборов, П. Р. (1963) «Литература-посредник» в истории русско-западных литературных связей XVIII–XIX вв. // Международные связи русской литературы : сб. ст. / под ред. акад. М. П. Алексеева. М. ; Л.; Левин, Ю. Д. (1963) Об исторической эволюции принципов перевода (К истории переводческой мысли в России) // Международные связи русской литературы. М. ; Л.; Шекспир и русская культура (1965) / под ред. М. П. Алексеева. М. ; Л.; Кулакова, Л. (1967) Поэзия М. Н. Муравьева // Муравьев М. Н. Стихотворения. Л.; Мартынов, И. Ф.(1981) Библиотека и читательские дневники М. Н. Муравьева // Памятники культуры. Новые открытия : ежегодник. Л.; Левин, Ю. Д. (1988) Шекспир и русская литература XIX века. Л.; Алехина, Л. А. (1990) Архивные материалы М. Н. Муравьева в фондах отдела рукописей // Гос. библиотека СССР им. В. И. Ленина. Зап. отд. рукописей. М. Вып. 49. № 128; Топоров, В. Н. (1992) Пушкин и Голдсмит в контексте русской Goldsmithian'ы: (к постановке вопроса). Wien. (Wiener Slawistischer Almanach, Sonderb. 29); Лазарчук, Р. М., Левин, Ю. Д. (1999) «Гамлетов Монолог» в переводе М. Н. Муравьева // XVIII век. Сб. 21. Памяти Павла Наумовича Беркова (1896–1969). СПб. : Наука; Луков, Вл. А. (2006) Предромантизм. М.; Захаров, Н. В. (2008) Шекспиризм русской классической литературы. М.; Литвинов В., Пильщиков И. (2008) Михаил Никитич Муравьев.

Н. В. Захаров

17

М. Н. Муравьев
   

Обитатель предместия
   
   
   
Хотелось мне иметь землицы уголок*,
И садик, и вблизи прозрачный ручеек,
Лесочек сверх того; и лучше мне и боле
Послали небеса. Мне хорошо в сей доле
И больше ни о чем не докучаю им,
Как только, чтоб сей дар оставили моим.
Гораций
   
No 1
Пятница, августа 2, 1790 года
   
Млеком и медом напоенны
Тучнеют влажны берега,
И ясным солнцем освещенны
Смеются злачные луга.
Ломот
   
Не выезжая из города, пользуюся всеми удовольствиями деревни затем, что живу в предместий. Я вижу жатву из окошка. С восхождением солнца земледелец жнет неутомимо полосу свою и связывает снопы. Косцы, поставленные строем один за другим, вместе взносят и опускают косы свои. Какой приятный запах от сена, разбросанного на лугу! С каким удовольствием, когда скажу трудолюбивым поселянам, проходя мимо них: "Бог помочь, друзья!" -- они ответствуют мне: "Спасибо, добрый барин!" Мой домик очень мал и невиден, но я не променяю его на великолепнейшие здания, восходящие к облакам и поддерживаемые столпами.
Хотите ли видеть описание моего дома? Он стоит на конце широкой уединенной улицы, которая выходит в поле. Перед ним, со стороны города, строение обывательское перерывается. В приятной лощине извивается ручей, по берегам которого разбросано несколько кустов орешника. Ручей бежит по леску и по камешкам. Вода его чиста и холодна.
Напротив дома -- приходская церковь весьма древнего строения. Один князь, которого не упомню имени, построил ее в благодарность за победу, одержанную над татарами. Основание ее вросло в землю. Оградою служат ей старые дубы, которые далеко кругом себя кидают тень свою.
Подле церкви живет священник, старый и почтения достойный человек. Он имеет попечение о своих прихожанах так, как отец о детях; помогает бедным, утешает несчастных. Он всех старше в приходе и почти каждого запомнил рождение и младенчество. Мы его слушаемся затем, что опытом своим знаем благоразумие его советов. В нашем предместий очень много счастливых, ибо он научил нас находить счастие в добродетели и исполнении должностей наших, а не в удовольствовании ежечасных прихотей, которые никогда не кончатся.
Дом мой на возвышении. Позади -- высокая роща из кленовых и ясеневых деревьев. Я пью иногда чай в прохладной темноте их, когда посетит меня священник или человек-другой приятелей.
Я имею приятелей, потому что без дружества человеку жизнь была бы неприятна. Как можно жить одному! Любить только самого себя! Никому не быть полезну!.. Нет, чувствуют живо в сердце моем, что человек сотворен для общества: я получаю от него столько выгод! Оно имело попечение о воспитании моем, оно меня покровительствует, защищает от насилия неприятелей оружием, от обид согражданина моего -- законами. Оно меня удостоивает доверенности, украшает честями и общим почтением, которое еще драгоценнее почестей. Оно снисходит даже до изыскания мне невинных забав, а я не захочу служить ему! Я отниму руку свою от участия в общих трудах; не разделю ни бдений градоначальника, ни опасностей воина, когда отечество благоволит приобщить меня к оным! Да удалится от меня такое чувствование! Я желаю любить друга своего, сродника, благодетеля более, нежели самого себя, и более, нежели их, если возможно,-- мое отечество.
Вспоминаю пример сего славного грека, который вознес отечество свое на верх сияния и могущества, но с удовольствием и почтением исполнял самые низкие должности, наложением которых неблагодарное гражданство думало его унизить.
Сколь приятно отдохновение, когда вкушаешь его после трудов своей должности! Самые простые и ежедневные забавы кажутся новыми и несравненными, когда обращаешься к ним с покойною совестию.
При окончании такого дня с умилением возвращаюся в мою хижину. В ней, кажется, нашел бы я счастие, если бы уже не имел его в моем сердце. Тут уединяюся, вхожу в самого себя, вопрошаю в безмолвии сердце мое о всех его движениях, о всех помыслах, действиях, поступках и, ежели найду подозрение худого дела, кроющегося в глубине сердца, краснеюся и приемлю твердое намерение исправить себя.
Потом оставляю хижину спою. Скорыми шагами пробегаю горы и долы дышу свежим воздухом при закате солнечном или развожу маленький садик свой и поливаю благоуханные розы и хожу за своими вишневыми деревьями. Иногда, как смелый всадник, стремлюся на резвом коне, посещаю хижину земледельца и спокойное хозяйство деревенского помещика. В другое время ищу произведений природы -- цветов, растений, камней и стараюся проникнуть силы и свойства их.
Наконец журчание источника и зыблющаяся тень ивы или тополя приманивают меня к себе. Сажуся на рождающийся дерн и читаю книгу полезную или приятную: повести прошедших веков или трогающие истины нравоучителей. В таком упражнении находит на меня сон сладкий и беспрерывный до тех пор, когда заря, озлатив горы, возвестит следующее утро.
   
No 2
Пятница, августа 9, 1790 года
   
Раскаянье живет и поздно иногда.
Сумароков
   
Погода имеет какое-то влияние надо мною. Влажный воздух, покрытое тучами небо, не отнимая внутреннего спокойствия души моей, производят во мне некоторую важность, склонность к размышлению. Я вспоминаю отдаленных друзей своих. Уединен в глубокой задумчивости, проливаю слезы сожаления над теми, которых смерть у меня похитила. Эмилий сокрылся от моих дружеских объятий. В странах неизменяемого блаженства преемлет он воздаяние за жизнь беспрестанно добродетельную, за смерть, вкушенную за отечество. Граф Благотворов, конечно, не вспомнит имени его, не предавшися всей своей чувствительности, хотя радостный мир и возвращает ему Васеньку, здорового и достойного всей его нежности. Я посвятил в саду своем смиренный памятник Эмилию. Печальная сень кипарисов заключает в себе урну его и сии слова, начертанные на подножии: "Памяти моего любезного Эмилия! Добрый сын, нежный друг, ревностный гражданин, он увенчал добродетельную жизнь славною смертию за отечество".
В таком положении был я третьего дня поутру. Солнце показалося было на минуту и тотчас скрылося в тумане, который поднялся вверх. Дожжик начинал накрапывать, однако я не потерял мужества. Завернувшись в сертук свой, сел на лошадь и пустился рысцою вдоль по дороге. Движение возвратило мне всю мою веселость. Иногда скакал я, сокрытый с обеих сторон волнующимися жатвами, иногда спускался в глубокий овраг, где ручеек пробегал по камешкам. Здесь проезжал я деревню, там -- усадьбы помещиков; инде, выезжая из лесу на лужок, видел я пасущееся стадо соседственной деревни, и собаки пастуха преследовали лошадь мою лаем. Занимался всем, что попадалося мне навстречу, нечувствительно очутился я на двадцатой версте от дому. Ладьино было в виду. Как не заехать к старинному другу моему капитану-командору* Неслетову? Я дал шпоры лошади и в четверть часа был уже у крыльца, и Неслетов бежал ко мне навстречу с разверстыми объятиями.
"Любезный друг! -- говорил он в восхищении,-- добро пожаловать! Вот так-то помнят друзей своих! Всегда мне приятно видеть тебя; но никогда не мог ты одолжить меня более посещением своим. (Слезы катились из глаз его...) Сегодня память жены моей. В сей день несчастная София тому три года назад, оставила непорочную жизнь, которую запальчивость мужа ее в первом цвете прекратила".
Капитан обвиняет себя смертию жены своей затем, что в самом деле оскорбил ее однажды в большом обществе несправедливою укоризною, хотя и слабое сложение Софии само собою не обещало ей долгой жизни. Воображение ее было поражено сим уничижением. Чувствительно жизнь ее угасала. Никакие старания, ни слезы, ни раскаяния командора не могли исцелить ее сердца. С тех пор и капитан более мучится, нежели живет. Не доверяя беспрестанно горячности своей, он лишил себя последней отрады видеть своих детей. Он дает им воспитание в отсутствии, под присмотром благоразумного друга.
Таким образом, имея лучшее сердце в свете, он всегда в опасности огорчить друзей и ближних затем, что не имеет власти противиться первым движениям. Может быть, имел бы он теперь место между нашими храбрыми адмиралами, ежели бы нетерпеливость также не заставила его покинуть службу. Будучи на море, обидел он вспыльчивостию лейтенанта корабля своего, но, опамятовавшись через минуту, при собрании всего экипажа просил у него прощения. Сей поступок произвел разные толки, и нетерпеливый Неслетов захотел лучше отказаться от блестящих видов службы, нежели снести взор .неудовольствия qt своих начальников.
И теперь сама наклонность лет его и горестные опыты не могут совершенно, преодолеть крутости его нрава. Человек, который в спокойные часы свои наполнен горячайшего доброжелательства ко всем людям, во гневе доходит до неистовства. Самая безделица выводит его из самого себя. Но ничто не может быть искреннее и горестнее его раскаяния. Он в состоянии унизить себя пред последним человеком и все отдать, чтобы удовольствовать обиженного. Зная то, домашние пользуются его слабостию и нарочно попадаются ему во время исступления его, уверенные, что щедрость его превзойдет несравненно оскорбление.
Остаток дня проводили мы в приятных разговорах. В уединении своем не может он еще позабыть своей службы. Сердце его восхищается славою отечества, и он сердится на себя, что не имел счастия сражаться на Ревельском рейде или в заливе Выборгском*.
У него множество заведений: больница, училище, деревенские рукоделья. Благочестие его занимается теперь строением церкви. Крестьяне окружают его не так, как господина, но так, как отца и благоприятеля, Он заставляет прощать себе несовершенства нежным своим благоволением к человечеству.
Я проводил день с удовольствием, ночевал и на другой день, после завтрака, в прекраснейшее утро приехал домой.
   
No 3
Пятница, августа 23, 1790 года
   
Напрасно море свирепеет:
Когда всевышний не велит,
Брегов оно терзать не смеет;
Одна песчинка их делит.
Херасков
   
Иногда находят на меня такие минуты, что я погружаюсь совершенно в воспоминание прошедшего и с удовольствием представляю себе явления моего младенчества. Воображаю живо места, где я бегал, мои ребяческие игрушки, радости и печали, маловажные и непостоянные. Особливо помню я один разговор с моим наставником. Мне кажется, что я теперь его вижу.
Это было летом. Тихий вечер оканчивал знойный день. Солнце величественнее и медленнее на конце пути своего покоилося за мгновение перед закатом на крайних горах горизонта, а я прогуливался на крутом берегу Волги с добродетельным другом юности моей, кротким Плановым. Власы главы его белели уже от хлада старости; весна жизни моей не расцвела еще совершенно. Мы касалися оба противоположных крайностей века. Но дружба его и опытность сокращали расстояние, которое разделяло нас; и часто, позабывался, мнил я видеть в нем старшего и благоразумнейшего товарища.
Будучи важнее обыкновенного в тот вечер, он говорил мне: "Сын мой! (сим именем любви одолжен я был нежности сердца его и послушанию моего), озирая холмы сии, одеваемые небесною лазурью, поля, жатвы и напояющие их струи, не чувствуешь ли в сердце благополучия? Чудеса природы не довольны ли для счастия человека? Но одно худое дело, которого сознание оскорбляет сердце, может разрушить прелесть наслаждения. Великолепие и вся красота природы вкушаются только невинным сердцем. Сохраняй тщательно непорочность сердца своего; будь кроток, праведен, благотворителен, поставляй себя всечасно в присутствии вышнего существа. Одно счастие -- добродетель; одно несчастие -- порок. И все вечера твои будут так тихи, ясны, как нынешний. Спокойная совесть творит природу прекрасную".
Слова его глубоко проникли в душу мою, и я повергся с умилением в объятия старца. Бугорок служил нам местом успокоения. Свет вечерний исчезал под кровом ночи. Скоро стала повсюду единая тьма и безмолвие.
"Чувствительность твоя,-- продолжал наставник мой,-- есть хвала сердцу твоему и добродетели. Не взирай никогда хладнокровно на благодеяния божий. Все, что окружает тебя, ты сам, твоя бессмертная душа -- все носит на себе священное напечатление его могущества и благости. Сия былинка, теперь столь свежая и которая завянет завтра, и сие подъемлющееся светило нощи, сребровидный месяц, единым словом его получили бытие свое. Пройди взором необъятные пустыни неба: они усеяны солнцами, которые другим мирам светят. Другие земли привлекаются и тяготеют к ним; и шар сей, на котором мыслящие существа проводят краткую жизнь, становится точкою в чине природы.
Повинуяся первому побуждению, которое рука всевышнего в первое мгновение бытия сообщила им, огромные тела небесные, окруженные шаром воздуха, колеблются на зыбях эфира. Планеты катятся в предписанных кругах. Источник света и жизни, горящее солнце служит средоточием для подчиненных ему планет. Не пременяя места, обращается оно на оси своей.
Испытатель естества вознесся на крылах наблюдения и написал чертеж системы мира. Десять тысяч поперечников шара нашего отдаляют нас от солнца. Всех ближе к нему катится Меркурий. Видишь сие блистающее светило? Это -- Венера. Она странствует так же, как и Земля, блистая заемным светом. Ниже ее шествует Земля, прекрасная обитель человека. Служебная планета Луна ей сопутствует, обращаяся кругом и освещая ночи ее. Четвертый круг описывается Марсом. В чрезвычайном отдалении -- огромный Юпитер с четырьмя Лунами совершает длинный путь свой. Далее движется Сатурн. Отдаление солнца заменяется ему изобилием спутников, отражающих слабеющие лучи солнца и твердым кольцом плавающих около его.
Око астронома не постигнет всех миров, но сердце благодарное и незлобивое полагает пределы любопытству благоговением и восхищается премудростию божию в самое то время, когда признает свое неведение и слабость".
Так говорил он и, взяв меня за руку, повел в спокойную хижину. Уже наступало время сна. Рука в руку обратились мы спокойно ко вратам сельского обитания нашего.
   
No 4
Пятница, сентября 13, 1790 года
   
Представь, о древность, мне пред очи
Вселенный спокойный век:
Там в сладком мире дни и ночи
Препровождает человек;
Земля там в части не делится,
Там вся природа веселится,
Бегут оттоль вражда и гнев,
Там с агнцем почивает лев.
Майков
   
К нам все известия доходят поздно. Отделены от города, мы составляем особливый свет, где царствует тишина, спокойствие, уединение. Но какою радостию наполнилося наше предместие, когда раздалася желанная весть мира! Толпятся на улице, обнимают друг друга, поздравляют, окружают счастливого вестника. Каждый наведывается у него о брате, о друге, о сроднике. Я расспрашиваю об Алетове и имею несравненное удовольствие слышать, что он жив, что к достоинству храбрости присоединил он другое, любезнейшее -- человеколюбие. Он имел счастие быть употреблен к спасению погибающих. Множество,: равных ему людей, сограждан, обязаны ему жизнию. Какое наслаждение может с сим сравниться! Сколько печалей должны быть заглажены в< сердце его сим сладостным воспоминанием! Но восхищения наши помрачаются иногда слезами прискорбия и сожаления. Сердца проникаются состраданием при воспоминании сих достойных молодых людей, которые так, как мой Эмилий, заплатили долг отечеству своею незлобивою и прекрасною жизнию. Несчастные родители! Вы не примите их в свои объятия, ваша сирая старость лишена подпоры сладостного утешения. Нежные друзья будут вечно чувствовать в сердцах своих праздное место, которое занимали столь приятно сии любви достойные юноши. В блестящих обществах столицы будут спрашивать друг друга: где те, которые недавно разделяли забавы наши и увеличивали их своею живостию, откровенностию, знанием света? Строгий долг, любовь отечества, слава присвоили себе жизнь их и память.
В разговорах наших следуем мы постепенно за звучным оружием российским на суше, на море. С благоговейною печалию представляем себе и в самой смерти непоколебимое мужество героя Ангальта, удивляемся пламенному духу сего маршала, не вышедшего еще из первой юности, который, опоясав флаг, бросается в море, прося только уведомить отца его, что умирает достойным его сыном. Другой, сын славного стихотворца*, которого стихи поставлены в заглавии листа сего, в самом огне сражения устремляется на камень против неприятельской батареи и кричит солдатам: "Ребята, за мною! Я уж на батарее!" И в то же самое время ядро опровергает великодушную похвальбу его.
Мы начертываем в воображении все походы, все станы российского воинства, и положения Мемеля, Ковалы, Пумалазунда, Саватайполя* нам уже почти столько же известны, как и мирные хижины нашего предместия.
Но мы не довольствуемся разговорами. Достойный пастырь наш ведет нас к жертвеннику бога сил и мира. Соединенные усердием и доброжелательством, мы изливаем горячайшие молитвы и благодарения всевышнему за успехи, которыми благословил он оружие российское. Досточтимый священник поучает духовное стадо свое словом, происходящим от избытка сердца. Он не ищет красноречия: убеждение покоится на устах его. Таким образом любимый отец говорит среди послушных детей своих. Седины его, ясность взора, свидетельница спокойствия душевного, брада, нисходящая на грудь его, посох, на который опирается,-- все возвещает учителя народного, который стоит на краю вечности.
Проповедник мира хочет и праздновать его у себя. Все жители предместия идут в смиренный дом его. Наши именитые граждане: отставной майор Дремов, Перков -- ученый, заседатель Карманов, купец Кормилов и прочие соседи наши считают за удовольствие быть угощаемы добродетельным старцем. Не говорю о себе затем, что я разделял хозяйственные попечения священника.
Обедали на дворе, под тенью древнего дуба. Супруга священника, другая Бавкида*, уставила гостеприимный стол простыми брашнами.
На память радости нашей мы посадили молодую леторасль ивы. На корке дерева начертали мы год и день заключения мира. Умилительное явление заключило наш праздник. Священник вывел посреди нас малолетное дитя, которого отец, солдат Измайловского полку, убит на войне. Единогласно все собрание наше взяло сироту в особливое свое покровительство. Священник будет его учить и воспитывать. Мы друг перед другом ревновали обложить себя некоторым числом денег для составления маленького имения несчастному, думая, что благодарение, угоднейшее вышнему существу, есть благодеяние человекам.
   
No 5
Пятница, сентября 27, 1780 года
   
Тот изверг естества, кто ближних ненавидит;
Тот мал, чтоб честным быть, кто только не обидит.
По правде человек, кто всем благотворит:
Дыхания его немолчный есть свидетель,
   
Споспешна добродетель,
Он жив, коль всех живит.
Петров
   
Приняв участие в общей радости о заключений мира, я предался другому чувствованию, особенному, которое меня только касалося. Я вспомнил Васеньку. Мне известно было из писем, в который день его ожидают. Никольское далеко отсюда, но удовольствие видеть любимых людей в счастии уничтожило в воображении моем расстояние, которое разделяет предместие мое с Никольским. Я простился с добродетельным священник ком и бросился в кибитку. Каждое обращение колеса удовлетворяло моей нетерпеливости. Биения сердца моего угадывали приближение Никольского. С каким восхищением въехал я в сию темную аллею, которая ведет к воротам Никольского! Хотя осенний ветер похищал поблекшие листья ее, но сладостное мгновение, в которое граф Благотворов, все особы, составляющие семейство его, удостоивали меня своих объятий, превышает описание. Его любящее сердце возвышалося еще радостию родителя, которую вкушал он при возвращении сына своего из опасностей невредима и еще достойнейшего нежности его, нежели прежде. "Посмотри,-- говорил он,-- Васенька с нами! Обойми его". Слезы не позволяли говорить более. Он стыдился их и наслаждался ими.
Добросердечие господина перешло, кажется, во всех его домашних. В самом деле, он не имеет слуг, ежели сим имением означаются несчастные и равные нам люди, которые принуждаются бедностию состояния своего исполнять без награждения все наши своенравия. Он, кажется, окружен толпою внимательных приятелей, которых покровительствует. Не помнят в доме, чтоб он огорчил кого грубым словом, не для того, чтоб не случилось никогда оплошности,-- это возможно, но он почитает должностию своею исправить преступившего с тихостию и думает, что бесчестит самого себя, ежели в домашнем своем унизит ругательством достоинство человека. Часто отлагает и самые кроткие увещания свои затем, что видит в стыде преступника величайшее наказание. Тот, который был удостоен его выговора, не променял бы ни за что утешения быть им наставлену. Столько тихость господина делает сердца служителей кроткими и чувствительными!
Все его домашние наполнены истинной учтивости и доброжелательства. Никакой бедный человек не был ими отвержен с презрением. Видя их поступки, иной бы принял их за благородных, оттого что граф признает одно благородство сердечное.
Говоря с слугами своими, он никогда не забывает, что говорит с людьми. Все его приказания умягчены какою-нибудь ласкою: "Потрудись, друг мой; не тяжело ли тебе будет?" или что-нибудь подобное. При исполнении какого-нибудь поручения никогда не преминет хвалить за скорость и исправность.
Они люди и несчастны (вот слова его); следственно, имеют право на сожаление наше. Но они еще нам служат: следственно, мы обязаны им благодарностию. Так, как они, я мог бы родиться слугою, и нечувствительный господин изнурил бы меня трудом и уничижал презрением. Я очень счастлив, что могу облегчать судьбу мне подобных!
В самом деле, никто не разумеет лучше его искусства делать людей счастливыми. Все, что его окружает, испытывает влияние добродушия его и приветливости и заимствует от него навык приятности и снисхождения -- жена, дети, родственники, друзья, знакомые, подчиненные, самые служители, которых он называет своими несчастными друзьями. По одному разговору узнаешь, что они пользовались обхождением графа Благотворова. В его доме нет ни злословия, ни переговоров, ни подлых происков. Каким бы образом злобный наушник осмелился приблизиться к графу? Он ненавидит одни пороки и любит исправлять порочных терпением и благоразумием. Его камердинер самый счастливейший человек в свете. Он видит каждый день добродетельнейшего человека и каждый день становится добрее и просвещеннее. Он читает в библиотеке графской, и я знаю, что он употребляет половину жалованья своего на содержание бедных.
Последний день, что я был в Никольском, прогуливались мы с графом в поле. Было поздно. Вдруг видим, что хижина, отдаленная от жилья, загорелась. "Поспешим, любезный друг, на помочь, может быть, человек в опасности". Мы первые прибежали на пожар. Крестьяне, сбежавшиеся из села, видели с восхищением помещика своего, презирающего собственную опасность, спасающего дряхлую и больную женщину. Напрасно уговаривали они его.-- "Друзья мои! Я человек, и мне приятно служить человечеству".
   
No 6
Пятница, октября 4, 1790 года
   
...Внешний блеск преходит так, как дым,
Но красота души свой образ сохраняет,
Всегда влечет умы, всегда сердца пленяет.
Богданович
   
Возвращаяся из Никольского, я имел случай видеть по дороге людей разного состояния и наблюдать их вблизи. Какое движение одушевляет целое общество! Земледельцы, рассеянные по полям, наполняют житницы государства. Обозы с товарами идут медлительно к месту назначения своего. Сокровища стекаются в города и питают рукоделья и художества, между тем как правление, устремляя все части к пользе целого общества, дарует всем покровительство законов.
Сие зрелище занимало меня приятным образом и уменьшало скуку путешествия. Я разговаривал с селянами и часто в разговорах их почерпал наставления в сельском домостроительстве, в наблюдении природы, с которою они знакомее нас. Везде находил я бодрость духа, рассуждение простое и здравое, неутомимое трудолюбие -- черты, которые составляют, кажется, народное умоначертание.
В одной волости представилась мне совсем иная картина: поля -- пренебреженные, хижины земледельческие -- развалившиеся, вросшие в землю, соломою крытые, а на холму, под которым деревня, огромное здание помещика в самом живописном местоположении. Но великолепие соединялося с худым вкусом: без плану, никакой соразмерности в частях, украшения тяжелые, излишние. От недостатка иждивений и порядка недоконченное строение начинает уже разваливаться. Я полюбопытствовал спросить об имени помещика. Извозчик мой ответствовал, что это князь... Но я лучше не назову его, уважая тени славных людей, от которых он происходит.
Улицы селения были столь худы, что при самом въезде в него ось кибитки моей изломилася; и между тем как я был в величайшем затруднении, звуки рогов и топот конский известили меня о возвращении помещика с охоты. Я был приглашен им не столько из гостеприимства, как из суетной надменности и желания ослепить проезжего сиянием пышности его.
Чертоги его испещрены повсюду золотом, и ничто не показывало более малости души господина их, как смешное великолепие, которым он окружал себя. Ему казалося, и он не скрывал того, что он совсем, отменного существа от его подданных. Несчастие крестьян его не трогало. Он думал, что они рождены для его презрения. Но вместо того собаки были предметом его внимания и разговоров; одна охота могли приводить в движение тяжелую его душу. Впрочем, угождения чреву его, сон и грубые шутки наполняют пустоту его времени. Неспособный к обхождению с честными людьми, он живет с презрительными шутами и смеется с удовольствием тому, что только заслуживает сожаление.
Обхождение его совсем противоположно тому, которым граф Благотворов составляет услаждение своих приятелей: простонародные предрассуждения, разговор черни, никакой вежливости, никаких знаний. Ой: утверждает, что Владимир был современник Августов и что пушки были при осаде Трои*. Ломоносов ему столь же известен, как Конфуций. I
Сколь различным образом препроводил я вечер на ночлеге моем. Я пристал к почтенному земледельцу. Четыре сына, из которых меньшему было за пятнадцать лет, окружали с почтением добродетельного отца. По доброй старости его я не поверил бы, что он переступил уже за сто лет жизни своей, если бы я осмелился и сам в себе подумать, что ложь может быть на языке его.
Поля, окружающие деревню, его рукою обработаны. Он первый поставил хижину, когда кругом еще было непроходимое болото и дремучий лес. Труды его благословлены изобилием, а добродетель -- потомством. Его одно семейство составляет население деревни.
По вечерам все сходятся в жилище праотца своего утешать старость его зрением резвой юности и пользоваться мудростию его и опытностию. Женщины занимаются около огня домашними упражнениями в кротком молчании. Старик рассказывает или забавляет правнучат своих. И тогда; два младенца, сыновья внуков его, сидели у него на коленях и играли, сединами его. Он вкушал радости, редким из людей известные. Алексей, младший внук его, возвратился в тот день из похода. В мундире, две медали на груди, молодой человек чувствовал несравненное удовольствие быть похваляему дедом своим. Старик сам служил в молодости. Он имел счастие видеть и слышать Петра Первого. Молчание царствовало вокруг его, когда он выговаривал с глубоким чувствованием и с слеза ли имя великого государя. Память его, сохраняя залог свей, повторяла верно все приключения молодости его как бы действия вчерашние. Таким образом, некогда сама история составилась из преданий.
Гостеприимный, с важностию, он продолжал заниматься семейством своим. "Не прогневайся на меня,-- говорил он мне,-- я не видал давно Олешеньки, и мне недолго его видеть. Я желаю от всего моего сердца чтобы и ты дождался внучат своих, когда они с войны придут. Я было отдал его государю: бог привел опять увидеть".
Меня поразила мысль, что в тот же самый день простой крестьянин внушил в меня почтение, когда я взирал с презрением на знатного, недостойного своей породы. Я почувствовал всю силу личного достоинства. Оно одно принадлежит человеку и возвышает всякое состояние
   
No 7
Пятница, октября 11, 1790 года
   
Коль счастья с должностью не можно согласить.
Тогда порочен тот, кто хочет счастлив быть.
Княжнин
   
Сколь истинно, что лишения придают новые приятности наслаждениям нашим! После отсутствия моего мне кажется, что дом мой еще украсился, хотя глубокая осень лишила сад мой и рощу летнего их убранства и заключила в комнаты уединенного их обладателя. Я доволен тем, что могу быть сам с собою. Никакое неприятное воспоминание не отравляет моего уединения. Чувствую сердце мое способным к добродетели. Оно биется с сладостною чувствительностию при едином помышлении о каком-нибудь деле благотворительности и великодушия. Имею благородную надежду, что, будучи поставлен между добродетелию и несчастием, изберу лучше смерть, нежели злодейство. И кто в свете счастливее смертного, который справедливым образом может чтить самого себя?
Какое удовольствие ожидало меня на пороге дома моего! Усердие домашних, которых каждое движение изъявляло радость о моем приезде, одно зрение покоев, столь знакомых, где я так давно счастлив, книги, в которых учуся мыслить и чувствовать; рукописи, слабые оперты, в которых осмеливаюсь перелагать древних или предаюся собственной мечтательности,-- все вместе делало минуту возвращения моего восхитительною. И после того есть еще люди, которые ищут благополучия в рассеяниях, в многолюдстве, далеко от домашних богов своих! Бегдают от веселий к весельям и из земли в другую, между тем как оно везде в своем отечестве и ожидает их дома.
Меня занимает приятным образом домашнее хозяйство. Есть люди, которым нужна моя помощь, совет, предстательство. Какое счастие отереть слезы невинно страждущего, оказать услугу маломощному, облегчить зависимость подчиненных! Но что скажу о дружбе? Чувствовать себя в другом, разуметь друг друга столь искренно, столь скоро при едином слове, при едином взоре! Кто называет дружбу -- называет добродетель. Меня ожидал в горнице моей Алетов, возвратившийся из похода. Предчувствования сердца его открыли ему время возвращения моего. Наши сердечные объятия, наше глубокое молчание изъявляли красноречивейшйм образом чувствования, для которых нам слов не доставало.
Мы не видали, как прошел вечер в приятных разговорах. Воспоминания, чувствования и мнения прошедшего времени снабжали нас новыми размышлениями. Иногда мы были противного мнения, но спорили без упрямства и уступали друг другу без огорчения. Мы разгорячались только тогда, когда говорили о пользах человечества. Часто вспоминал Алетов какой-нибудь прекрасный стих из Танкреда или Меропы* и возглашал его с восхищением.
Скоро прочие друзья мои проведали мое прибытие. Каждый из них спешил предупредить меня посещением. Пришел почтенный священник, добрый Дремов, Перков, Тучин. Было полное собрание перед камином. Мы завтракали, читали ведомости. Дремов рассказывал нам успехи земледелия своего и сколько убрал он хлеба с поля. Перков показывал выписки свои из Гиббона и Гиллиса.
Одного не доставало Карманова. Все отзывались, что не видали его давно. Должность судьи занимает все время человека. И самое отдохновение его нарушается часто помышлением о делах общественных. От. одного слова, которое произносит он, зависит спокойствие или собственность гражданина. Каким угрызениям подвергнет он жизнь свою, ежели приговором, легко произнесенным, осудит невинного, угнетаемого стечением обстоятельств. Сколько таких случаев, где изыскание истины сделано трудным ябедою и ухищрением! Иногда жалость, права знакомства, убеждения, просьбы соединяются на поколебание его мужества.
Первое, что я предприял, как скоро оставили меня одного, было посещение моего приятеля. Карманов встретил меня с тем добродушием, которое ему свойственно. Расспросы о моем путешествии. Но, несмотря на спокойствие, которое он старался принять на себя, я видел заботу, снедающую его сердце. Она не могла быть долго тайною для моей дружбы. "Ты угадал, любезный друг,-- говорил он мне,-- я должен быть истолкователем строгости закона. Сильный человек желает спасти виновного. Есть подлые люди, которые угрожают меня всем его гневом, ежели я не спасу его любимца".-- "Что ж, мой друг, какое ты возьмешь намерение?" -- "Оно взято. Никогда язык мой не произнесет того, что отвергает совесть. Сильный человек должен мне благодарением за то, что я спасу святость законов от препятствий, которые в заблуждении своем противополагал он исполнению их".-- "Но ежели, будучи раздражен твоим упорством?.." -- "Я утешуся в несчастии одобрением совести". Я летел в его объятия: "Любезный друг мой! Ты возвращаешь мне спокойствие сею благородною твердостию. Злодейство -- предпочитать жизнь свою чести; и какое может быть счастие, когда оно в противоречии с добродетелию?"
   
No 8
Пятница, октября 18, 1790 года
   
Любить торги, науки
И счастье дома находить.
Державин
   
Мне так хорошо сидеть перед моим камином! Огражден от стужи твердыми стенами, одет мягкою волною агнцев, я наслаждаюся произведениями всех частей света. Сей напиток, услаждающий своею смачною солью, извлечен из плодов деревца, которое росло для меня в Аравии. Сей чай, которого благоухание наполняет воздух, возращен и. собран промыслительною рукою китайца. Еще более: не выходя из горницы моей, узнаю происхождение целой Европы. Мудрость древних, изобретения новейших -- все сие сделано вечным и общим человеческому роду посредством искусства столь важного, сколь удивительного, которое умножает в одно мгновение списки сочинения до бесконечности. Я могу слышать настоящие слова добродетельнейших и знаменитейших людей в свете чрез безмерное расстояние и тысячи лет, которые разделяют меня с ними. Гражданин Афин и Рима, я могу вместе с тем удивляться Софоклу и плескать Теренцию. Сие же искусство, распространенное на живопись, собирает в горнице моей превосходные творения художников и восхитительные положения природы. Резец Скородумова или Вакера подражает кисти Ангелики Куфман и Батения. Одеяния разных народов, обряды, происшествия, здания, крепости, сражения привлекают мое внимание поочередно. Время, ускоряемое сими забавами разума, протекает легко и приятно, не оставляя места скуке. Под кровом искусств общежития едва примечаю суровость погоды. Но без ведома моего сколько рук трудится в самое сие мгновение для доставления мне удобностей и приятностей жизни! Земледелец, рукомесленник, промышленник, мореплаватель служат обществу трудами и часто опасностию своею.
Я рассуждал таким образом сам с собою. Кормилов в двери: купец, делающий честь своему состоянию сведениями в торговле, неизменяемою честностию и трудолюбием. Он имеет дела почти во всех купеческих городах Европы. Исполненный общественной ревности, он поддерживает имуществом своим предприятия промышленников, торгующих на островах Курильских и Алеутских.
По первых учтивостях с обеих сторон он говорит: "Вот английские книги, которые я для вас выписывал. Особливо приятно мне видеть между прочими полезную книгу Адама Смита о народном богатстве. Читайте ее, чтобы постигнуть важность торговля. Ею соединяются государства, насаждаются искусства и нравы в грубых народах, природа обращается к благополучию вселенной. Несправедливое предрассуждение унижает купечество перед другими состояниями. Я не могу думать о себе с пренебрежением, когда повеления мои исполняются в Лондоне и когда я получаю донесения от приказчика моего в Уналашке*, когда вижу, что трудолюбием моим и расчетом обращение денег в государстве ускоряется, что я отверзаю новые пути вывозу естественных произведений моего отечества и возбуждаю промыслительность рукомесленника. Подлое корыстолюбие не унижает предприятий моих. Моя прибыль соединена беспрестанно с пользами государства. Учреждаю так все дела мои, что я в состоянии удовлетворить каждому требованию при самом предъявлении. Обманщик, который во зло употребляет доверие, не достоин почтенного имени купца. Одно слово мое на бирже должно стоить самой важнейшей письменной сделки. И как может быть иначе? Бесчестное дело предполагает тесный разум. Купец, какого я понимаю, есть государственный человек, который приуготовлен тщательным воспитанием к исполнению своего звания и которого все действия управляются духом порядка и хозяйства.
Как он говорит о должностях купца, так исполняет их, но умалчивает о своей благотворительности. У него есть правило откладывать десятую часть прибыли: это называет он имениями бедных.
Наша беседа прервана разносчиком писем. Кормилов пошел читать их к себе в контору. Я получил следующее письмо из Бернова от Иринеева, который поехал туда нынешнее лето пользоваться приятностями деревенской жизни.
   

Берново, октября 8-го
   
Теперь ты не имеешь никакой отговорки. Ты был в Никольском. Надобно приехать в Берново. Ты знаешь, что здесь живут самые снисходительные люди. Но спроси сам у себя по совести, можно ли удовольствоваться твоими извинениями? Я люблю спокойствие и глубокое уединение моего предместия. Как оставить книги мои, упражнения, привычки? Надобно вооружиться мужеством. Мы так положили в думе своей; этого переменить невозможно. Ты должен с нами провести зиму: ездить на порошу или оставаться дома и рыться в библиотеке. Мы воли не снимаем: музы у нас не в изгнании. В доказательство прилагаем.) басенку:
   
Изгнание Аполлона
   
На Феба некогда прогневался Зевес
И отлучил его с небес
На землю в заточенье.
Что делать? Сильному противиться нельзя.
Без спору Аполлон исполнил изреченье.
В простого пастуха себя преобразя,
В мгновение с небес свое направил странство
Туда, где с шумом бьет Пенеев быстрый ток*.
Смиренно платье, посошок
И несколько цветков -- вот все его убранство.
Адмету, доброму Фессалии* царю,
Сей кроткий юноша услуги представляет,
Находит в пастухах невежество и прю,
Сердец ожесточенье,
О стаде нераченье,
Какое общество защитнику искусств!
Несчастлив Аполлон. Но сладостной свирелью
Он тщится их привесть к невинному веселью.
Ноет, и скоро став владыкой грубых чувств,
Влагает в пастырей незнаемую душу,
Учтивость, дружество, приятный разговор,
Желанье нравиться. К нему дриады с гор
И нимфы ручейков сбегаются на сушу.
Внезапу вкруг себя большой он видит двор.
Небесны боги сами
Один по одному
С верхов Олимпа вниз сходилися к нему.
Соскучив обладать пустыми небесами,
Зевес изгнанника на небо возвратил.
Искусства укрощают нравы.
Кто первый вымыслил для разума забавы,
Мнил только забавлять: он смертных просветил
И грубых варваров в людей преобратил.
   
No 9
Пятница, октября 25, 1790 года
   
В нас сердце для страстей, в нас разум для спокойства.
Николев
   
Письмо Иринеева действует. Оно возбудило во мне цепь приятных воспоминаний. Все, что имеет отношение к первым летам нашей жизни, наполняет сердце сладостными движениями. Невинность возраста, новость приобретаемых знаний и чувствований, первые знакомства, но более всего благодеяния, которыми ободряли, поддерживали юность нашу, оставляют в памяти картину столь восхитительную, что хотел бы, кажется, обратиться назад и взглянуть еще раз, ежели можно, на ее смеющиеся изображения и нежные краски.
Сколь счастлив тот, кому благосклонное небо сохранило древнего родителя и кто много раз может праздновать день рождения своего, приникнув на перси добродетельного старца! Скажите вы, наслаждающиеся ласками нежной матери, какое чувствование может быть для вас сладостнее того, которое наполняет сердце ваше при ее объятии? Берегите драгоценную ее чувствительность. Сколько страхов и попечений колебали сердце ее в младенчестве вашем и теперь еще колеблют. Нить жизни ее сплетена неразлучно с вашею. Она живет любовию вашею, желанием вам счастия, успехов, добродетелей. Сколь виновен должен быть сын, который может опечалить сие чувствительное сердце и позабыть на одно мгновение священный долг природы и благодарности!
Однако есть неблагодарные! Сердца жестокие, недостойные имени человечества, озлобляющие руку, которая их питала! Природа производит их во гневе своем. Подобные сим страшным преобращениям, которые разоряют вселенную землетрясениями, потопами, они являются редко, чтобы ужасать примером своим человеческий род, и оставляют по себе долговременное омерзение.
Что может быть трогательнее положения моего почтенного приятеля Дремова? Проведя жизнь свою в изобилии, видев кругом себя все семейство свое, нисходящее в могилу, будучи один в мире, он устремил всю нежность сердца своего на сирое и незнакомое дитя, оставленное родителями. Он был ему настоящий отец: радовался его успехами, радовался оставить после себя счастливого. Молодой Евфемон (так называлося дитя) подавал надежду наградить с избытком попечения воспитания. Введенный рано в общество, он привлекал всех взоры своею живостию, обращением и сим блеском, который искусства и знания придают разуму благовоспитанного человека. Но обольщенный тщеславием, юноша поверил внушениям безрассудных приятелей. Скоро увещания Дремова показалися ему несправедливыми суровостями. Евфемон тем более привязывался к сияющим безделицам и бедственным своенравиям, чем более опорочивал их Дремов. Наконец должно было дойти до строгости, и тогда несчастный Евфемон сделался в первый раз виновным. В исступлении разума своего он разорвал союз благодарности и дерзнул укорять воспитателя своего. Вообразите себе сокрушение Дремова, я не имею для него выражений. "Несчастный! -- вопиял он болезненным гласом.-- Ты пронзаешь сердце мое, обращая против меня собственные мои благодеяния. Столько попечений, столько трудов для произведения неблагодарного! Твое жестокосердие ужасает меня. Кого пощадишь ты, когда дерзаешь произносить хулы на того, кто избавил жизнь твою от пагубы, кто даровал тебе более, нежели жизнь, кто сделал тебе ее приятною? Я не могу более сносить твоего присутствия, оставь меня одного терзаться. Ты наносишь удар смерти сему нежному сердцу, которое только тем наслаждалося, чтоб любить тебя. Я не знаю тебя более. Ты мне -- ничто. Иди ищи сообщества таких же неблагодарных, как ты, и одного прошу: избавь меня навсегда несчастия тебя видеть".
Молодой человек вышел в окаменении ярости. Его видели бегущего по улице, изумленного. Но полчаса спустя жалость и любовь изгнали справедливый гнев из сердца Дремова. Он разослал людей своих вслед Евфемона, побежал сам искать его. Бесполезно. Его в городе уже не было.
Дремов возвращается домой печален и встревожен в душе своей неизвестностию и сетованием. Садится утомленный. Прибегают служители. Все стараются друг перед другом угождениями своими смягчить печаль доброго господина. Все суетятся кругом его, бегают. Кто приготовляет ужин, кто перестилает постелю. Между тем Дремов впадает в глубокое размышление: "Как! Для меня одного столько людей беспокоится, нужно столько иждивения! А мой Евфемон, которого молодости приличнее все сии удовольствия, изгнан моею суровостию, странствует теперь без пристанища. Нет, я не буду пользоваться негою покойной жизни, покуда изгнанник мой не возвратится в сии отеческие объятия. До тех пор хочу себя наказывать за него всеми лишениями, работой, изнурением".
В самом деле он распродал все: палаты, пожитки, украшения и поселился в нашем предместий. Отказывая себе всякое удовольствие, возделывает своими руками маленькое поле. Два года живет между нами и не может удалить от сердца своего мысли о своем милом и неблагодарном воспитаннике. Самое преступление Евфемона приписывает вине своей: "Я не довольно исправлял сердце его,-- говорит он.-- Слова мои не имели волшебной прелести, которая делает добродетель легкою и порок невозможным. Справедливо, чтоб я за то наказывался".
   
No 10
Пятница, ноября 1, 1790 года
   
Прямую цену уму дает благонравие.
Без него умный человек -- чудовище. Умного человека
легко извинить можно, если он какого качества
ума и не имеет. Честный человек должен быть
совершенно честный человек.
Фонвизин
   
В какой благополучный час предприял я путешествие в Берново! Оно доставило мне неоцененное удовольствие приблизить друг к другу две души благородные и чувствительные, окончить раскаяние питомца и сиротство воспитателя. Я нашел Евфемона, несчастием искушенного и которого теперь ничто не может отвратить от добродетели затем, что он видел собственными глазами неизмеримую бездну, в которую повергал его порок. На краю ее остановился он с трепетом, и слезы раскаяния очистили душу его и возвратили ей спокойствие невинности. Я спешил овладеть им. Для меня нетрудно было воротиться назад, чтобы повергнуть его в объятия умиленного Дремова. Я наслаждался их счастием. Судите, каково было мое! Видеть мудрость, прощающую заблуждение; смиряющегося юношу, которого добродетельный старец объятиями своими не допускает упасть к ногам своим; слышать имя свое, благословляемое ими. Нет, я не знаю положения умилительнейшего. Счастлив тот, кто может укрепить священные союзы семейства, примирить несогласия ближних и повсюду кругом себя разливать благоволение!
Между спокойными селянами препроводил Евфемон время своего заточения. Здесь изгнал он из мыслей сияющие суеты, которые омрачали его, Здесь научился отличать от самого себя посторонние достоинства, которые случай его доставил: богатство, уважение, внешнее сияние. Два года послушный добродетельному оратаю, которого семейство избрал он себе убежищем, терпеливый, прилежный, благонравный, он казался ангелом небесным, для утешения старости его ниспосланным. Деревенский воздух, труды земледелия, порядочная жизнь укрепили тело его и придали благообразному стану его некоторый мужественный вид. Но он приобрел еще более превосходства со стороны сердца в школе несчастия и сельской жизни. Не было безрассудных приятелей, которые делали бы ему добродетель смешною и потворствовали бы его слабостям. Окруженный равными, он должен был заслуживать дружбу каждого. Почтение, которое ему оказывали после, было его собственное затем, что состояние его не было никому известно. Одетый, как прочие селяне, он отличался от них одною приятностию нрава, повиновением, любовию труда и добродетели.
Сие то самое отличие было для меня стезею к найдению Евфемона. Счастливый случай привел меня остановиться на первой станции дороги моей в Берново точно в хижине земледельца, у которого Евфемон скрывался. Присутствие его, обращение, самая задумчивость, которая осеняла лицо его, обратили на него все мое внимание. Но какое удивление возбудил во мне разговор его! Первое слово, им произнесенное, открыло мне состояние его. Я боялся быть нескромным и овладеть тайною его поневоле, уважая несчастие в том, кого хотелось бы мне любить как друга. Сердца наши соглашалися втайне. Едва знакомые, мы были уже искренни. Я назвал в разговоре место отъезда моего: молодой человек изменился в лице. С видом виновного, который ждет осуждения, он сказал: "Позвольте спросить, не доходило ли нечаянно до слуха вашего почтенного имени Дремова? Небо сохраняет ли еще добродетельную жизнь его?" При сих словах, по более при чувствовании, которое на лице изображалось, я угадал истину, произнес имя Евфемона, и слезы, покатившиеся из глаз его, не оставили места сомнению. Кто изобразит восхищения наши! Их разделили добродушные селяне.
   

КОММЕНТАРИИ
   
В настоящем издании представлены русские сентиментальные повести, написанные в период между началом 70-х годов XVIII века и 1812 годом. Выбор повествовательного жанра объясняется тем, что именно в нем в наибольшей степени отразилась специфика русского сентиментализма как литературного направления.
Материал сборника расположен в хронологической последовательности, что дает возможность проследить историю жанра от первых до последних его образцов. В комментариях представлены: биографические сведения об авторе, источник публикации произведения, примечания к тексту и три словаря -- именной, мифологических имен и названий и словарь устаревших слов. Издатели XVIII века не всегда называли авторов публикуемых ими произведений, отсюда несколько анонимных повестей и в данном сборнике.
Большая часть произведений печатается по первому и, как правило, единственному их изданию. Немногие отступления от этого принципа специально оговорены в примечаниях.
   

М. Н. МУРАВЬЕВ
   
Михаил Никитич Муравьев родился 25 октября 1757 года в Смоленске, в семье военного инженера. Учился в гимназии при Московском университете, затем был зачислен в Московский университет, но через несколько месяцев по семейным обстоятельствам вынужден был оставить его. С 1772 года находился на военной службе, которую начал солдатом Измайловского полка, а закончил бригадиром. В 1785 году был назначен наставником великих князей -- Константина и Александра, преподавал им русскую словесность, историю и нравственную философию. В 1800 году получил чин сенатора, а в 1803 году был назначен товарищем министра народного просвещения и попечителем Московского университета. На этих постах Муравьеву удалось сделать много полезного для развития в России наук и образования. Умер 29 июля 1807 года.
Литературная деятельность Муравьева отличается переходным характером. Он начал ее как правоверный классицист сборниками "Басни в стихах" (1773), "Оды" (1775), а закончил стихотворениями и повестями в духе сентиментализма. Его повести "Обитатель предместия" и "Эмилиевы письма" (1790) предвосхищают прозу Карамзина.
   
Обитатель предместия -- первоначально повесть печаталась в "Периодических листах", предназначенных для учебных занятий Муравьева с великими князьями. Материал в ней расположен по пятницам каждой недели, начиная с первой пятницы августа 1790 года и кончая первой пятницей ноября того же года. В 1810 году повесть была вторично опубликована Н. М. Карамзиным. Печатается по: Муравьев М. Н. Полн. собр. соч., ч. 1. Спб., 1820.
Стр. 70. Хотелось мне иметь землицы уголок...-- начало VI сатиры Горация из II книги "Сатир", переведенное М. Н. Муравьевым.
Стр. 73. ... капитану-командору...-- капитан-командор в России XVIII века -- флотский чин между капитаном 1-го ранга и контр-адмиралом 4-й степени.
...не имел счастия сражаться на Ревельском рейде или в заливе Выборгском.-- Имеются в виду морские сражения, имевшие место во время русско-шведской войны 1788--1790 годов.
Стр. 76. ... славного стихотворца...-- имеется в виду поэт Василий Иванович Майков (1728--1778).
Мемель, Ковала, Пумалазунд, Саватайполь -- места, где происходили военные сражения в русско-шведской войне 1788--1790 годов.
Стр. 77. Бавкида--героиня одной из "метаморфоз" ("Филимон и Бавкида") римского поэта Овидия (I в. до н. э.). Ее имя и имя ее мужа Филимона сделались нарицательными именами идеальных супругов.
Стр. 80. ... при осаде Трои.-- Имеется в виду завоевание греками в конце XIII или в начале XII в. до н. э. города Трои, расположенного на северо-западе Малой Азии.
Стр. 82. ... из Танкреда или Меропы...-- "Танкред", "Меропа" -- трагедии французского писателя-просветителя Вольтера.
Стр. 84. Уналашка (Уналяска)--один из Алеутских островов в Тихом океане.
Стр. 85. ... Пенеев быстрый ток.-- Пеней -- река в Греции.
Фессалия -- область на северо-востоке Греции, население которой в древности занималось скотоводством и земледелием.

18

М.Н. Муравьев
   

Присвоение европейских нравов
   

   
Михаил Никитич Муравьев (1757--1807) -- поэт, прозаик, публицист; писатель-сентименталист, непосредственный предшественник Н. М. Карамзина. С 1803 г. -- товарищ министра народного просвещения и попечитель Московского университета. При жизни автора была опубликована сравнительно небольшая часть его произведений. Его "Полное собрание сочинений" (СПб., 1819--1820) подготовили К. Н. Батюшков и В. А. Жуковский. Современные исследователи (Л. А. Алехина, В. А. Западов, P. M. Лазарчук, Л. Росси, И. Ю. Фоменко) выявили и опубликовали много новых текстов писателя.
Исторические сочинения Муравьева создавались в ходе его учебных занятий с великими князьями Александром и Константином, которым он в 1785--1796 гг. преподавал русскую словесность, историю и нравственную философию. Часть этих сочинений вошла в изданный им сборник "Опыты истории, письмен и нравоучения" (СПб., 1796). В дополненном виде и с редакторской правкой книга была переиздана Н. М. Карамзиным под заглавием "Опыты истории, словесности и нравоучения" (М., 1810).
Муравьев был хорошо знаком с историческими взглядами французских просветителей: Вольтера, Э.-Б. де Кондильяка, Ж.-А. Кондорсе, Ж.-Ж. Руссо, А.-Р. Тюрго и др. (см.: Фоменко И. Ю. Исторические взгляды М. Н. Муравьева // Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII -- начало XIX в. Л., 1981. С. 167--184. (XVIII век. Сб. 13)). Исторические концепции европейских мыслителей Муравьев осмыслял прежде всего применительно к России. Следуя традициям русской литературы и историографии XVIII в., он высоко оценивал роль Петра I и его преобразования. Вместе с тем Муравьев одним из первых обратил внимание на "важные вопросы", связанные с критикой государя, который заставлял народ отказываться от собственных обычаев и нравов. При всей осторожности в постановке этих вопросов писатель подошел к новому пониманию и новой оценке Петровских реформ и самой личности царя, отчасти предварив концепцию Карамзина -- автора "Записки о древней и новой России".
     

ПРИСВОЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКИХ НРАВОВ
   
Осьмойнадесять век показал Россию во всей ее славе. В самом начале его она осмелилася испытать новые войска свои против народа, который удивил своими победами Европу. Успехи оружий были препровождены успехами просвещения. Победитель Карла Второгонадесять перенес в отечество свое науки, художества и торговлю. На самом поле сражения под Полтавою государь Петр Первый занимается своим рождающимся городом Петербургом. "Теперь, -- пишет он к адмиралу Апраксину, -- положили мы настоящее основание Петербурга". Сия столица, которую видим столь великолепною, была построена посреди опасностей войны и между движений неприятелей. Сии окрестности, которые служат гульбищами народу, были часто позорищами сражений. ІІІведы обеспокоивали часто первые строения Петербурга, которых рука работников еще не совершила. Здесь надобно было все сотворить: надобно было бороться с природою. Густые леса, непроходимые болота были печальным убежищем диких зверей и казалися быть неспособными к обитанию человека. Нева совершала в пространном уединении величественное свое течение. Выгоды местоположения сего были потеряны для человеческого рода, покуда Петр Первый открыл здесь новую дорогу богатствам.
Чего не может произвести постоянство мудрого государя, который жил весь век свой для отечества? Он хотел видеть своими собственными глазами нравы, искусства и заведения европейские, чтоб дать России то, чего ей недоставало. Он хотел учиться сам, чтоб выучить своих подданных. Государь многих народов, оставил государство свое, чтоб быть простым путешественником в чужих землях. Он не искал забав, сияния дворов, почестей, которыми все были обязаны высокому его сану: он хотел видеть, как живет земледелец в хижине своей, как торгует купец, чем занимается мещанин; что сделали законы в пользу всех, как ободряется трудолюбие, где находят сокровища для нужд государственных. Разум его обнял все части правления и не был утомлен ими. Не довольно было для него приобрести столько знаний: он предприял произвести в действо все то, что видел полезного и похвального. Трудные предприятия не ужасали его великого духа. Он подражал иностранным; но он мог бы обойтиться и без их помощи. Тысячу раз был он в опасностях и всегда выходил из них со славою. Он был рожден повелевать. Правда имела силу его обезоруживать: и отважный подданный, который осмеливался подвергаться гневу его, оспоривая какое-нибудь мнение из любви к отечеству, заслуживал его почтение и благодарность. Неприятель неги и пышности, он жил безо всякого сияния и не имел нужды ни в спокойствии, ни в забавах. В беспрестанном движении, переносяся с одного края государства на другой, здесь защищал пределы его от внешних неприятелей, там усмирял внутренние беспокойства, инде открывал пристани купечеству и новые каналы изобилию; везде присутствовал духом и соединял в разуме своем отдаленнейшие области и самые различные попечения.
Возвысить народ свой, заставить иностранные державы почитать его силу и признавать влияние, побудить разумы к усмотрению выгод, происходящих от искусств и полезного трудолюбия, искоренить вредные предрассуждения и приготовить подданных своих к принятию вящшего просвещения -- таковы бессмертные заслуги государя Петра Первого, которые приобрели ему столь достойно имя Великого.
Россия была всегда сильное государство, страшное неприятелям своим и в самом разделении своем. Но положение ее на краю Европы, долговременное обхождение с азиатскими народами и отвращение ко нравам западных ее соседей, отвлекали внимание ее от успехов, которые делала Европа несколько веков назад в науках и художествах.
Нравы, законы, мнения зависят по большой части от степени просвещения, до которого доведен разум общественный. Пространнейшее поле действия требовало новых способов. Так, как законодатели греческие путешествовали в Египет, чтоб занять оттуда мудрость древних учреждений, так государь Петр Великий ездил в Европу чтоб привести с собою в отечество новую учтивость нравов, новые правила поведения и новые искусства. Приняты сперва с упорностию, они были присвоены в последовании и показалися природными. Россиянин, более справедливый, одобрял остроумные заведения иностранцев. Гордый европеец удивлялся легкости, с которою российский разум применялся к иностранным обычаям и соревновал в распространении наук. Нечувствительно заглаждалося поражающее различие между древних российских и европейских новых нравов.
Тогда только Европа приобрела самым делом новую страну -- и какую страну? -- которой пределы простираются от Балтийского до Тихого моря. Науки и просвещение расширили владычество свое на многие тысячи верст и присвоили себе миллионы людей. Ибо кто поспорит, чтобы просвещение не было исключительным преимуществом Европы? -- Разве кто противоположит пример Китая, который целые тысячи лет назад остановился на одной точке совершенства и почитает каждый новый успех нарушением обычаев и законов? Отделен от остатка света пустынями и морями, Китай наслаждается благорастворенным влиянием неба и производит из недра своего все, что может удовольствовать самые взыскательные прихоти. Он не имеет нужды во внешней торговле. Напротив того, предприимчивость европейских народов открыла себе дорогу в обе Индии и сделала там сильные заведения, дабы пользоваться сокровищами их и драгоценными произрастениями, которые ласкают вкусу или одарены лекарственными силами.
Много можно сказать в защищение и в порицание сей беспокойной деятельности. Но дабы разделить происшедшие от нее выгоды, Россия должна была войти в теснейшие союзы с европейскими державами и присоединиться к оным для составления одного общественного тела. Ибо все европейские народы представляют некоторое соединенное общество, признающее некоторые известные правила в мире и войне, сообразующееся с одною общественною пользою посредством частных сношений и отличающееся от всех других народов единым образом мыслить, просвещением, верою и вежливостию. Но сколько действует внешний вид и над самыми просвещеннейшими людьми, кольми паче над множеством! Надобно было пожертвовать длинное одеяние наших предков и сию бороду, которая столько украшала благородный оклад греческий, чтоб более походить на западных обитателей Европы. Какое наслаждение было для них видеть при дворах своих российских посланников или знатных путешественников, отличающихся тем же великолепием и тою же учтивостию, как и собственные их вельможи, и слышать их, изъясняющихся с легкостию на собственных языках своих! Оставив для себя самого чувствование народного достоинства, государь не говорил иначе во Франции, как чрез переводчика, заимствуя помощь посланника своего. Известно, что он предпочитал трудолюбие, простосердечие и точность голландцев сиянию и роскоши, которыми окружил себя Лудвиг XIV.
Любитель искусств, полезных и необходимых, которые занимают деятельность народа, не превращая нравов его, и которые придают цену грубым произведениям природы, обработывая их для потребностей общества, государь устремил на них особливое свое внимание, хотя и не отрицал почтения своего прекрасным искусствам, которые обращаются к воображению и очищают вкус народный. Искусство военное, сухопутное и мореходное, влекущее за собою многочисленный ряд механических художеств, представлялося ему необходимым средством возвышения отечества его и стало в руках его способом просвещения. Торговля, рукоделия, заводское дело, которое извлекает из нутра земли полезные и драгоценные металлы, занимали его посреди попечений военных и беспрестанных путешествий и походов. Наблюдая Европу и приводя ее в движение, он имел еще время разговаривать с Лейбницем и полагать с ним начертание Академии наук. В отечестве угодно было ему разводить сады на берегу моря или при струях Невы и украшать их творениями италиянского искусства.
Сии памятники великого духа и трудолюбивой жизни менее напоминают Петра Великого, нежели перемена, которую произвел он во нравах и разумах народа своего. Семена полезных заведений и правил, которые сеял он щедрою рукою на столетия, пример, который оставил, деятельность, которую сообщил подданным своим, действовали после него сильнее от сего благоговения, которое внушает великий государь. Дворянство российское, при выходе из младенчества, спешило отличиться под знаменами отечества. Невежество перестало быть преимуществом благородного состояния. Заслуга была всем отверзта. Постоянные и сильные воинства оградили пределы государства и были страшны только в день сражения. Женщины, вышед из уединения своего, послужили к укрощению нравов и распространили на общественное обращение незнаемые дотоле приятности. Науки озарили светом своим неизмеримый край, и уже Ломоносов рожден был, которому суждено было прославлять их на лире и сделать им столько чести своими собственными трудами.
Увеличивая излишнюю привязанность некоторых частных людей к сиянию иностранной роскоши и нравов, можно ли порицать россиян равнодушием к отечеству, между тем как невероятными подвигами поставили они славу его на непоколебимом основании и сделали зависть бессильною? Есть некоторое время в народах, когда они могут быть чувствительны ко прелестям художеств, не теряя ничего со стороны мужества. Терпело ли что-нибудь геройство храбрости в Юлии Цесаре от того, что он был знаток в искусствах и письменах греческих! Спасла ли Митридата пышность Лукуллова? Трудолюбие и расточительность содержат в беспрестанном движении обращение богатств, и ненасытимые прихоти счастливого человека поправляют неравенство имений. Между тем законы и общее мнение налагают важное порицание свое на излишества расточителя и принуждают его против воли своей отдавать почтение нравам. Только тогда можно произнести несчастное заключение о потере нравов, когда общее мнение раболепствует развращениям сердца и когда нет более стыда для порока. Столь превосходны сокровенные начала человеческого сердца, что никогда здравая часть большого народа не ободряла явных отступлений от добродетели и, что ежели когда-нибудь против нее вооружалася, то сие происходило от того, что она была обольщена ложным ее видом. Вежливость нравов отнимает, может быть, у характеров несколько их природной силы; но она не испровергает основания добродетели. Так, как есть пороки, соединенные с грубостию и с нею исчезающие, так подобно есть и добродетели, неразлучные с некоторою простотою и приемлющие другое образование, с высшею степению просвещения. Сияющие дарования придают теперь движение обществу, которого не существовало в прошедшем столетии. Снисхождение составляет отличение знатного человека так, как нежное чувствование чести есть свойство каждого благородного. Полезный человек не имеет причины стыдиться звания своего, и просвещение стало союзом между всеми членами государства.
     

КОММЕНТАРИИ

Подготовка текста и комментарии Н. Д. Кочетковой
     
Впервые: Муравьев М. Н. Опыты истории, письмен и нравоучения. СПб., 1796. С. 140--152. Печатается по этому изданию. С. 243.
Победитель Карла Второгонадесять... -- Речь идет о Полтавской победе (1709) Петра I над шведским королем Карлом XII (1682-1718).
"Теперь, -- пишет он к адмиралу Апраксину, -- положили мы настоящее основание Петербурга". -- Муравьев вольно цитирует строки письма Петра I к адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину (1661--1728) от 27 июня 1709 г. из лагеря под Полтавой: "Ныне уже совершенной камень во основание Санкт-Петербурху положен с помощию Божиею" (Письма и бумаги императора Петра Великого. М.; Л., 1950. Т. 9. Вып. 1. С. 231). С текстом этого письма Муравьев мог познакомиться по изданиям И. И. Голикова: Деяния Петра Великого. М., 1789. Ч. 12. С. 27--28; Дополнение к Деяниям Петра Великого. М., 1795. Т. 15. С. 396. С. 245.
Лудвиг (Людовик) XIV Великий (1638--1715), французский король, при котором абсолютизм во Франции достиг своего расцвета.
...он имел еще время разговаривать с Лейбницем и полагать с ним начертание Академии наук. -- Петр I встречался и вел переписку с немецким ученым-энциклопедистом Готфридом Вильгельмом Лейбницем (1646--1716), обсуждая с ним проект создания "Коллегии ученых дел", т. е. Академии наук (см.: Письма Лейбница к императору Петру Великому и некоторым государственным чиновникам // Северный архив. 1823. Ч. 5. N 2); см. также: Leibniz und Peter I // Deutsch-russische Begegnungen im Zeitalter der AufklДrung (18. Jahrhundert). Wanderausstellung durch Deutschland und Russland: Dokumentation / Hrsg. von L. Kopelew, K. H. Korn, R. Sprung. KЖln, 1997. S. 33-35.
...уже Ломоносов рожден был... -- На протяжении всего своего творчества Муравьев с большим уважением и восхищением относился к М. В. Ломоносову. Одним из первых выступлений Муравьева в печати была публикация его "Похвального слова Михайле Васильевичу Ломоносову" (СПб., 1774).
Юлий Цезарь Гай (100--44 до н. э.) -- государственный деятель, полководец и писатель Древнего Рима.
Спасла ли Митридата пышность Лукуллова?-- Митридат VI Евпатор (132--64 или 63 до н. э.) -- царь Понтийского царства, завоевавший многие области, но потерпевший поражение в войне с римским полководцем Лукуллом Луцием Лицинием (ок. 117 -- ок. 57 до н. э.), славившимся своими богатствами и склонностью к роскоши.

19

Оскольдъ

Повѣсть, почерпнутая изъ отрывковъ древнихъ Готѳскихъ Скальдовъ (*).

(*) Сей отрывокъ и слѣдующіе за нимъ два разговора суть произведеніе покойнаго Михайлы Никитича Муравьева, одного изъ лучшихъ и просвѣщеннѣйшихъ людей нашего времяни. Его прозаическія сочиненія -- мало извѣстныя, но достойныя быть извѣстными всѣмъ любителямъ изящной, и особенно Руской словесности -- будутъ напечатаны въ непродолжительномъ времяни. Университетъ, издавая ихъ на свой счетъ, желаетъ тѣмъ почтить любезную для него память Муравьева. Изд.
   
Яростно дыханіе вѣтровъ, страненъ видъ твой, Русское море, и черныя волны со злобою умираютъ между сими острыми скалами, которыми усѣянъ заливъ отчаянія. Какого воителя, Варяга или Готѳа, приготовляется поглотить гордое ополченіе? Какіе корабли гонятъ сюда дѣвы мстительницы, неутомимыя Валки? Тщетно куренія возсылаются къ небесамъ подъ спокойнымъ кровомъ. Ахъ, дщеръ Князей! безъ пользы приходишь ты каждое утро ко стану, гдѣ точётся брачное одѣяніе твое. Зри запекшіяся уста его; потемнены ланиты дыханіемъ Гелы, безжалостной богини. Духъ бранный витязя восходитъ въ чертоги Одина, гдѣ друзья его раздѣляютъ съ нимъ вѣчное пированіе. Пусть сладостныя пѣсни восторженнаго Скальда принесутъ утѣшеніе во грудь отчаянной дѣвы. Взоръ Скальдовъ проницаетъ столѣтія, и въ столѣтіяхъ гласъ ихъ не умираетъ. Духъ, обитающій хладныя пещеры и возвѣвающійся надъ стремнинами, Духъ творенія и пѣсни! для кого велишь ты златымъ струнамъ арфы моей наполнятъ воздухъ сладостнымъ стенаніемъ? Великъ Артусъ, отецъ витязей на холмахъ Албіона, и знаменитъ бѣлокурый Варягъ, который похитилъ оружіемъ плодоносныя поля Нейстріи. Но духу моему болѣе благопріятствуетъ дерзостный подвигъ Оскольда. Изъ дому Сѣвера заманилъ онъ за собою сонмы ратниковъ кровожаждущихъ? убійственныхъ. Какъ орелъ, низвёргся онъ съ высоты небесъ на добычу, на величественный градъ Царей, процвѣтавшій тысящи лѣтъ въ непроницаемой оградѣ, въ нѣдрахъ вѣчной весны, у подножія котораго два моря усмиряютъ свои ярящіяся волны. Несчетныя сокровища, непостижимыя художества, достойныя чертоговъ Одина, горящее злато поражаютъ блескомъ очи непріученныхъ Варяговъ, когда они потрясаютъ страшное копіе, окружая престолъ священнаго властителя Грековъ. Игры, удивительныя ристалища, занимаютъ ежедневно праздность безчисленнаго народа. Приходятъ на зрѣлище, достойнѣе зрѣнія любви достойныя Грекини, которыхъ голубыя отверзстыя очи, которыхъ черныя кудри, развѣвающіяся по высокому лону, ліютъ сладость въ окружающій воздухъ. Щастливъ видѣвшій все сіе единожды въ жизни! Сладостное воспоминаніе разпространяется на остальное теченіе дней его и облегчаетъ ему бремя ненавистной старости. Но безсмертнымъ подобенъ неустрашимый Варягъ; который по стопамъ Одиновымъ не убоялся подвергнуться трудамъ, опасностямъ, смерти, чтобы присвоить столько сокровищъ, столько наслажденій самому себѣ и племени своему. Пусть завистливый рокъ преторжетъ шествіе его среди прекраснаго подвига! Когда для всякаго смерть неизбѣжна, то для чего же оставаться въ презрительномъ мракѣ и ждать старости, безславной не оживляемой никакою хвалою?
Солнце погружалося въ синюю тучу передъ закатомъ своимъ; утомленное долгимъ шествіемъ воинство Оскольдово спускалося съ холмовъ медлительно въ пространную долину; чистый источникъ украшалъ ее, негордый въ началъ своемъ, но разширяющійся теченіемъ и становящійся порывистою, бурною рѣкою. Борисѳенъ, имя сей рѣки славной, коей надлежало принять въ нѣдро свое ладіи Оскольдовы. Удивленные Кривичи, обитатели исходищъ Борисѳена, стекаются видѣть вождя и ратниковъ, которые отъ озеръ и скалъ Финскихъ и отъ Великаго Новаграда предупреждены повсюду слухомъ прихода своего. Удивляются сіянію оружія и доблести мужей. Но никто не привлекаетъ столько вниманія, какъ русовласый Оскольдъ. На бодромъ конѣ, бѣломъ какъ снѣга Скандинавскіе, далеко опредилъ онъ первые ряды являющагося воинства. Княжеская дружина, младые щитоносцы и Княжичи, тѣснятся съ почтеніемъ кругомъ Варяжскаго Героя. Ульфонъ, котораго сѣдые власы покрываются желѣзнымъ шлемомъ, Ульфонъ, пріявшій повелѣніе Оскольдово, устремляется по долинѣ обширной, и копья вонзенныя въ землю на необъятномъ пространствѣ, уже означаютъ становище, въ которомъ воинство насладится отдохновеніемъ нощи. Высокій шатеръ, раскинутый на возвышеніи, ожидаетъ Оскольда. Старѣйшины Кривичей, предводимые Сигурдомъ, котораго Рюрикъ далъ имъ, да управляетъ землею и защищаетъ ихъ отъ сопостатовъ, приносятъ витязю дары и поздравленія народа своего. Величественно нисходитъ онъ съ коня, котораго вѣрный Олай пріемлетъ за бразды звенящія. Со взоромъ, исполненнымъ дружества, простираетъ онъ руку свою Сигурду и возвращаетъ привѣтствія старѣйшинамъ. Между тѣмъ звукъ бубновъ явственнѣе повторяется въ слухъ, облако праха разсыпается, и блистающее воинство открывается изумленнымъ очамъ. Первый Ульфонъ открываетъ шествіе. Нѣтъ вождя болѣе испытаннаго въ опасностяхъ бранныхъ, ни болѣе искуснаго въ исправленіи внезапностей брани хитростью и размышленіемъ, какъ терпѣливый Ульфонъ. Низкой породы, не уваженный въ отечествѣ своемъ, онъ раздѣляетъ общество Князей. Имя его далеко славится на Сѣверѣ и на брегахъ Британніи. Ему послѣдуютъ отборные юноши, которые ищутъ случая ознаменовать руку свою отважными ударами: Сельмаръ, который вырвался изъ объятій нѣжной Сельмы, между тѣмъ какъ еще не увяли цвѣточныя цѣпи, коими златая Лада соединила ихъ; Извѣтъ, который, оставивъ сокровища отца своего и спокойную торговлю Новагорода, пустился во слѣдъ за славою по стезямъ Оскольда; Добрыня, которому отвѣты боговъ предсказываютъ сіяющее потомство; и ты, обреченный року юноша, неукротимый Дулеба! и ты оставляешь священный холмъ, гдѣ юность твоя воспитана была подъ кровомъ безсмертныхъ! не умягчаютъ тебя слезы родителя дряхлаго, сираго, который предсказываетъ неминуемый рокъ твой подъ стѣнами Цареградскими. Множество другихъ устремляется съ сими на коняхъ рѣзвыхъ и безстрашныхъ, какъ простые всадники; они развозятъ мгновенно приказы полководцевъ, и сами въ состоянія замѣнить ихъ и повелѣвать полками. Двѣ тысящи пращниковъ въ легкомъ одѣяніи, изъ приморской Чуди, послѣдуютъ сонму витязей. Крѣпки, какъ дикій камень ихъ родины, презираютъ они непогоды. Зимою на легкихъ докахъ, прикрѣпленныхъ къ подошвѣ ногъ, перелетаютъ моря и пустыни, и внезапно нападаютъ на непріятеля. Ихъ Князь, угрюмый Гіарнъ, оставилъ убѣжище Біорна, откуда воздымалъ онъ волхвованіями море и обуздывалъ вѣтры. За сими послѣдуетъ священный сонмъ Скальдовъ со златыми арфами. Они возжигаютъ вдохновенными пѣснями мужество воиновъ въ часъ брани, описывая чертоги Одина, отверзстые храбрымъ, умирающимъ прекрасною смертію за отечество. Нетерпѣливый, бодрый, отличается между ими юный Славянинъ, который на влажныхъ берегахъ моря и на краю земли почувствовалъ вдохновеніе Скальда, оставилъ сѣти и парусы, способы скуднаго пропитанія, оставилъ хижину отца своего, и воспѣлъ соотчичамъ своимъ неслыханныя пѣсни о браняхъ и Герояхъ. Десять тысячь Варяговъ устремляются радостно на знакомый подвигъ! Прекрасный Гаральдъ, наслѣдникъ Свериги, ими предводительствуетъ. Предпріимчивъ во брани и въ любви, обладаетъ онъ всѣми дарованіями; долго служилъ славѣ и заснулъ въ объятіяхъ роскоши. Щастлива красота, которой пѣсни его придавали новыя прелести! Плѣненный взорами дѣвъ Новаграда, онъ позабылъ славное опредѣленіе свое въ самовольномъ изгнаніи доколѣ блестящее предпріятіе Оскодьдово не поразило сердца его стыдомъ и соревнованіемъ. Подъ нимъ повелѣваютъ мудрый Варемундъ, дерзской Рулафъ, Стемидъ и кичливый Гернандъ. За Варягами является сильное поколѣніе, воспріявшее имя свое отъ славы. "Великій Новградъ испустилъ изъ вратъ своихъ седмь тысящь ратниковъ, крѣпость воинства. Оскорбленный Вадимъ, который не можетъ забыть отчужденія своего отъ престола Новаградскаго, угрюмый, безмолвный, снѣдаемый оскорбленною гордостію, предводительствуетъ частію тѣхъ, коихъ считалъ нѣкогда своими подданными. Одѣяніе простое и щитъ безъ знамени не могутъ сокрыть въ немъ витязя, повелителя мужей. Онъ надѣется безсмертными дѣяніями замѣнить вѣнецъ Княжескій, или, съ оружіемъ въ рукахъ, найти конецъ своихъ печалей въ гробѣ, строгими очами взираетъ онъ на гордыхъ Новогородцевъ, проходя и уклоняяся предъ Оскольдомъ, и взоры его изображаютъ, кажется, столько же упрековъ, столько суровости воинской. Но Оскольдъ умѣетъ уважать нещастіе въ Героѣ. Ему поручилъ онъ особое начальство надъ всѣми Славянскими полками. Пришедшіе отъ береговъ Невы, отъ жилища возлюбленнаго Рюрику, отъ возвышающихся стѣнъ Ладоги, повинуются Освяту, котораго мужественная юность воспитана при дворѣ Великаго Князя. Непреклонный Свидъ выводитъ пять сотъ ратниковъ изъ области древней Русы, которой источники производятъ питательную соль. Любимецъ Синеусовъ, мягкосердый Озаръ, воспламененный звукомъ славы, испрашиваетъ себѣ, какъ милость, начальствованіе надъ юношами, исходящими отъ Бѣлаго озера, отъ береговъ Шексны и Мологи, полей, усѣянныхъ желѣзомъ. Онъ надѣется еще увидѣть Князя своего и разсказать, свои гордые подвиги. Возвратяся, найдетъ онъ высокій холмъ, насыпанный надъ хладными остатками Синеуса. Труворъ былъ уже исхищенъ во цвѣтѣ лѣтъ, и граждане Изборска принудили вѣрнаго друга юности его, любви достойнаго Вадамира, оставишь дикіе берега Чудскаго озера, гдѣ питалъ онъ глубокую свою задумчивость, и искать разсѣянія и славы въ подвигахъ бранныхъ, предводительствуя воинствомъ отъ потоковъ рѣки Великой. Свирѣпый Рогдай -- неизвѣстно, Славянинъ или Болгаръ -- долго ужасный для гостей богатыхъ, плавателей Волжскихъ, нынѣ товарищъ Героевъ, ведетъ за собою немногочисленный полкъ воиновъ, испытанныхъ въ опасностяхъ и искусныхъ въ плаваніи. Челубей, исполинскаго вида, заключаетъ шествіе съ подвластнымъ ему племенемъ Мери. Не послужила ему чрезвычайная сила, которая доставила ему начальство въ дремучихъ лѣсахъ отчизны его, и Греческая стрѣла остановила въ одно мгновеніе и гнѣвъ и біеніе безстрашнаго его сердца... Но кто можетъ назвать имена безчисленнаго множества воиновъ, которые послѣдуютъ симъ храбрымъ полководцамъ! Таковы тучи пернатыхъ, наполняющихъ воздухъ крикомъ, когда, почувствовавъ приходъ зимы, оставляютъ крутые берега Русскаго моря, не памятуя любви и прекрасныхъ дней, коими тамъ насладились они лѣтомъ; удивленный путешественникъ забываетъ дорогу свою, на нихъ взирая, и унываетъ въ сердцѣ, видя себя оставляемаго свирѣпости мразовъ и буйнымъ вѣтрамъ. Уже по данному Оскольдомъ знаку воины входили въ назначенные имъ для отдохновенія шатры, и при легкихъ ударахъ грома изъ приближающейся тучи, Славяне покланялись богу, мещущему громовыя стрѣлы. Оскольдъ не можетъ найти спокойствія, убѣгающаго отъ очей его. Возстаетъ, и одинъ во мракѣ бурной нощи идетъ безъ намѣренія. Неизвѣстное предчувствіе влечетъ стопы его ко древнему, сѣкирой неоскорбленному лѣсу. Священные страхи живутъ подъ тѣнію онаго безъисходно, и Кривичи славятъ въ немъ присутственное божество. Погруженный въ глубокую задумчивость, Оскольдъ вступилъ въ первыя отверстія лѣса. Вздохи, стенанія, какъ бы человѣка умирающаго насильственною смертію, поражаютъ безстрашное его вниманіе. Витязь устремляется съ сострадательнымъ любопытствомъ на помощь нещастному. Уже признакъ изнемогающаго воина мечтается ему въ пустотѣ сплетшихся вѣтвей древесныхъ. Съ великодушною нетерпѣливостію Оскольдъ простираетъ руку свою для его возстановленія. Коварный воинъ устремляется на Освальда, величественъ и болѣе смертнаго, но чертами и взорами таковъ, какъ яростный Рингвольдъ, когда при струяхъ Роцелайны для пагубы своей вызывалъ на единоборство Оскольда, котораго предпочла ему прекрасная Этелвинда. Гнѣвъ заступилъ мѣсто удивленія въ Оскольдѣ: уже блестящій мечь его разсѣкалъ воина; но тѣло воздушнаго обитателя, легко раздѣляемое ударами меча, столь же легко составлялося паки, и признакъ язвы не оставался. Багровый пламень проницалъ эѳирное существо его; и съ гордымъ посмѣяніемъ сей витязь такъ вѣщаетъ: "Слабый смертный, Оскольдъ, Оскольдъ ненавистный! не мечтай удостоишься моихъ ударовъ. Скоро, изнемогая подъ ударами смертнаго, простертый на поляхъ Втзантійскихъ, извергнешь ты гордую душу, и отчаяніе, видѣть надменные замыслы твои разрушенными, огорчитъ послѣднее твое дыханіе. Тогда возьму тебя на судъ Одиновъ, въ вѣчную обитель Валкаллы, и воздамъ тысящекратно удары, которыми пронзилъ ты меня при струяхъ Роцелайны". Онъ рекъ, и видѣніе разлилося въ окружающую мрачность воздуха. Великодушный Оскольдъ отвѣтствуетъ хладнокровно: "Нещастной! или ласкался ты угрозой восколебать постоянство мужа? Смерть, къ которой поспѣшаютъ безвоспятно человѣки, можетъ ли извѣстностію своею удержать насъ отъ сіяющаго поиска славы? Бѣдственна ли смерть умирающаго съ оружіемъ въ рукахъ, въ первыхъ рядахъ воинства? Нѣтъ, Рингвальдъ! тщетное знаніе твое будущаго не нарушаетъ спокойствія души моей. Оно придаетъ болѣе величества подвигу моему, и безсильная вражда твоя возлагаетъ на меня новое обязательство, не терять ни единаго мгновенія для снисканія славы." Онъ рекъ; особенное спокойствіе сіяетъ на челѣ его. Разступилися ужасы лѣса, умолкли громы и тихія молніи едва мелькали въ рѣдѣющихъ тучахъ. Никѣмъ невидимъ, Оскольдъ входитъ въ шатеръ свой, и сладостный легкій сонъ смыкаетъ удрученныя вѣжди его. Между тѣмъ сердце Одиново услаждается твердостію Героя, которому онъ благопріятствуетъ съ высоты небесъ. Еще не было Готѳа, въ которомъ бы безсмертный Одинъ находилъ болѣе сходства съ пламенною душею, вознесшею его на степень боговъ, какъ въ великодушномъ Оскольдѣ. Одинъ хотѣлъ симъ ужаснымъ привидѣніемъ испытать Героя; Одинъ посылаетъ вѣждамъ его сладостное успокоеніе; собираетъ предъ одромъ его златыя мечтанія, которыя служатъ вмѣсто бытія воображенію. Тайныя предвкушенія небеснаго блаженства, дружество минувшихъ Героевъ, неописанныя радости Валкаллы, глубоко впечатлѣваются въ душѣ его. Изглаждены въ ней надеждою страшныя предвѣстія нощи, и солнце, озлативъ горы, нашло Оскольда мужественнѣе прежняго, раздающаго повелѣнія вождямъ и совѣтующагося съ мудрымъ Сигурдомъ.
Уже большая часть кораблей были пріуготовлены для воинства Оскольдова. Подобны лебедямъ величественнымъ, спустились они у стѣнъ Смоленска на струи Борисѳена. Радегастъ, которому отъ юности жить на водахъ было роскошію, и который на легкой единодревкѣ, теряясь въ разверзающихся волнахъ Варяжскихъ, преносился толь часто отъ утесистыхъ Чудскихъ бреговъ къ пологимъ Скандивавскимъ, Радегастъ, управлявшій кормиломъ корабля, на коемъ Рюрикъ, отецъ народовъ, присталъ ко брегу Ладоги, Радегастъ проводилъ цѣлую зиму въ дубравахъ Кривичей, испытуя сѣкирою древніе дубы и повергая на землю безжалостно ихъ гордыя вершины. Раззорилось священно убѣжище лѣсовъ, пристанище сильныхъ звѣрей и птицъ воздушныхъ, и оскорбленный Борисѳенъ съ негодованіемъ видѣлъ изходище свое откровенно; возмутилися воды его, и страшную вѣсть брани пронесли онъ до Чернаго моря, отца потоковъ и бурныхъ рѣкъ. Во влажныхъ чертогахъ сидитъ древній богъ, окруженъ тьмою сыновъ и дщерей своихъ. Сошлися къ нему Борисѳенъ и гордый Тирасъ, составляющій владычество Сарматовъ, и двурогій Истръ, питатель народовъ. Ихъ яростные совѣты, подобные вѣчному шуму пороговъ? призываютъ вѣтры и черныя бури на дерзское предпріятіе Оскольда. Болѣе всѣхъ стремительный Босфоръ подгнетаетъ негодованіе влажныхъ боговъ. "3абыли ли вы, говоритъ онъ, чѣмъ угрожаютъ намъ чада неукротимаго Сѣвера? Вашимъ стыдомъ покупаютъ они себѣ сіяющую славу, и возносятся къ богамъ безсмертнымъ. Имъ суждено, думаютъ они, наложишь нѣкогда узы на ваши священныя волны, страны, напояемыя вами, любовь природы, отечество боговъ, сушь добычею тѣхъ, которые не находятъ ничего труднаго для своего мужества, и могутъ мѣнять тлѣнную жизнь на неувядающую славу. Отъ нее хотятъ они производишь гордое свое имя и, называя себя Славянами, напоминаютъ другъ другу гордое свое опредѣленіе. Вспомните трепетъ, вспомните волненіе, которое вы чувствовали въ хладныхъ пещерахъ вашихъ, когда одинъ прародитель сихъ Варяговъ, сихъ Русовъ, соединившихся нынѣ съ Славянами, выступая изъ предѣловъ смертнаго, пустился со мною въ неравный, позорный для меня бой. И рокъ до того унизилъ безсмертнаго! Сколько разъ желалъ я сокрыть главу мою въ нѣдрахъ земли, или уйти въ которое-либо море! Противились мнѣ неодолимыя преграды. Съ одной страны ударяли въ меня кипящія волны Евксинскаго Понта, съ другой огромное море отъ столповъ Гадитанскихъ. Далеко ли было тогда паденіе Еллинскаго имени? Готѳы, прешедшіе оплотъ сей, указали народамъ погибельный путь, коимъ найдутъ они роковый день священнаго града. Не престаетъ еще дѣйствовать Одинъ, врагъ Греческихъ боговъ. Не видите ли, что онъ воспаляетъ своимъ неистовствомъ душу Оскольда? А между тѣмъ священный повелитель Грековъ, отсутственный отъ угрожаемой столицы, ведетъ безславныя брани съ мягкосердыми племенами востока. Спѣшите, спѣшите, возбудите отъ нерадиваго сна Великій Градъ, надъ которымъ багровое облако готово извергнуть пламень!" Онъ рекъ, и влажный царь простираетъ повелительную руку. Глубокая тишина окрестъ царствуетъ. Тонкіи туманъ восходитъ съ поверхности водъ, и на крылахъ Зефира прикасается слуху Епсарха. Уже скорый гонецъ отряженъ ко властителю Грековъ съ ужасною вѣстію Оскольдова похода. Грозный властитель сѣдыхъ валовъ воспрещаетъ взоромъ буйному негодованію рѣкъ. "Оставимъ, гласитъ онъ, бреннымъ человѣкамъ быть игралищами страстей. Ихъ замыслы высоки и непостоянны; единое дуновеніе разсѣваетъ ихъ. Поверженнымъ среди вѣчныхъ силъ природы, довольно имъ бороться съ волнами щастія въ безпокойныхъ подвигахъ или въ презрительной нѣгѣ. Златая цѣпь судебъ соединяетъ небо и землю, и не можетъ быть отторжено ни единое звено ея. Довольно препятствій добродѣтели. Неоспорима слава смертному, который гибнетъ въ бореніи съ гнѣвными стихіями и враждебнымъ щастіемъ. Опасности бранныя не суть единыя, ни самыя страшныя. Прежде нежели устрашимся рабства, коимъ сей витязь намъ угрожаетъ, увидимъ еще, не подверженъ ли онъ самъ позорному рабству страстей. Онъ рекъ, и подвластные боги ощутили болѣе покорности, нежели успокоенія. Между тѣмъ граждане Смоленска тщетно стараются удержать еще нѣсколько времени въ стѣнахъ своихъ нетерпѣливаго Оскольда, изъявляя гостепріимство великолѣпными торжествами. Таковъ потокъ, низвергающійся съ высокой горы послѣ зимнихъ снѣговъ. Устрашенный Алянинъ безполезно воспящяетъ бурное его стремленіе, повергая огромные дубы. Онъ превозмогаетъ преграды и далеко опустошаетъ богатыя жатвы.
Но Сигурдъ желаетъ видѣть сына своего, нѣжнаго Радмира, препоясаннаго мечемъ отъ руки Оскольдовои, да вступитъ въ сословіе мужей. Радмиру едва исполнилось, шестнадесять лѣтъ, но сердце его упредило возрастъ. Оно билося съ нетерпѣніемъ, когда златая арфа Скальда оживляла предъ воображеніемъ его тѣни древнихъ Варяговъ и битвы, славныя въ теченіи вѣковъ. Оно билося также сильно, но сладостнѣе, при тихомъ воззрѣніи или отрадной улыбкѣ опасной подруги его младенчества, высокой Искерды. Колеблемый порывами славолюбія и другаго нѣжнѣйшаго чувствованія, юноша обнажалъ смертоносное желѣзо, или полагалъ его къ ногамъ прекрасной подруги. Веселость незлобія составляла игры ихъ, и сладостная задумчивость отягощала вѣжды Искерды, когда ей должно было наказывать дерзость юноши.
Какъ затрепетало въ ней сердце, когда нескромныя подруги упомянули въ присутствіи ея, можетъ быть безъ намѣренія, о назначенномъ вооруженіи друга ея! Тогда узнаетъ она тайну своей нѣжности и свойство подозрительной дружбы, узнаетъ, что не можетъ существовать безъ Радмира; въ мечтаніяхъ или бѣжитъ къ ненавистному Оскольду и требуетъ отъ него юноши, или сама покрываетъ нѣжное чело его тяжелымъ шлемомъ и съ восторгомъ бросается между любовникомъ и Греческою стрѣлою. Умереть за Радмира, или жить съ Радмиромъ; сливается для нее въ единое чувствованіе; безполезныя намѣренія! Строгая честь, дѣвическій стыдъ удаляютъ, какъ легкій паръ угара, сіи златыя мечтанія. Должно, не смотря на поблѣднѣвшія лилеи лица, на утомленныя очи, должно заключить тоску въ сердцѣ и быть свидѣтельницею ужасныхъ обрядовъ, которыми Радмиръ обречется свирѣпому богу браней. Сколь желала бы теперь юная дѣвица, чтобъ никогда Варяжская сѣкира не оскорбляла древнихъ дубовъ Днѣпровскихъ, и чтобы величественный градъ Кесарей наслаждался ненарушимою тишиною! уже отверзаются огромныя врата священнаго храма и толпа наполняетъ его пространные притворы. Со страхомъ взираютъ Кривичи на древнее изображеніе бога, наполняющее величествомъ нѣдра святилища. Согбенные старцы, въ одѣяніяхъ бѣлѣйшихъ снѣга, одни дерзаютъ войти во внутреннюю ограду, и отметая земныя различія, отверзаютъ всѣмъ человѣкамъ равное прибѣжище къ жертвенникамъ. Приближается сіяющій сонмъ Вельможъ, еще болѣе возвышенный важнымъ присутствіемъ Оскольда. Прекрасенъ, какъ юный богъ, послѣдуетъ ему Радмиръ, съ потупленными очами, съ откровенною главою и распущенными власами юношества. Гибкій станъ его объемлется простою и легкою одеждою, истканною сестрами изъ мягкой волны агнцевъ; украдкою взираетъ онъ по временамъ на ту сторону храма, гдѣ знаменитыя матери семействъ, гордящіяся красотою послѣдующихъ имъ дщерей, привлекаютъ къ себѣ почтительное вниманіе народа. Онъ ласкается увидѣть обожаемую Искерду, сокрывающуюся въ срединѣ прекраснаго сонма и опершуюся на руку искренней Алвиды, дабы невольный трепетъ ея былъ менѣе примѣченъ. Уже священные обряды, болѣе и болѣе ужасая нещастное сердце любовницы, производятъ въ душѣ народа восторгъ благоговѣнія. Воскипаютъ сердца мужей любовію отечества, изступленіемъ храбрости при пѣснословіяхъ, возглашаемыхъ богу браней. Взоры Радмировы оживляются не однимъ пламенемъ любви: одна любовь владычествуетъ въ сердцѣ Искерды. Съ трепетомъ видитъ она желѣзо въ рукахъ Оскольдовыхъ, коимъ надлежало обрѣзать юношескіе длинные власы Радмировы, и между тѣмъ какъ одинъ изъ жрецовъ возлагаетъ ихъ на жертвенникъ бога браней, а другій приноситъ сіяющій мечь для препоясанія Радмира, юноша остается на колѣняхъ въ боязливомъ молчаніи, главу преклонивъ на сложенныя. длани: тогда Оскольдъ, исполненъ духа Одинова, пріемлетъ Радмира въ числа мужей и прерываетъ молчаніе величественнымъ наставленіемъ Геройства: "Благородный, любви достойный юноша! возстани мужемъ. Се изъемлю тебя изъ нѣдръ спокойнаго семейства и посвящаю отечеству. Сіи власы, отдѣленные мною отъ главы твоей, возвѣщаютъ тебѣ отреченіе отъ домашней нѣги и любви спокойствія; оставь попеченіе о красотѣ цвѣтущимъ дѣвамъ и женамъ. Твое убранство да будетъ прахъ военный, и воздержаніе, и твердость. Мечемъ сіяющимъ препоясываю чресла твои. Ты вступилъ въ возрастъ защитниковъ своего народа, и пребудешь имъ доколѣ сѣдины и опытности приведутъ тебя нѣкогда къ соучастію въ совѣтахъ, ежели не разсудитъ иначе неизвѣстный рокъ сраженій. Тѣ живутъ для отца и матери, которые ожидаютъ безславнаго рока подъ домашнимъ кровомъ; но для отечества живутъ тѣ, которые дерзаютъ умереть за него безтрепетно. Сладостна смерть за отечество!" -- Онъ хотѣлъ продолжать вопль дѣвицы, рыданія, имя Радмира, громко ею произнесенное, движеніе цѣлаго народа, влекутъ Оскольда къ сонму женъ, призывающихъ къ жизни Искерду. Омракъ смерти отягощаетъ очи ея. "Искерда! Искерда! вопіетъ Радмиръ, твой другъ съ тобою; воззри, или мгновеніе смерти твоей будетъ послѣднимъ для Радмира!" О чудо любви! по гласу ея смерть отпускаетъ добычу свою. Голубые глаза Искерды отверзаются медленно и спокойно; прежде ничего не видятъ, кромѣ тусклаго свѣта, но скоро обращаются на лице Радмира.... О зрѣніе! о радость неизобразимая! Жестокія сердца, никогда не любившія! осудите, ежели можете, преступленіе дѣвицы. Опасность смерти примирила стыдливость съ любовію, и взоры Искерды покоятся безъ гнѣва на пламенныхъ очахъ юноши; рука ея, согласная съ сердцемъ, упала на длани Радмировы. Свидѣтель сего мгновенія, Оскольдъ воздохнулъ отъ глубины сердца своего и воспомнилъ прекрасную Этельвинду, которую немилосердая Гела похитила рѣзвящуюся на краю бездны, оставя вѣчное сожалѣніе Оскольду. Какъ молнія, сверкнувшая во тьмѣ ночной, мелькнуло въ душѣ его воспоминаніе о той блаженной минутѣ, въ которую нарекла она его властелиномъ сердца своего. Ему показалось, что душа Этельвинды оживляетъ черты Искерды. Но овладевъ смущеніемъ своимъ и схвативъ десницу Сигурда, Варяжскій Витязь приближается къ востревоженной матери Искерды. "Почтенная Людмила (такъ называлась она) и ты, благоразумный Сигурдъ! (вѣщаешъ Оскольдъ) не оскорбите гостя вашего отказомъ и примите меня ходатаемъ за двухъ любовниковъ. Не раздѣляйте тѣхъ, которыхъ сочетаетъ любовь и красота и благосклонное Небо. Союзъ красоты и мужества подъ покровительствомъ Природы: какое зрѣлище святѣе и сладостнѣе! Супругъ и отецъ, Радмиръ будетъ достойнѣйшимъ защитникомъ племени своего. Подлый и боязливый не заслуживаетъ сожалѣнія красоты; но любовь не терпитъ, чтобы гласъ ея былъ пренебрегаемъ. Родители любовниковъ! бойтесь отмщенія любви. Я не увлеку юноши, призываемаго къ олтарямъ ея. Довольно будущихъ походовъ, коими Радмиръ напомнитъ согражданамъ, что Оскольдъ препоясалъ его мечемъ Витязя." Сказалъ, и Людмила не уклоняется принять отъ руки Оскольдовой Сигурдова сына. Въ народѣ все благопріятствуетъ Герою. Тѣснятся вокругъ Оскольда и покровительствуемыхъ имъ любовниковъ. Дивятся красотѣ невѣсты, дивятся величественной бодрости жениха; но всѣ еще болѣе восхищаются Оскольдомъ; съ любовію видятъ нѣжное умиленіе того, кто привыкъ разить ужасомъ толпы свирѣпыхъ сопостатовъ. Такъ думаютъ человѣки. Но Одинъ оскорбляется во исполинскихъ чертогахъ своихъ, видя сердце любимца своего толь скоро волнуемое любовію и сожалѣніемъ уже раскаивается онъ, что ввѣрилъ Оскольду предпріятіе, толико ему драгоцѣнное, униженіе Греціи. Но попутные вѣтры зовутъ Варяжскаго Витязя на знаменитый подвигъ, и Оскольдъ, не менѣе Герой отъ участія въ нѣжныхъ движеніяхъ человѣческаго сердца, вступаетъ въ ладію, послѣдуемый ополченіемъ Славянъ...

"Вѣстникъ Европы". Часть XLIX, No 6, 1810

20

Два разговора въ царствѣ мертвыхъ.

Карлъ XII и Святославъ I.

Свяmослaвъ.
   
Остановись, свирѣпый Герой! Святославъ съ удовольствіемъ срѣтаетъ тебя; входящаго въ жилища блаженныхъ. Мы имѣли равныя склонности въ живыхъ. Тотъ же духъ неустранимости, который повергалъ тебя въ опасности для снисканія славы, одушевлялъ и меня въ другое, болѣе грубое столѣтіе. Болгары и Греки трепетали меня. Та же смерть воина постигла насъ обо ихъ на полъ сраженія. Печенѣгъ обошелъ меня въ превосходныхъ силахъ y пороговъ Днѣпровскихъ, и сдѣлалъ храбрость безполезною. Но мертвые не стыдятся, и Россы, безстрашные Россы, оставили жизнь, но не мѣсто сраженія! Ты знаешь ихъ мужество. Я горю нетерпѣніемъ услышать изъ устъ твоихъ о семъ великомъ Царѣ, твоемъ соперникъ, которой повелѣваетъ ими нынѣ и котораго слава достигла до сихъ спокойныхъ мѣстъ.
   

Kapлъ XII.
   
Святославъ! мы были съ тобою дерзскіе воины. Безпокойное желаніе кровопролитія заблуждало насъ. Петръ уже не соперникъ мой, но побѣдитель, но другъ и великой человѣкъ. Онъ воюетъ не для того, чтобъ наполнишь вселенную пустымъ шумомъ и разорить нѣсколько щастливыхъ областей. Война служитъ ему способомъ для доставленія народамъ его щастія, силы, просвѣщенія Онъ вводитъ искуства, науки, вѣжливость въ пространнѣйшую страну свѣта. Онъ благодѣтельствуетъ поколѣніямъ, еще не рожденнымъ, низвергая преграды, которыя невѣжество возвысило между народомъ его и просвѣщеніемъ. Онъ ободряетъ земледѣліе, заводитъ промыслы и торговлю. Собирать безплодные вѣнцы было моимъ честолюбіемъ. Личнымъ пристрастіямъ, гнѣву, мести, суетной славѣ, пожертвовалъ я первымъ обѣтомъ Государей, благосостояніемъ народа. Петръ исхитилъ побѣду изъ рукъ моихъ твердостію. Я совершилъ нещастіе мое упрямствомъ. Я не могъ сносить мира. Безпокойство мое утомило собственныхъ моихъ подданныхъ такъ же, какъ и сосѣдей. Въ сей часъ былъ я подъ стѣнами Фридрихсгаля, крѣпости Датской, мною осаждаемой. Роковой свинецъ поразилъ меня. Завѣса низпала: я позналъ свои заблужденія. Теперь мнѣ кажется, что одинъ взоръ мой возмущаетъ тишину сихъ убѣжищь и отъемлетъ блаженство непорочныхъ душъ, которыя въ жизни своей составляли благополучіе вселенной.
   

Святославъ.
   
Успокойся. Кто умѣетъ такъ раскаяваться, какъ ты, не можетъ быть недостоенъ сего жилища. Я поведу тебя въ удѣлъ, посѣщаемой тѣми, которые прославилися войною. Представлю тебя Ахиллесу и Александру Великому. Они узнаютъ въ тебѣ добродѣтели, составляющія Героя. Неутомимъ, безстрашенъ, чувствителенъ къ одной только славѣ, презритель нѣги, великолѣпія, наблюдатель правосудія: ты былъ бы украшеніемъ человѣческаго рода, еслибы нѣсколько болѣе чтилъ священныя права его; если бы зналъ другую славу, кромѣ военной. Сіи упреки, исходя изъ устъ моихъ, должны тебѣ казаться сноснѣе, ибо я самъ заслуживаю оныя.
   

Горацій и Князь Антіохъ Дмитріевичь Кантемиръ.
   

Горaцій.
   
Наслажденія, которыя скромной другъ мой, Виргилій, обѣщалъ въ величественныхъ пѣсняхъ своихъ Героямъ, благодѣтелямъ человѣчества и душамъ чувствительнымъ къ прекрасному, мы вкушаемъ нынѣ совершенно въ сихъ рощахъ спокойныхъ и щастливыхъ. Стихотворцы перемѣшаны съ Героями, которыхъ они воспламеняли мужество, или воспѣвали славу. Пріуготовленные обхожденіемъ Музъ къ чувствованію истиннаго блаженства, и на землѣ еще будучи, мы неполагали щастія, такъ какъ невѣжды, въ пріобрѣтеніи тлѣнныхъ удовольствій роскоши и богатства. Мы искали того, что истинно и прилично, и сообщали соотечественникамъ своимъ сей вкусъ прекраснаго и любовь мудрости, которыя составляютъ отличіе просвѣщеннаго народа. Услаждая слухъ Августовъ звуками лиры моей, я вливалъ въ душу его кротость и любовь славы. Послѣдуя стопамъ моимъ, ты забавлялъ Россіянъ, и сказывалъ истинну, смѣяся. Ты открылъ имъ поприще писменъ, и останешься болѣе извѣстенъ тѣмъ, что ты былъ первой стихотворецъ своего народа, нежели тѣмъ, что ты представлялъ величество его въ Англіи и Франціи.
   

Князь Кантемиръ.

Лестнѣйшія мои желанія исполнены: бесѣдую съ Гораціемъ. Я могъ сказать тебѣ изустно, сколько плѣняли меня стихи твои? снизходительная мудрость, тонкое остроуміе придворнаго и величественной Духъ стихотворца, соревнователя Греческой Лиры. Въ столѣтіи, столько же просвѣщенномъ, сколь развратномъ, ты умѣлъ возобновить легкія игры Анакреоновы, пламенное выраженіе Сафы и смѣлыя паренія Пиндара. Творецъ новаго рода стихотворства, ты далъ намъ полную систему нравоученія самаго здраваго въ посланіяхъ, простыхъ и остроумныхъ. Какъ порицатель беззлобный, въ Сатирахъ своихъ осмѣивалъ ты пороки и щадилъ порочныхъ. Законодатель вкуса, ты останешься вождемъ стихотворцевъ во всѣхъ вѣкахъ и народахъ. Чувствовать красоты твои было мое достоинство: перенести ихъ въ мой отечественной языкъ, покушеніе раннее и ожидающее успѣха отъ позднѣйшихъ писателей. При мнѣ стихосложеніе не имѣло правилъ своихъ, языку недоставало избранности и благородства. Въ нѣдрахъ прекраснаго языка лежали сокровища его не открыты. Уроженецъ крайняго Сѣвера (кто бы подумалъ?) сынъ земледѣльца -- видитъ сію величественную тѣнь, бесѣдующую съ Цицерономъ и Галилеемъ -- Ломоносовъ даровалъ согласіе и величество слову Россійскому. Сія другая тѣнь, послѣдующая издали Расину, Сумароковъ испыталъ языкъ Трагедіи и сотворилъ множество пріятностей, заимствованныхъ изъ общества. Ихъ слава возбудила удачныхъ соревнователей. На берегахъ Невы и Волги повторяются пѣсни, слышанныя прежде при источникахъ Аретузы. Россіянинъ умѣетъ побѣждать и воспѣвать свои побѣды. Писмена воспитываютъ чувствительное юношество и обѣщаютъ народу просвѣщеніе, добродѣтели, щастіе.

"Вѣстникъ Европы". Часть L, No 6, 1810


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Муравьёв Михаил Никитич.