ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Суд коронованного палача». » М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.


М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.

Сообщений 11 страница 20 из 54

11

Вследствие сырости и отсутствия солнечного света все камеры изобиловали мокрицами, тараканами и другими насекомыми. Об огромном количестве тараканов вспоминали все заключенные: все стены были покрыты ими сплошь. Не было недостатка и в блохах. Гангеблов вспоминал о своем каземате, в котором будто бы в 1820 году содержались солдаты — участники восстания Семеновского полка: «Кроватью мне служили нары, покрытые какой-то жирной лоснящейся грязью. Низкий свод этого каземата был обвешен паутиной и населен множеством тараканов, стоножек, мокриц и других еще невиданных мною гадов, которые только наполовину высовывались из-под сырых стен».

В некоторых из камер потолки были сводчатые, а у Зубкова этот свод переходил в стену прямо к полу, так что когда голова заключенного упиралась в потолок, ноги его на полу находились от этого свода на расстоянии полутора шагов.

Стены в камерах Адексеевского равелина, этого наиболее частого места заключения, были выбелены известью, но «исчерчены надписями, иероглифами, силуэтами и прочими досужими занятиями живых мертвецов. Ревнивая осторожность тюремщиков тщательно их зачеркивала, и нельзя было не пожалеть об этом. Какую бы страшную замогильную хронику можно было прочитать в сжатых фразах и рисунках страдальцев». Автор этих воспоминаний — Бестужев — разобрал слова прощания заключенного с матерью «на веки», слова, обращенные к брату: «Брат, я решился на самоубийство».

Камеры большей частью отапливались русскими печами с топкой из коридора, но иногда и из самой камеры. Например, Капнист сам мог топить такую печь. В других камерах имелись небольшие железные печи (например, у Басаргина, в «лабораторной камере»). В третьих камерах не было печей, но по верху проходили железные трубы.

Обстановка камер была более или менее одинакова. В камерах Алексеевского равелина она состояла из кровати с тюфяком и «госпитальным одеялом», возле кровати стоял столик с кружкой воды, причем на кружке были вырезаны буквы «А» и «Р» (начальные буквы названия равелина); в одном из углов камеры помещался стульчак для естественных надобностей; кроме того, было два стула, на одном из которых стоял ночник, т. е. лампада, испускавшая при горении большую копоть. На копоть от этих ночников указывают несколько заключенных. Она, по словам Беляева, «проникала в нос и грудь так, что при сморкании и плевании утром все было черно, пока легкие снова не очищались в течение дня». В камере Зубкова в какой-то куртине «кровать состояла из нескольких досок, искусно соединенных железными полосами. Соломенный тюфяк и подушка лежали на двух узких досках с большим пустым промежутком, причем одна доска была значительно толще другой. Простыня была, разумеется, из грубого холста и очень грязна. Стула не было, а стол надо было прислонять к стене, чтобы он не упал. Вместо ночной вазы в углу комнаты стояла деревянная кадушка, издававшая отвратительный запах. Прибавьте к этому бутылку с водой и лампу и вы получите представление о всей моей мебели и утвари». Встречаются указания на нахождение в камере вместо стула табуретки, вместо подушки из перьев — двух подушек из соломы.

В камере у Муравьева в стену была вделана железная цепь, дополнявшая обстановку этой камеры и составлявшая такую ее особенность, которая не встречалась в других камерах. Цепь предназначалась, очевидно, для приковывания заключенного к стене. Сам Муравьев этой участи не подвергся. Некоторые из его товарищей по процессу носили ножные или ручные кандалы или те и другие вместе. Имеется точное указание, что ручные кандалы представляли собой два браслета, надетых на руки и соединенных между собою не цепью, а металлическим стержнем. Вес кандалов был, как после узнал закованный в них Якушкин, 23 фунта.

Мы уже знаем, что сам царь определял тюремный режим для заключенных декабристов. Несомненно, что от определения Николаем этого режима зависело то или иное питание заключенных. По общему отзыву декабристов, подвергнутых разным режимам, питание было плохое. А. М. Муравьев назвал его отвратительным и объяснил это тем, что деньги, отпускавшиеся на содержание декабристов, расхищались администрацией во главе с плац-майором. Такие заключенные, как Якушкин или Бестужев, получали хлеб и воду. Первый из названных заключенных только на девятый день впервые получил белую булку, когда ему стали давать и горячую пищу *.

Из архивного дела Алексеевского равелина 1826 года можно почерпнуть некоторые официальные сведения, относящиеся к питанию и бытовым условиям узников крепости из числа декабристов. Еще 27 декабря 1825 г. комендант крепости Сукин предложил смотрителю равелина передать плац-майору крепости Подушкину излишнее в равелине белье, а также кровати для выдачи тем заключенным, которые, за переполнением Алексеевского равелина, содержатся в других казематах крепости. Но, должно быть, запас белья не был достаточен и для надобности самого переполненного равелина, так как из записи расходов видно, что в октябре 1826 года было закуплено для одиночных камер равелина постельное белье, ночные бумажные колпаки, салфетки, скатерти, носовые платки— 18 штук, башмаки, халаты, рубахи и пр. Значительные суммы затрачивались на оплату стирки белья — рублей 60—70 в месяц. Повидимому, заключенных водили в какую-то баню, так как за февраль 1826 года показаны расходы на закупку 10 веников в баню для арестантов. Показан расход и на дезинфекцию воздуха в равелине посредством «курения» в арестантских камерах пивного уксуса. Ни у одного из узников мы не встретили указаний на такое очищение воздуха, а между тем расход на это своеобразное дезинфекционное средство показан большой: 31 января 1826 г. куплено ведро такого уксуса, а уже 16 февраля еще два ведра. Наоборот, полное подтверждение порчи в камерах воздуха копотью от ночников дается расходами на конопляное масло для освещения этих камер, а также и на сальные свечи (в январе 1826 г. — 2 пуда 6 фунтов).

12

Показателем бытовых условий пребывания в Алексеевском равелине является закупка для декабристов 4 замков для ручных оков узников (февраль 1826 г.).

Что касается питания заключенных, то в расходах показаны суммы, затраченные на пищу телесную и, так сказать, на пищу духовную. В перечне закупленных съестных продуктов нет разнообразия. Что же касается духовной пищи, то она была еще менее разнообразна: закупались книжки исключительно религиозного характера. Это были: «священная история, книжки под названием «О подражании Христу», «О подражании пресвятой деве Марии», библия и евангелие» *.

Все эти указания, несомненно, относятся только к декабристам, так как в отчете о расходах прямо указано, что они производились для 17 камер арестованных по делу 14 декабря 1825 г.

В этом же архивном деле имеются указания, показывающие, что в помещении равелина, кроме камер заключенных, находились: канцелярии, комнаты для чиновников, кухня. При равелине тогда были и надворные строения, например, погреб.

Всех арестованных по доставлении в крепость приводили к коменданту, который и направлял их в соответствующие казематы. В казематах с арестантов снимали платье, оставляя им лишь белье, одевали их в особый халат и заменяли собственную обувь арестантскими туфлями. Тут же производилось и надевание оков, если они были предписаны царем. Оковы закреплялись замком.

Декабристы отнеслись к кандалам не так, как этого ожидал Николай. А. М. Муравьев позднее вспоминал, что декабристы носили эти цепи с гордостью, что в их положении была своего рода «поэзия» и они смогли это понять 56. Этот автор в записке, написанной им для жены и детей, пояснял, что он написал свои воспоминания с целью показать им, что он страдал «за прекрасное и благородное дело и что он мужественно нес цепи за свободу своего отечества».

Всем заключенным запрещалось переговариваться между собой и разговаривать со стражей. Именно к этому времени относится изобретение братьями Бестужевыми во время их заключения в Алексеевском равелине способа сноситься посредством перестукивания. Далеко не все тюремные сторожа из инвалидной команды были строгими исполнителями суровых предписаний тюремной инструкции.

В одном архивном деле С.-Петербургской крепости я нашел интересное указание на составление какой-то специальной инструкции караулу равелина для охраны декабристов. Комендант крепости Сукин писал 31 декабря 1825 г. смотрителю равелина: «Важность преступления и число присылаемых ныне по высочайшему повелению в равелин арестантов вызвали утверждение особого наставления караулу» *. К сожалению, этого «наставления» в деле не оказалось.

Если это «наставление» учитывало важность преступлений и число арестантов, присланных в равелин, то, повидимому, сторожа из инвалидной команды учитывали это далеко не все. Симпатии, возбужденные в солдатах некоторыми заключенными, и деньги, которыми располагали сами заключенные или их родные, приводили к послаблениям сурового режима. Солдаты не только вступали в секретные разговоры с арестантами, но и становились передатчиками известий от одних заключенных к другим. В воспоминаниях декабристов не один раз встречаются самые теплые отзывы об этих их сторожах из числа нижних чинов. Беляев охарактеризовал этих солдат так: «Ничего сурового, ничего похожего на тюремщиков в этих людях не было». Они остались в его памяти, как «честные и прямодушные» люди. Басаргин охарактеризовал своего стража-тюремщика в самых теплых выражениях. Этот солдат бескорыстно помогал заключенному, чем мог. Такое отношение стражи из числа инвалидов к заключенным проявлялось даже в Алексеевском равелине.

Конечно, наиболее строгим был режим именно в Алексеевском равелине. Здесь господствовало молчание и царила полная тишина. Стража ходила по коридору вдоль камер в мягких туфлях. Здесь была особенно стеснена переписка, разрешение на которую давалось самим царем, этим главным тюремщиком. Тягость заключения увеличивалась от бездействия, отсутствия прогулок и от нервного возбуждения допросов в «судилище», охарактеризованном декабристами, как инквизиция.

Поэтому нисколько не удивительно, что большинство заключенных переносило заточение очень тяжело. Это видно, например, из следующих слов Беляева: «Одиночное, гробовое заключение ужасно... То полное заключение, какому мы сначала подвергались в крепости, хуже казни. Страшно подумать теперь об этом заключении. Куда деваться без всякого занятия со своими мыслями. Воображение работает страшно. Каких страшных чудовищных помыслов и образов оно ни представляло. Куда ни уносились мысли, о чем ни передумал ум, и затем все еще оставалась целая бездна, которую надо было чем-нибудь наполнить» 57.

13

Еще резче охарактеризовал тягости своего заключения в Петропавловской крепости декабрист Зубков: «Изобретатели виселицы и обезглавливания — благодетели человечества; придумавший одиночное заключение — подлый негодяй; это наказание не телесное, но духовное. Тот, кто не сидел в одиночном заключении, не может представить себе, что это такое» *.

Царь прекрасно знал эту тяжесть одиночного заточения и пользовался этим оружием в борьбе со своими врагами всегда широко и жестоко. Раевский, единомышленник декабристов, арестованный за несколько лет до восстания, писал царю: «Самая отдаленная ссылка, жизнь на Алеутских островах, даже самая ссылка в работы была бы мне знаком величайшей милости в сравнении с ближайшею неволею, которую изведал я бедственным образом» 58.

Мы увидим, что много позднее, через 60 лет, внук Николая I Александр III учел эту тяжесть одиночного заключения в государственных крепостях, создав в Шлиссельбургской крепости так называемую новую тюрьму.

Тяжесть одиночного заключения усугублялась недопущением свиданий. Разрешение на них давалось самим Николаем, и о каждом происшедшем свидании комендант крепости сообщал особым рапортом царю с указанием, с кем и когда произошло свидание. Свидания происходили в доме коменданта и в его присутствии.

В Центральном Государственном военно-историческом архиве мы нашли специальное дело о таких свиданиях декабристов с их родными. Если эти рапорты исчерпывающие, то за период с 24 апреля 1826 г. по 2 сентября того же года произошло всего 14 свиданий у 12 декабристов, из которых двое имели по два свидания. Вот их перечень:

24 апреля в 8 час. вечера — Васильчиков с матерью.

25 апреля в 1 час. пополудни — Фон-Визин с женой.

19 мая в 8 час. вечера — Якушкин с матерью жены.

1 июня в 8 час. — Александр Муравьев с матерью.

2 июня в 9 час. утра — Норов с братом.

3 июня в 6 час. вечера — Пестель с отцом.

13 июня в 1 час. дня — Фон-Визин с женой.

13 июня в 8 час. — Волконский с сестрой и ее дочерью.

25 июня в 9 час. — Волконский с сестрой.

29 июня в 10 час. утра — Ивашев с отцом.

29 июня в 4 часа дня — Искрицкий с отцом.

30 июня в 9 час дня — Штейнгель с женой.

30 июня в 4 час. — Свистунов с матерью.

2 сентября в 7 час. — Никита Муравьев с графиней Чернышевой 59.

Если этот список не полный (кажется, правильнее предположить это), то, во всяком случае, повидимому, свидания были редкими.

Одновременно с офицерами стали поступать в Петропавловскую крепость 14 декабря и арестованные солдаты. Раненых привозили на санях. Но в казематах крепости они оставались недолго. В январе 1826 года наибольшая их часть была увезена в Выборгский шлосс и в Кексгольм 60. Условия содержания в этих старинных крепостях были невыносимо тяжки. В Петропавловской крепости оставались солдаты, выделившиеся своим участием в восстании. Некоторые — унтер-офицеры: Иевлев, фельдфебель Не-женцев, рядовой Никитин и др. — содержались здесь до конца 1826 года, когда были отправлены в гарнизоны Сибири. Самые же активные — лейб-гренадеры: Долговязов, Рытов, Соловьев, Трифонов и Федотов — содержались в крепости более двух лет (они были приговорены к колоссальному количеству ударов шпицрутенами — 8 тысячам).

ДЕКАБРИСТЫ ПЕРЕД СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИЕЙ

Хотя допросы и начались уже 14 декабря 1825 г., но формально следствие началось с 17 декабря, когда был утвержден «Тайный комитет для изыскания соучастников злоумышленного общества». В комитет вошли: председатель — военный министр Татищев, члены — великий князь Михаил Павлович, князь Голицын и генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Бенкендорф и Левашов. Правителем дел был назначен Боровков, который впоследствии напечатал свои воспоминания.

С 14 января 1826 г. комитет перестал именоваться «тайным», и в мае переименован в «комиссию». В составе комиссии происходили изменения: в нее вошли также генерал-адъютант Дибич, Потапов и Чернышев.

Заседания комитета и впоследствии комиссии происходили очень часто, и общее их число за время до 16 июня 1826 г. достигло 147. Первые заседания происходили в Зимнем дворце, а с 23 декабря перенесены были в помещение коменданта Петропавловской крепости.

Официальное включение в состав комитета брата царя, т. е. члена той самой императорской фамилии, намерение уничтожения которой ставилось в вину некоторым декабристам, свидетельствует, как мало царь считался с тем, что беспристрастность следствия и суда будет заподозрена.

Сам царь в своих воспоминаниях о 14 декабря, описывая допрос им князя Трубецкого, называет себя судьею над декабристами. Он говорил несознавшемуся вначале Трубецкому: «Вы — преступник, я — ваш судья»61.

14

Точно так же и самый факт выбора местом заседания аппар-таментов Зимнего дворца говорит о той же бесцеремонности, открытой пристрастности ведения всего процесса декабристов. Перевод же заседаний следственного комитета, а потом и комиссии из дворца в близлежащую Петропавловскую крепость представлял двойное удобство: большинство арестованных находилось в этой крепости, а стены ее надежно скрывали расправу династии Романовых с их политическими противниками.

Из воспоминаний декабристов видно, что следственной комиссией была выработана система допросов, рассчитанная на получение от допрашиваемых во что бы то ни стало их сознания и оговора других.

По словам Фон-Визина, тайный комитет следовал примеру инквизиции. Члены комитета не останавливались перед угрозами пыткой. Фон-Визин говорит, что против узников употребляли средства, «которые поражали их воображение и тревожили дух, раздражая его то страхом мучения, то обманчивыми надеждами, чтобы только исторгнуть их признание». Ночью внезапно отворялась дверь каземата. На голову заключенного накидывалось покрывало, и его вели по коридорам и по крепостным переходам. Приведя в ярко освещенный зал присутствия, с него снимали покрывало, и члены комиссии начинали допрос. «Не давая времени образумиться, с грубостью требовали ответов мгновенных и положительных; царским именем обещали подсудимому помилование за чистосердечное признание, выдумывая небывалые показания, будто бы сделанные товарищами, и часто даже отказывали в очных ставках. Кто не давал желаемых ответов, по неведению или из опасения необдуманным словом погубить безвинных, то того переводили в темный и сырой каземат, давая есть один хлеб с водой, и обременяли тяжкими ручными и ножными оковами» *.

В сходных чертах описывает допросы следственной комиссии и Якушкин. Его водили на допрос закованным в ручные и ножные кандалы с завязанными глазами. До начала допроса его посадили за какие-то ширмы, где его волнение должно было возрастать. Наконец, не снимая с его глаз повязки, его куда-то провели и поставили. Когда повязка была снята, он увидел за столом, освещенным свечами, членов комитета. Кроме членов комитета, тут же сидел флигель-адъютант государя Адлерберг, на обязанности которого было записывать для немедленного доклада царю все наиболее важное. Якушкин довольно подробно вспоминает приемы допроса его и увещания выдать товарищей. На этот раз он оказался так же тверд, как и перед самим царем. Но приведем из его воспоминаний откровенное его признание не перед одетыми в расшитые золотом генеральские мундиры, а перед потомством и читателями его мемуаров. Эти признания проливают свет на поведение многих декабристов, выдавших членов тайных обществ и признавших свою вину. Якушкин записал в своих воспоминаниях: «Тюрьма, железо и другого рода истязания произвели свое действие, они развратили меня. Отсюда начался целый ряд сделок с самим собою, целый ряд придуманных мною же софизмов... Стал чувствовать, что прежнее намерение свое не называть никого слабело с каждым часом» 62.

Подтверждения таким словам декабристов о приемах допроса их следственной комиссией теперь найдены даже и в самих официальных документах следствия. Каждое заседание этой комиссии сопровождалось составлением протокола заседания. Эти протоколы назывались «журналами». В них записаны, например, постановления о снятии оков за откровенные показания и, наоборот, о наложении оков за непроявление этой «откровенности». Образчиком последнего рода является постановление комитета от 26 марта 1826 г.: «Представить государю императору, что столь упорное запирательство Семенова...» и так как «другие содержащиеся в крепости участники тайного общества за упорство уже закованы, комитет находит нужным испросить высочайшее его императорского величества повеление о заковании Семенова с содержанием на хлебе и на воде, почитая сию меру столь же необходимой для его наказания, сколько и могущею привесть его в раскаяние и побудить к чистосердечному откровению» *.

Согласие на такую меру воздействия при следствии царем, конечно, было дано. Упорство было сломлено, и через три недели, 12 апреля, оковы были сняты «в уважение оказанной им откровенности в показаниях» 63.

Точно так же 10 января 1826 г. «государь император, вследствие положения тайного комитета, высочайше повелеть соизволил заковать в ручные железа содержащегося в крепости лейб-гвардии Финляндского полка поручика Цебрикова за упорство в признании и за употребление дерзостей в выражениях при допросе комитета». Только 30 апреля Цебриков был раскован. Эти примеры заковывания по повелению царя можно было бы умножить. Щеголев называет 18 фамилий декабристов, закованных на разные сроки по повелению царя до 37г месяцев. Эти физические пытки наряду с психическими не все декабристы вынесли, давая вынужденные показания.

15

Усердие членов следственной комиссии было оценено верховным руководителем следствия. В своем рескрипте по случаю окончания 25 июня следствия и закрытия комиссии царь выражал председателю комиссии и всем ее членам благодарность за «благоразумное и успешное и вполне с ожиданием его согласное приведение к окончанию дел». Он добавлял, что в полной мере оправдался выбор его и оказанное членам доверие. Также были награждены и все работники канцелярии «по соразмерности с неимоверными трудами и важностью дела» 64.

Царь всем содержанием своего рескрипта преграждал суду всякую возможность критического отношения к собранным материалам, их полноте, беспристрастности и достоверности.

Делопроизводитель следственной комиссии Боровков ясно показывает в своих записках, что в глазах всех малых и больших вершителей судьбы декабристов их процесс был средством заработать новые чины и награды, и сам Боровков не без скрытой зависти отмечает, что достиг лишь звания сенатора, в то время как более удачливый Блудов получил впоследствии даже графское достоинство.

Работа тайного комитета, начавшаяся вечером в день его учреждения (17 декабря 1825 г.), состояла в первые дни в ознакомлении с протоколами допросов арестованных декабристов. Эти показания записывались в очень краткой форме или допрашивавшими генералами, или самими допрошенными. Первоначально допросы производились без всякой системы, но вскоре Боровков выработал единообразный вопросник. Кроме этого ряда одинаковых вопросов, задавались и особые — в зависимости от обстоятельств дела.

Показания в комиссии давались устно и обычно во время заседания не записывались, но по окончании устного допроса в камеру арестованного препровождались те же вопросы в письменной форме, на которые он должен был дать письменные ответы. Эти ответы зачитывались комиссией с отметкою о том в журнале заседания. Обычно в журнале отмечалось, что письменные ответы те же, что были даны устно.

При записи ответов самой комиссией и при составлении декабристами их письменных показаний исчезала всякая красочность ответов, и о тоне, которым они делались, мы можем судить лишь предположительно и далеко не всегда. Стенографических записей не было ни в какой степени. В виде примеров такой неполноты записей можно указать на слова Якубовича, которыми он, как вспоминал Боровков, закончил свои показания: «Цель наша была — благо отечества; нам не удалось — мы пали; но для устранения грядущих смельчаков нужна жертва. Я молод, виден собой, известен в армии храбростью: так пусть меня расстреляют на площади подле памятника Петра Великого» *. Вероятно, тягости предварительного следствия и тюремного режима содействовали тому, что тускнели краски, слабел голос, гасла прежняя решимость, пропадала энергия.

О каждом арестованном комиссия заводила специальное следственное дело, и, по словам А. Покровского, число таких дел, хранящихся в архиве, достигает трехсот 65. Каждое дело носит фамилию того лица, на которого оно заводилось. Во всяком деле имеется опись содержащихся в нем бумаг, формулярный служебный список, показания арестованного, ответы его на предложенные вопросы-пункты и по очным ставкам, выписки, составленные канцелярией из этого дела, и в заключение краткое резюме всего дела о данном лице.

Таким образом, хотя восстание 14 декабря было общим делом очень значительного коллектива участников тайных обществ, следственная комиссия создала столько же отдельных следственных дел, сколько было арестованных. Когда впоследствии часть заподозренных была освобождена от суда без наказаний, а часть подвергнута лишь взысканиям и наказаниям в административном порядке, дела о них не оставили никаких следов в процессе: они не пошли далее следственной комиссии. Эти участники тайных обществ не выступали в процессе даже и в роли свидетелей. Верховный суд желал избегнуть выступления всего коллектива декабристов, он вызывал в свои заседания каждого порознь, в одиночку. Такое отношение к процессу как следственной комиссии, так и суда достигало весьма определенных результатов: предупреждалась опасность какой-либо демонстрации со стороны обвиняемых и затенялась коллективность выступления декабристов против самовластия и против всего режима неограниченной монархии, а эта коллективность как раз составляла особенность всего этого политического процесса.

16

В настоящее время Центральный архив опубликовал следственные дела о следующих декабристах: 1) князе Трубецком, 2) Рылееве, 3) князе Оболенском, 4) Никите Муравьеве, 5) Каховском, 6) князе Щепине-Ростовском, 7) Александре Бестужеве, 8) Михаиле Бестужеве *, 9) Арбузове, 10) Николае Бестужеве, 11) Панове, 12) Сутгофе, 13) Кюхельбекере, 14) Иване Пущине, 15) князе Одоевском, 16) Якубовиче, 17) Цебрикове, 18) Репине66, 19) Александре Муравьеве, 20) Якушкине, 21) Фон-Визине, 22) князе Шаховском, 23) Лунине, 24) Муханове, 25) Митькове, 26) Завалишине3, 27) Пестеле, 28) Сергее Муравьеве-Апостоле4, 29) Борисове 2-м, 30) Борисове 1-м, 31) Спиридове, 32) Горбачевском, 33) Бечаснове, 34) Пестове, 35) Андреевиче 2-м, 36) Люлинском, 37) Тютчеве5.

Тождественными были следующие семь вопросов, предложенные всем декабристам (вопросы подписывались генералом Бенкендорфом или Чернышевым):

1. Как ваше имя и отчество и сколько от роду лет?

2. Какого вы вероисповедания и каждогодно ли бываете на исповеди и у святого причастия?

3. Присягали ли на верность подданства ныне царствующему государю императору?

4. Где воспитывались вы? Если в публичном заведении, то в каком именно, а если у родственников, то кто были ваши учителя и наставники?

5. В каких предметах старались вы наиболее усовершенствоваться?  •

6. Не слушали ли сверх того особых лекций? В каких науках, когда и у кого и где именно? Объяснить в обоих последних случаях, чьим курсом руководствовались в изучении сих наук.

7. С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей: от сообщества, или внушений других, или от чтения книг, или сочинений в рукописях и каких именно? Кто способствовал укоренению в вас сих мыслей?

Среди других вопросов, обычно задававшихся арестованным, встречаем такие, которые ставили целью выяснить время вступления в тайное общество, причины такого вступления, фамилии лиц, принявших в общество, фамилии участников тайных обществ, ряд вопросов о самом обществе

Содержание вопросов, отличавшихся по их характеру от задававшихся большинству арестованных, определялось особенностями участия данного арестованного в деле. Например, Трубецкого допрашивали, кто выбирал его начальником «гибельного происшествия 14 декабря», почему он не явился на площадь и пр. Никите Муравьеву задавались вопросы о составленном им проекте конституции, Борисову 2-му о сношениях Общества соединенных славян с Южным обществом и пр. И всюду проходят вопросы с требованием назвать участников общества, сделать уличающие их показания. Между прочим нескольким допрашиваемым задавались вопросы (Трубецкому, Рылееву, Оболенскому): какие два генерала, военный и штатский со звездами, находились в рядах заговорщиков на площади. Эти генералы «со звездами» среди восставших, вернее всего, существовали лишь в чьей-то фантазии. Во всяком случае, они не были выявлены. О них ничего не знали ни Трубецкой, ни Рылеев. Впрочем, Оболенский, не видавший военного генерала, показал, что со штатским генералом он на площади стоял несколько раз рядом, но фамилии его не знает. Сомнительно, как могли быть усмотрены звезды, украшавшие грудь штатского генерала, которым 14 декабря едва ли пошел бы на площадь без верхнего платья.

Среди вопросов были и очень странные, так Александру Бестужеву поставили вопрос: «Кем, у кого, с какими надписями и с каким намерением было заказано до 5000 колец?». Последовал ответ: «О кольцах не слыхал ни слова».

Что касается формы изложения вопросов, то их было две. Образчиками первой формы являются приведенные нами выше семь вопросов, задававшихся всем арестованным; они отличались краткостью и несложностью. Во вторую группу входили очень пространные вопросы, когда следственная комиссия обстоятельно излагала интересовавший ее момент, приводила выдержку из чьего-либо показания и требовала от арестованного разъяснений. К этому же типу относятся и вопросы-пункты при очных ставках декабристов.

Объем различных следственных дел об отдельных декабристах весьма разнообразен. Он определяется, с одной стороны, количеством отдельных занумерованных бумаг в нем, а с другой — обширностью показаний допрошенных. Самыми объемистыми оказались дела Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола: в деле первого — 72 номера бумаг, второго — 68, в деле Трубецкого — 45, Каховского — 33, Рылеева — всего 17.

17

Следственная комиссия, задавая всем привлеченным к следствию вопросы об их отношении к религии, о воспитании, о научных интересах, прослушанных лекциях и об условиях развития их «свободного образа мыслей», интересовалась не столько выяснением общего облика каждого привлеченного, сколько отысканием и здесь «виновников» противоправительственных настроений в обществе. Именно 6 этих целях требовалось называть имена воспитателей, называть не только лекторов, но и пособия, по которым проходился тот или иной курс. Розыскные цели особенно явственно обнаруживаются из редакции вопроса о «свободном образе мыслей», когда требовалось указать виновников таких влияний, назвать авторов книг, оказавших такое влияние, и т. п.

Ожидания следственной комиссии, что ответы на указанные выше вопросы выявят виновников преступного образа мыслей декабристов, не оправдались. Наибольший улов обещал, казалось бы, ответ на седьмой вопрос — «о свободомыслии». Но наша разработка 37-и соответствующих ответов на этот вопрос из числа 121 осужденного показала, что только очень немногие из них называли виновниками своих противоправительственных настроений кого-либо из членов тайных обществ. Такие показания дали только 9 человек. Они назвали Рылеева, Одоевского, Каховского.

Завалишина, братьев Борисовых, Николая Тургенева, Бестужева, Муравьева. Большинство же обвиняемых вместо фамилий товарищей — членов тайных обществ, указывало на влияние на них русской действительности, на ее отсталость от жизни заграничной, на революции в Европе, чтение книг.

Совсем неожиданно для следственной комиссии, вместо ожидавшихся имен Рылеева, Муравьева и других как виновников либеральных настроений, она услышала имя императора Александра I с его выступлением на Варшавском сейме с посулами конституции. На этого виновника «свободомыслия» не без остроумия сослались в своих показаниях Никита Муравьев и Трубецкой.

Были указания декабристов и на испытанное ими влияние иностранных авторов: Вольтера, Руссо, Филанджиери, Макиавелли, Беккариа, Бентама, Сей, Адама Смита, Бенжамена Констана, Биньона, Дестю-де-Трасси, Монтескье, Райналя, Герена.

Некоторые ограничивались ответами в общей форме, заявляя, что их миросозерцание вырабатывалось под влиянием исторической и политической литературы. В частности, отмечалось влияние классической литературы Греции и Рима, герои которой воспламеняли воображение декабристов. Но наряду с этой литературой (древнего мира) отмечалось влияние публицистической литературы текущего дня, журналов и газет разных политических партий за границей. С этой точки зрения интересен ответ Александра Бестужева, который говорил, что отчеты о парламентских прениях в Англии его интересовали как настоящего англичанина, а отчеты палаты депутатов Франции — как француза.

Следовало ожидать, что декабристы не могли не находиться под влиянием творений великого их современника А. С. Пушкина и их предшественника А. Н. Радищева, писателя-революционера, автора знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву». Однако указания на Пушкина сдерживались боязнью повредить ему, а ссылки на Радищева утаивались, поскольку книга его была сожжена и запрещенные экземпляры ее распространялись лишь в рукописях. Тем не менее мы встретили в ответах декабристов указания на Пушкина и на Радищева. Так, прапорщик Бесчаснов указывал на влияние на него чтения стихов и сочинений А. С. Пушкина, «постепенно разгорячавших пылкое воображение» 67. Точно так же и Кюхельбекер сознался, хотя и с оговорками, в чтении им сочинения Радищева и трагедии Княжнина «Вадим». Он отметил, что их «переписывают с жадностью и дорожат каждым дерзким словцом, которое находят в них»

Несомненный общественный интерес представляют ответы тех декабристов, которые вместо фамилий товарища указывали на революционизирующее влияние самой русской действительности с ее крепостным правом, тяжелым положением солдат, взяточничеством администрации, неправосудием. Но эти ответы нами уже отчасти использованы в начале главы, когда мы приводили мнения декабристов о положении России, и нет надобности к ним возвращаться.

Выясняя такое влияние русской действительности на политические взгляды декабристов, С. Волк, автор работы «Исторические взгляды декабристов», справедливо пишет: «Сама русская действительность, чреватая глубокими социальными потрясениями, рождала у русских революционеров новое, оригинальное мировоззрение, более прогрессивное, чем мировоззрение французских философов XVIII в. Глубокое воздействие оказали на декабристов также сочинения Радищева» 68.

18

Названный нами автор пришел к выводу, что декабристы находились под влиянием не только окружавшей их русской действительности, но и под влиянием изучения ими истории родной страны. Именно история «была наиболее распространенным и излюбленным предметом научных занятий декабристов». Он считает «поистине примечательной глубину подготовки историков-декабристов» 69.

Указания на революционизирующее влияние российских порядков были для следственной комиссии еще менее приятны, чем ссылка на либеральничанье Александра I в первые годы его царствования. Эти указания, конечно, не вошли ни в донесение следственной комиссии, ни в текст приговора верховного суда.

По своему тону ответы декабристов на щекотливый седьмой вопрос весьма различны. Трое даже совсем отрицали наличие у них свободного образа мыслей. Один из этих трех (Цебриков) даже заявил: «Я никогда и ни от кого не заимствовал свободного образа мыслей. Ибо, родившись россиянином, я твердо помнил, что всем отечество мое одолжено самодержавной монархической власти». Но это не избавило его от осуждения.

Многие ответы на этот седьмой вопрос дышат большой искренностью, исполнены глубокого чувства, даны с большим сознанием достоинства и со смелостью. Так, например, Лунин ответил коротко и вразумительно: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить. К укоренению же оного способствовал естественный рассудок». Тепло звучат слова Андреевича 2-го: «Виды разных наказаний, горестное положение несчастных заключенных в темницах и другие тому подобные страдания людей — все мне говорило, сколько драгоценна должна быть для человека свобода». Не только смело, но вызывающе дерзко звучит ответ Борисова 1-го, Андрея: «...Всеобщий голос неудовольствия в народе дал мне идею к размышлению, и я заметил, что это происходит от несправедливых требований правительства». Он заявляет о своей уверенности, что следственная комиссия выясняет причины вольномыслия для того, чтобы строже наказать, и продолжает: «Законы ваши не правые. Твердость их находится в силе и предрассудках... Я откровенно объявил, что сам считаю виновным против самовластного правления, но по своему рассудку не признаю (таковьгм) ни себя, ни кого-либо из своих товарищей» *.

Указания декабристов на те или иные причины их свободомыслия можно представить в следующей таблице. Рассматривая ее, следует иметь в виду, что какую бы причину своего «свободомыслия» ни указывали декабристы, доминирующее значение у них всегда получала политическая и социальная обстановка самодержавного и крепостного строя царизма.

На чтение политической и другой иностранной литературы — 19 указаний;

Поездки и походы за границу — 9;

Окружающую тяжелую русскую действительность — 6;

Влияние тайного общества вообще — 6; 

Либеральную политику Александра I—2;

Прочие причины — 2.

Хотя эти данные составлены на основании ответов только 37 декабристов, но нужно думать, что они показательны для ответов и прочих.

Следует пожалеть, что опубликование остальных следственных дел задержалось. О необходимости такого опубликования не может быть двух различных мнений. Напечатанные дела дают много материалов самого выдающегося интереса, и надо полагать, что в неопубликованных делах имеется такой же богатый материал

Для ознакомления с процессом декабристов во всей его полноте. Обработка всех следственных дел раскроет много новых черт, остающихся до настоящего времени неизвестными или очень мало известными. В виде примера укажем на возникновение у некоторых участников тайных обществ вопроса о привлечении к восстанию представителей и других сословий, кроме дворянства. Так, Рылеев показывал, что с одобрения Северной думы предполагал привлечь к участию в обществе некоторых из купечества «с той целью, чтобы иметь членов и в этом сословии». Предполагалось достичь этого при помощи Штейнгеля. Но он считал это невозможным, «так как наши купцы невежды». Рылеев добавлял: «Сим кончилось мое покушение» 70.

19

Следственная комиссия, интересовавшаяся, в первую очередь, выявлением степени участия в заговоре отдельных лиц, не останавливалась на этих общих, принципиальных вопросах революционной тактики и, кажется, забывала такие показания, выслушав их. Во всяком случае, она не задавала вопросов, которые уточняли бы отношение декабристов к возможности использования в восстании также лиц из других классов — не дворян. Как известно, народ, незванный и непрошенный декабристами, встал на их сторону в день 14 декабря и проявил большую активность и готовность к наступлению, но декабристы боялись этого, как призрака анархии. Однако в числе декабристов были сторонники пропаганды и среди солдат (Южное общество), и среди крестьян. Опыт такой пропаганды проделал в деревне декабрист Митьков. Он говорил там «о свободе» и видел, что «слова его производили на слушателей сильное действие». Поэтому он настаивал, чтобы вменить членам общества в обязанность «говорить о свободе крестьян» 71.

Интересен также вопрос о денежных средствах для нужд революции. Он мало затрагивался членами общества, и сумма, составившаяся из взносов отдельных членов, была невелика. Александр Бестужев внес предложение о том, что не худо бы захватить в губернском правлении заимообразно деньги, нужные для дела. Но Рылеев назвал это грабежом и рассердился, добавив:

«Собственность должна быть неприкосновенна» !. Для нас предложение Бестужева имеет несравненно более значительный интерес, чем ответ Рылеева о неприкосновенности собственности в данном случае. Известно, что и Парижская Коммуна сделала крупную ошибку своим щепетильным отношением к средствам буржуазии, хранившимся в банках Парижа. Предложение А. Бестужева, сделанное в скромной форме, — взять деньги временно в долг — тем не менее было для того времени очень решительным.

СУД НАД ДЕКАБРИСТАМИ

Следствие тянулось уже более пяти месяцев. Царь, принимавший все время в нем деятельное участие, видел, что дело о тайных обществах в России уже достаточно выяснилось, что более активные члены этих обществ и участники восстания уже раскрыты, а потому и торопил представление ему окончательного донесения о достигнутых результатах. К тому же впереди, в недалеком времени, предстояла церемония его коронования; он хотел покончить с неприятным делом и со своими врагами до возложения на себя короны.

Делопроизводитель комиссии Боровков сообщает в своих воспоминаниях, что, занятый составлением заключительных сводок о каждом привлеченном к следствию, он не имел возможности быстро удовлетворить желание царя о представлении ему донесения от имени следственной комиссии. Один из членов министерства иностранных дел, Блудов, составлял для «обработки» общественного мнения за границей информационную статью в иностранную печать. Ему были открыты доступы ко всем следственным делам комиссии. Боровков в ответ на постоянные поторапли-вания председателя следственной комиссии предложил поручить Блудову внести небольшие изменения в подготовленную им статью для иностранной печати и представить ее царю как окончательное донесение о завершении следствия. Так и было сделано, и газетная статья превратилась в обвинительный акт.

Этим объясняется, что донесение по своему содержанию и характеру своего изложения напоминает не обвинительное заключение, а политический памфлет, написанный в защиту российского самодержавия и в целях наивозможно большей дискредитации участников тайных обществ и восстания в глазах зарубежного и русского общественного мнения. Беспристрастия, полноты, спокойствия тона, хотя бы наружно выдержанной официальной объективности документа первостепенной государственной важности здесь совсем нет.

Донесение ни в какой степени не отвечает требованиям следственного акта. В нем, как это ни удивительно, нет даже ни одной ссылки на какие-либо статьи закона. Ссылки на уличающие показания свидетелей делаются далеко не всегда, несмотря на важность возводимого обвинения, и при них никогда нет указаний на номер дела и лист его. В некоторых случаях эти ссылки на показания других обвиняемых делаются не в самом тексте, а присоединены в виде примечаний или сносок. Это доказывает правильность утверждения Боровкова о переделке газетной статьи в донесение следственной комиссии.

20

Приведем несколько примеров, чтобы показать, насколько не отвечало требованиям следственного акта это донесение с точки зрения доказательств и улик. Нижеприводимые выдержки имеют тем большее значение, что в то время господствовала система формальных доказательств.

Так, например, мы встречаем следующее выражение: «Если верить показаниям одного постороннего свидетеля, не подтвержденным изветами допрошенных, составлявшие сию управу располагались тогда действовать на общее мнение изданием особого дешевого журнала, писем, карикатур и хотели иметь для того литографию за границею и тайную типографию в отдаленной от столицы деревне» Донесение не называет этого свидетеля совсем. В других местах встречаем такие же ссылки на неведомых свидетелей: «Буде верить некоторым показаниям» 2. Казалось бы, при таких оговорках, как «если верить», «буде верить», тем более следовало бы назвать свидетелей, но этого не делается. Не стеснялось донесение приводить бездоказательные утверждения, в достоверность которых едва ли само верило, но которые в газетной статье могли произвести на некоторых впечатление сенсации. Так, в донесении читаем: «Как показывает сообщник, обвинитель Пестеля, он хотел для себя власти царской» 3. Тут же рядом приводятся показания Поджио без обозначения его имени; а между тем среди декабристов было два брата Поджио.

Не делая необходимых ссылок в подтверждение правильности тех или иных выставленных в нем фактов, донесение загромождено сведениями об участии в обществе лиц, уже давно перед тем умерших. Например, говорится о таком участии Новикова, умершего в 1822 году, Охотникова, умершего в 1823 году, графа Мамонова, душевнобольного с 1817 года, Кузьмина, застрелившегося после ареста, Булатова, разбившего себе голову о стену Алексеевского равелина и умершего в больнице. О самоубийстве Булатова, который изображен в донесении как жертва хитростей и обманов со стороны декабристов, умалчивается, а смерть его приписана угрызениям совести и приступам душевной болезни. Для обвинительного акта неуместны многие строки в духе газетной статьи, отведенные Булатову, будто бы восхищавшемуся распоряжениями императора в день 14 декабря, «смело завещавшему участь детей монарху, на коего мыслили поднять руку».

Характер самого изложения в донесении иногда прямо неприличен для документа подобного рода, как несвойственный ему, напоминающий хлесткий тон газетного корреспондента, который не забывает и повеселить своего читателя. Батенков, например, изображается как честолюбец, мечтавший стать «историческим лицом»: 14 декабря Батенков будто бы «проснулся с мыслью о своем будущем величии, как члена верховного правления». Конец мечтам положила повестка о присяге; он «спешил присягнуть, забыв о планах для перемен в государстве, о славе быть в числе правителей и желая только, чтобы скорее переловили бунтовщиков» 2. Напомним, что Батенков был приговорен к каторге на 20 лет, сокращенной до 15 лет, но по заточении в Алексеевский равелин провел в нем 20 лет, после чего был сослан на поселение в Томск.

Не только Батенкова, но и многих других донесение изображает как честолюбцев, для которых на первом месте были личные выгоды, а не общие политические цели переворота. Отдельные декабристы изображаются как хвастуны и обманщики, и такая характеристика обобщается и распространяется на декабристов вообще. «Обманывая друг друга... по всегдашнему обыкновению в заговорах, они часто сами были ослеплены своими вымыслами...» 72 и т.п.

Донесение явно стремится изобразить декабристов в таких красках, чтобы уменьшить симпатии к ним со стороны тех, кто мог бы им сочувствовать. Отсюда его крайняя односторонность. Ни одной положительной черты декабристов, ни одного хорошего штриха о них официальный акт «е приводит, старательно обходя их полным молчанием. Одни из них — обманщики, другие — простоватые, обманутые. «Их совещания в сии последние дни представляли страшную смесь зверства и легкомыслия, буйной непокорности властям законным и слепого повиновения неизвестному начальству, будто бы ими избранному» *, — говорит донесение и старательно подбирает все, что было говорено в пылу раздражения, горячего (возбуждения. Так с особой подробностью отмечается все сказанное кем-либо на тему об убийстве царя, истреблении царской фамилии — вроде того, что Якубович будто даже скрежетал от досады, узнав, что Александр умер естественной смертью и ему, Якубовичу, не удалось стать его убийцей 2.

Точно так же о Дивове говорится, что он «даже старался превзойти Арбузова и Завалишина в изъявлении кровожадности» и т. д.

В донесении никак нельзя видеть общей сводки всего того, что следственная комиссия получила в результате своей работы относительно участия отдельных лиц в тайных обществах, заговоре и восстании. Здесь даже не упомянуты полностью привлеченные к следствию и не выяснена степень вины многих из них. Иногда называются их фамилии целыми «пачками», а между тем впоследствии верховный уголовный суд распределил их по самым различным группам. Наряду с давно умершими перечисляются случайно те или другие, в отношении которых считалось возможным закончить дело без предания их суду.


Вы здесь » Декабристы » «Суд коронованного палача». » М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.