Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.


Николай I.

Сообщений 41 страница 50 из 147

41

Собственноручная записка Императора Николая I о войне с Турциею. Разослана в начале ноября 1853 года

Кампания 1854 года может открыться при разных условиях; она быть может:

1) оборонительною против одних турок в Европе и наступательною в Азии;

2) оборонительною против турок в союзе с Франциею и Англиею и наступательною в Азии;

3) наступательною и в Европе и Азии против одних турок, и

4) наконец, наступательною и в Европе и Азии, несмотря на союз турок с Франциею и Англиею.

Неуверенность или сомнение, что предпримут Англия и Франция при открытии кампании, требует с нашей стороны таких соображений, которые бы, обеспечив собственные наши границы от неприятельских предприятий, давали, однако, нам возможность наносить наибольший вред Турции, не тратя без необходимости русской крови.

Итак, следует меры наши разделить на два отдела:

1) обеспечение собственных границ;

2) действия против врагов наступательно.

Нападения на наши границы сухопутно предвидеть нельзя; ожидать можно только морских действий или высадок.

В Балтике требуются особые соображения, и потому здесь об этом говорить не стану.

В Черном море нападения на границы наши могут быть: на Одессу, на Крым или на береговые форты по берегу Кавказа.

Из трех случаев последний самый для нас невыгодный, и ежели флоты французский и английский войдут в Черное море, вряд ли возможно будет продолжать занимать берег, разве Анапу, Новороссийск, Геленджик, Сухум-Кале; прочие форты, вероятно, надо будет покинуть, сколько бы ни желательно было избегнуть сей необходимости.

Атака на Крым равномерно возможна только при содействии французов и англичан, и появление их войск в Царьграде потребует уже предохранительных мер против подобного покушения.

Атака на Одессу из трех случаев наименее опасна, ибо, кроме цели бомбардировки беззащитного города, других последствий иметь не может, не представляя удобств к высадке, ежели вблизи отряд некоторой силы.

Переправа через Дунай вблизи Измаила или Рени также невероятна по трудности самой переправы и во всяком случае удобно может быть отбита.

Итак, кажется, на первый случай сим ответствовано.

Приступаю ко второму.

Оставаясь при принятом уже плане оборонительной войны в Европе, 2-х назначенных корпусов с 8-ю казачьими полками достаточно, чтоб не только оборонять Молдавию и Большую Валахию, но и Малую Валахию; а как турки уже заняли переправу у Калафата, то нужно будет сперва изгнать их оттуда и остановиться до обстоятельств, о которых ниже упомяну.

В то же время, ежели Господь благословит оружие наше, желательно, чтобы кавказский корпус наступал и овладел Карсом, Баязетом и Ардаганом, что исполниться должно в течение зимы или ранней весны.

Ежели перемены не будет в упорстве турок в течение сего времени, тогда наступит второй период действий, и уже тогда мы приступим к переправе через Дунай (примерно, в марте 1854 года).

Начав с сильной демонстрации у Сатунова войсками, в Бессарабии расположенными, и в то же время в виду переправы у Гирсова войсками 3-го корпуса, настоящую переправу исполним выше Видина 4-м корпусом. Есть надежда, что предприятие сие удасться может, и вслед затем надо будет обложить и приступить к осаде Видина.

Расположение сербов к нам дает мне надежду, что наше появление в сем крае их побудит приняться за оружие и стать рядом с нами, чем можно действия наши облегчить.

Как бы турецкая армия сильна не была, но попытки наши с начала кампании к переправе на двух точках должны держать их в недоумении, в чем именно состоит настоящее намерение наше, и не даст им вовремя собрать все главные их силы на верховья Дуная. Но ежели они не вдались в обман и стянули главные свои силы к Видину, тогда наши фальшивые атаки обратятся в настоящие, и войска у Сатунова и Гирсова овладеют переправами и занять должны край до Троянова вала, блокируя Исакчу, Тульчу и Кюстенджи, ежели крепости сии восстановлены и того потребуют.

Полагая, что обе сии переправы будут исполнены 15-ю и 9-ю дивизиями, будет за Дунаем здесь 34 батальона и, вероятно, одна кавалерийская дивизия с 2-мя казачьими полками.

В то же время останутся в окрестностях Бухареста 7-я и 8-я дивизии с одною кавалерийскою бригадою и 2-мя казачьими полками для защиты края до дальнейшего развития обстоятельств.

Сим кончается 2-й период действий.

Третий период будет осада Видина, действия против турецкой армии, ежели она пойдет на помощь Видину, или против войск в Бабадагской области. У Видина надо идти к ним навстречу и стараться их разбить, напустив сербов им в левый фланг и тыл. У Троянова вала, ежели не сильны, разбить их; ежели очень сильны, отступить к Гирсову, и тогда, вероятно, уже у Видина не будут они сильны, и осада беспрепятственно произведется.

Вероятно, за сербами поднимутся и болгары, и тем положение турок еще более затруднится.

Взятием Видина (вероятно, в августе) кончится третий период.

Во все эти три периода на флоте может лежать обязанность не только способствовать защите берегов наших, но наносить возможный вред туркам, препятствуя свободному сообщению с их портами; все это возможно будет лишь тогда, когда английского и французского флотов в Черном море не будет, по крайней мере в превосходных силах.

Эскадре на Абхазских берегах в особенности следует усугубить надзор за недопуском турецких судов их Батума и Анатолии.

Флотилия на Дунае состоять должна в распоряжении князя Горчакова; ее содействие будет весьма полезно как для воспрепятствования переправам турок от Гирсова вниз по Дунаю, так и для способствования переправ наших войск и прикрытия мостов, когда действия наши дойдут до сей эпохи.

Ежели потеря Видина, Карса, Баязета и Ардагана не поколеблет упорства турок, тогда наступит четвертый период.

Полагаю, что ему предшествовать должно воззвание к единоплеменным и единоверным народам к восстанию объявлением, что мы идем вперед для избавления их от турецкого ига. Вероятно, сие последует чрез год, т. е. в ноябре 1854 года, в ту эпоху года, где уже военным действиям в тех краях природа препятствует.

Разрешенное формирование волонтерных рот будет тогда служить основанием или корнем новых ополчений в Сербии и Булгарии, на что употребится зима.

Следует здесь решить: как армии нашей зимовать?

Полагаю, что 4-й корпус, занимая Видин, может расположиться вокруг его по сербским селениям, или частию в Малой Валахии. Войска в Большой Валахии останутся в ней. Те же, которые переправились чрез Дунай у Сатунова и Гирсова, могут занять собственно Бабадаг и окрестности и мостовое укрепление в Гирсове.

В этом положении проведем зиму с 1854 на 1855 год.

В Азии желательно завладеть Кабулетом и Батумом, не подаваясь далее вперед, но делая частые набеги, дабы держать турок в тревоге, и предоставляя персиянам вести наступательную войну для их пользы.

Начало 1855 года укажет нам, какую надежду возлагать можем на собственные способы христианского населения Турции, и останутся ли и тогда Англия и Франция нам враждебны. Мы не иначе должны двинуться вперед, как ежели народное восстание на независимость примет самый обширный и общий размер; без сего общего содействия нам не следует трогаться вперед; борьба должна быть между христианами и турками; мы же как бы оставаться в резерве.

Быть может, что для развлечения турецких сил приступить можно будет к осаде Силистрии, но мудрено сие теперь же предугадать.

Канц. Воен. Мин., секр. Дело № 60, 1853 г.

0

42

https://img-fotki.yandex.ru/get/223280/199368979.46/0_1f4683_acceea32_XXXL.jpg

Портрет великого князя Николая Павловича.
Доу, Джордж. 1821 г.
Государственный Эрмитаж.

0

43

Письма Императора Николая I барону И.И. Дибичу

В "Русской Старине" изд. 1872 (изд. второе) тома V и VI, помещены весьма драгоценные материалы, относящиеся до несогласий, возникнувших на Кавказе между генерал-от-инфантерии Ермоловым и генерал-адъютантом Паскевичем (1826 - 1827); но в этом собрании документов первостепенной важности не доставало до сих пор писем императора Николая Павловича к генерал-адъютанту барону И. И. Дибичу во время командировки этого генерала в 1827 г. на Кавказ. В настоящее время редакция, пользуясь находящимся в распоряжении ее богатым архивом покойного генерал-адъютанта Константина Владимировича Чевкина, может восполнить этот пробел и представляет сохранившиеся в завещанном ей архиве К. В. Чевкина копии с помянутых документов. [Император Николай написал тогда три собственноручных письма барону Дибичу: 1) из С.-Петербурга, на русском языке, от 27-го февраля 1827 г. 2) из Петергофа и С.-Петербурга, на французском языке, от 8-го и 12-го марта 1827 г. 3) из С.-Петербурга, на французском языке, от 27-го марта 1827 г.]

В этих письмах яркими красками обрисовывается нерасположение императора Николая к генералу Ермолову, говоря о котором Государь употребляет эпитет "Cet homme" [этот человек (фр.)], прибавляя: "этот человек, который ложь признает добродетелью, если она может принести ему пользу".

Да простит Бог тем лицам, которые выставили героя и даровитого полководца в глазах Государя в дурном свете и тем навсегда лишили отечество просвещенного, истинно русского государственного деятеля! Ред.

Император Николай - барону Дибичу.

С.-Петербург, 27-го февраля 1827 г.

Письмо ваше, любезный Иван Иванович, получил я третьего дня и весьма благодарен за поспешность, с которою едете и за сообщенные известия. Дай Бог, чтобы я скоро получил уведомление о счастливом прибытии в Тифлис и что все не так плохо, как к несчастию, кажется по сведениям, которые оттуда доходят; я уже не знаю чему верить и жду, чтобы окончательно судить, вашего донесения. Здесь все, слава Богу, в порядке; я весьма доволен графом Толстым и графом Чернышевым; мы ладим очень хорошо, и сколько я заметить могу, и они между собою очень дружны. Граф помолодел и уверяет, что я его этим спас от тяжелой болезни.

Вот письмо к вам от графа Аракчеева; оно вас изумит не менее всех нас; я получил целых два, одно в другом, в котором он меня уверяет, что это кто-нибудь из злоумышленников изобрел дело на него, и что я погрешу если сему верить буду! - Je vous abandonne les reflexions. [Оставляю вас поразмыслить над этим (фр.)]

Рапорты Паскевича на сей счет состояния кавалерии и артиллерии меня беспокоят, и я любопытен слышать твое мнение.

Смотря на карту, мне пришло в голову, что если, по причине продовольствия, трудно будет держаться постоянного плана кампании на Тавризе, не хорошо ли б было сделать из Баку или Дербента на Инзилии, с тем чтобы прочной ногой им завладеть как пунктом весьма важным для нас навсегда. Сие исполнить может быть возможным как употребя всю флотилию и суда, как привезут провиант. C'est une idee que je vous soumets, decidez comme Vous le trouverez possible ou preferable [Я вручаю вам эту идею - решите, как сочтете возможным или предпочтительным (фр.)].

Дай Бог вам полного успеха и да благословит наши добрые намерения. Прощайте, любезный Иван Иванович, верьте искреннему уважению и дружбе моей, вам искренно доброжелательный Николай.

Паскевичу и Адлербергу мой поклон.

Император Николай - барону Дибичу.

Петергоф, 8-го марта 1827 г.

4-го числа этого месяца, я получил ваше первое письмо из Тифлиса, любезный друг, и вы легко можете представить себе, с каким нетерпением и удовольствием я читал его. Признаюсь вам, я весьма рад при мысли, что вы на месте и своими глазами можете все обсудить среди этого лабиринта интриг; я надеюсь, что вы не позволите обольстить себя этому человеку, для которого ложь составляет добродетель, если он может извлечь из нее пользу, и который пренебрегает получаемыми приказаниями. Наконец, да поможет вам Господь и да вразумит он вас, чтобы быть справедливым. Я с нетерпением ожидаю обещанных вами известий.

Здесь все в порядке и я доволен ходом дел. Толстой справляется наилучшим образом, а Чернышев хорош, хотя выходки ему свойственные, прорываются часто.

Военный министр не дал удовлетворительного ответа на требования комитета и, кажется, дело идет плохо. Толстой крепко стоит на своем и говорит категорически; надо ждать развязки.

С.-Петербург, 10-го числа.

Я еще не имею известий от вас, хотя рапорт Паскевича от 23-го дошел до меня. Может быть получу завтра, так как почта запаздывает. Г. Бенкендорф говорит в письме об ужасе, который произвел ваш приезд и о радости многих честных людей видеть вас там; он, по-видимому, сильно убежден в дурных намерениях Ермолова, прошлых и настоящих; было бы весьма существенно постараться разузнать, в особенности, кто руководители зла в этом гнезде интриг и непременно удалить их, дабы ведали, что подобные люди не могут быть терпимы, раз они обличены.

12-го числа.

В тот самый вечер, когда я писал вам, я получил, любезный друг, ваше письмо от 23-го и ваш журнал, а вчера вечером приехал курьер с вашим интересным письмом от 28-го. Что вы хотите, чтобы я сказал вам после подобного чтения? Если вы, будучи на месте, не сочли еще возможным принять решение, как же мне это сделать на таком расстоянии и после всего того, что сообщено вами. Я ясно вижу, что дела не могут так продолжаться, если вы и Паскевич уедете; человек этот, предоставленный самому себе, поставит вас в такое же положение, по отношению знания дела и уверенности, что он будет действовать согласно нашему направлению, как это было до отъезда Паскевича в Москву,- я не могу взять на себя этой ответственности. И так, зрело обсудив все и в ожидании второго курьера от вас, если он не привезет мне других данных кроме тех, которые вы уже дали мне понять, я не вижу другого средства, как предоставить вам воспользоваться данным полномочием для удаления Ермолова. - Я предназначаю Паскевича на его место, так как я не усматриваю из ваших донесений, что он в чем либо нарушил обязанности, налагаемые самой строгой дисциплиной. Обесчестить же этого человека, отозвав его при таких обстоятельствах, было бы против моей совести. Вы замените тогда Мадатова кем признаете за лучшее, потому что оставить его там нельзя; может быть Иловайский был бы хорош для этого. Для управления краем я пришлю Сипягина, по прибытии курьера с решительными известиями, которого я ожидаю от вас. - И так, повторяю, если следующий курьер не привезет новых разъяснений к сообщенным уже обстоятельствам, то приступите немедленно к исполнению моих указаний и тотчас же известите меня. Необходимо вам сперва устроить Паскевича надлежащим образом и разъяснить ему всю важность назначения, к которому я призываю его при настоящих обстоятельствах и всю цену моего к нему доверия; как честный человек и как бывший мой начальник, он сумеет, я отвечаю за него, исполнить мои желания. Крайне необходимо дать ему хорошего начальника штаба, будет ли это Гурко или Ренненкампф, это мне все равно; сделайте только так, чтобы быть уверенным, что назначаемое лицо в состоянии поддерживать порядок в деталях; что касается до остального, он сумеет все сделать. Может быть Красовский оказался бы лучше всех, короче, предоставляю вам полную свободу выбора, лишь бы он был хорош.

Вот, любезный друг, мое последнее слово и повторяю вам еще, что оно остается в силе на тот случай, если ваш курьер, которого я ожидаю, не привезет мне других известий, как последние, полученные вчера.

Слух о войне с турками, если он верен, очень важен, но я предполагаю, что он вымышленный.

Да наставит вас Бог в ваших начинаниях и приймите мою благодарность за ваше усердие и заботы в столь трудном деле. Да поможет вам Бог и да устроит все к лучшему. Ваш на веки Николай.

Император Николай - барону Дибичу.

С.-Петербург. 27-го марта 1827 г.

Курьер ваш прибыл ко мне вчера, любезный друг; я читал и перечитывал ваши интересные письма и, вникнув в их смысл, я поздравлял себя, что заранее предначертал вам то, что должен бы был сообщить вам как окончательный результат всего привезенного последним курьером. Я снова убедился в полной невозможности оставить дела в прежнем положении, т. е. видеть вас и Паскевича вне этого края, а следовательно себя отданного на жертву недоумениям, беспокойствам и т. д., как это имело место до командировки вашей и Паскевича. Я радуюсь, что дал назначение Паскевичу, ибо я вижу из вашего письма, что в случае, если мой выбор на нем остановится, вы не считаете необходимым продлить ваше отсутствие. Вы усмотрели из моего последнего письма, что я предоставлял вам оставаться столько времени, сколько вы признаете нужным для надлежащего водворения на месте Паскевича и установления нового порядка; повторяю вам это еще, и предупреждаю, что я послал вчера приказание Сипягину отправиться немедленно в Тифлис для исполнения должности военного губернатора Грузии в отсутствии Паскевича, которого я приказом завтрашнего дня назначаю вместо Ермолова, со всеми его правами. Бог да благословит этот важный шаг и дарует вам силу разума и достоинство, необходимые в столь знаменательную минуту. Да поможет вам Бог, любезный друг, точно также как и всем находящимся там честным людям. Тотчас же по получении этого приказания известите меня, равно как и об его исполнении; сообщите мне все возможные подробности о том, каким образом все совершилось; только без шума и скандала; я воспрещаю всякое оскорбление самым положительным образом и делаю вас всех в том ответственными, но отстраните всякую комедию и неуместные слезы; пусть все совершится в порядке, с достоинством и согласно точному порядку службы.

Я уполномочиваю вас удалить Мадатова, Вельяминова, одним словом всех лиц, коих вы признаете вредными. Обратите все ваше внимание на то, чтобы с самого приезда Сипягина между ним и Паскевичем установились бы должные отношения, основанные на полном доверии; я рассчитываю на ваше усердие, любезный друг, и на ваше умение при устройстве в самом начале этой важной отрасли службы так, чтобы не нужно было иметь в будущем какие-либо опасения. Подтвердите Сипягину, что я надеюсь, интриги не будут более в ходу у тамошнего начальства, и что я рассчитываю на него для предупреждения последствий столь вредного направления.

Я со вниманием прочел предположение кампании. Я полагаю возможным совершить переход через Аракс, с целью идти на Тавриз, это лето, только в таком случае, если были бы уверены не встретить неприятельской армии или же удалось разбить ее при открытии кампании; вместе с тем следует быть уверенным в продовольственных средствах. По этому решение этой части кампании я предоставляю вам и Паскевичу.

Что касается до осенней кампании, если персияне окажутся не сговорчивыми, то во всяком случае необходимо начать ее взятием Тавриза. Оттуда можно действовать согласно предложенному плану. Я очень стою за экспедицию на Инзили, но я сомневаюсь в возможности перевозки предполагаемого числа войск; может быть, было бы достаточно овладеть этим пунктом с тою целью, чтобы удержать его как почти верный залог для получения желаемых условий мира. Во всяком случае, я воспрещаю по той стороне Аракса принятие всякого заявления подданства России; мы можем признать независимость ханств, но не присоединение их к нашей империи; нам достаточно Эриваня и комп. Удовольствуемся этим и не зайдем далее в наших расчетах.

Если оказалось бы необходимым отменить кивера, я уполномочиваю вас заменить их персидской барашковой шапкой, прикрепив к ней наш отличительный знак или бляху; это будет лучше предполагаемых шапок, которые слишком уродливы.

Посылаю вам, на всякий случай, морскую фуражку, которая, по своей чрезвычайной легкости, может быть, как мне кажется, пригодною, в особенности будучи покрыта чехлом из белого холста. Я согласен на введение предложенных суконных белых башлыков, равно как и жилетов из белого сукна.

Здесь все идет хорошо; я очень доволен. Толстой действует хорошо, и мы весьма довольны Чернышевым. Дело комиссариата идет как нельзя хуже и вскоре надо будет резко высказать мнение министру и Путяте, что очень беспокоит меня; я, впрочем, знаю это только частным образом от Толстого.

Нашим всем поклон и в особенности вашему частному секретарю. Я с нетерпением буду ожидать от вас известий. Прощайте, любезный друг, да наставит вас Бог и возвратит скорее. Ваш на веки Николай.

Жена вам кланяется. Предупреждаю вас, что Сипягина заменяет Вольф. Я делаю смотр 2-му корпусу в Вязьме и я рассчитываю быть там около 15-го мая.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", на Варнском рейде, 31-го августа 1828 г [следующие письма также относятся к 1828 г.].

(Писано рукою Р.В. Чевкина).

Известие, привезенное мне полковником Ховеном о деле, бывшем у вас 28-го числа, доставило мне большое удовольствие; я всегда был вполне убежден в том, что как только мы станем действовать, как следует, дела наши не могут не идти хорошо. Надеюсь, что на этом не остановятся и - если только можно - постараются еще возвысить дух войск каким-нибудь блистательным ударом, не сопряженным с большими потерями, подобным тому, какой мы совершили здесь, атаковав турецкий лагерь и редут, находившиеся на нашем правом крыле, которые мешали там нашим сообщениям и принуждали нас значительно растягивать линию наших аванпостов.

В течение утра, эта позиция была сильно обстреливаема 2-ю гвард. Батарейною батареею и несколькими орудиями 7-й бригады; затем, около полудня, 300 отборных солдат Симбирского полка внезапно бросились на штурм и овладели редутом, не смотря на сопротивление гарнизона, подкрепленного турецкими войсками, в числе около 2,000. Неудержимая отвага наших солдат восторжествовала над всеми; более 200 турок положено на месте, человек 30 взято в плен, остальные бежали, преследуемые нашими солдатами. Наша потеря состоит из одного офицера убитым, 2-х раненых, и около 30-ти солдат, убитых и раненых - из числа последних, некоторые, опасно - ударами кинжалов. Нельзя выразить словами несравненное усердие наших молодцов; некоторые из них, опасно раненые в ноги, поднимались при моем приближении, чтобы приветствовать меня, не смотря на свое болезненное состояние. 300 человек симбирцев одни справили дело, и не встретилось никакой надобности в батальоне Низовского полка, который должен был их поддерживать, и в роте Измайловцев, служившей ему резервом. Обладание этим новым постом весьма выгодно для наших сообщений; в нынешнюю же ночь, мы готовимся стеснить крепости и с этой стороны, посредством постройки двух редутов.

Сегодняшний день ознаменован еще другим важным успехом: отряд генерала Головина, не сделав ни одного выстрела, достиг Галаты [По прибытии гвардии, послан был, для обложения Варны с южной стороны, отряд ген.-ад. Головина] и занял там угрожающее положение; турки, по-видимому, совершенно ошеломлены этим и не только не осмеливаются предпринять что-нибудь в ту сторону, но даже не оказали никакого сопротивления; небольшое число турецких солдат и фуражиров, там находившихся, поспешно бежали, при приближении наших войск. Рукою Государя приписано: там захвачено более 700 голов скота; а один из турок - слуга наши, прискакал во весь опор, чтобы сдаться нам.

Рукою Чевкина: Крепость, с каждым днем, все более и более стесняется; венчание гласиса уже окончено; вырыто пять колодцев, и контр-эскарп, в скором времени, будет минирован и взорван; в эту ночь, сила нашего огня будет удвоена траншейными батареями и вторым кораблем, который станет перед крепостию. Конгревовы ракеты и здесь тоже производят хорошее действие; они три раза производили в крепости пожар.

Вообще, нельзя достаточно нахвалиться усердием и отвагою здешних войск; наши гвардейские саперы продолжают отличаться; вчера они понесли значительную потерю от сильного гранатного огня, направленного против них из крепости; капитан Львов и несколько солдат убиты.

Состояние здоровья в гвардии довольно удовлетворительно; хотя есть больные, но число их не слишком велико. В госпиталях гвардии еще достаточно медикаментов, из которых уступают, на сколько то возможно, армейским госпиталям, где начинают ощущать в них чувствительный недостаток; слабая помощь эта не может удовлетворять и надо непременно, чтобы вы сейчас же сделали распоряжения для устранения этого неудобства.

Я отдал здесь все нужные приказания, относительно требуемого вами снабжения овсом; но необходимо, чтобы вы постарались выслать прямо сюда несколько порожних транспортов, так как у нас чувствительный недостаток в перевязочных средствах.

Полагая полезным подкрепить вас поскорее какими-нибудь свежими кавалерийскими частями, я приказал ускорить движение четырех казачьих полков, которых я своротил от Базарджика и направил сюда; потому что эта дорога лучше, короче и на ней можно найти фураж; рассчитываю, что 3-го сентября, два полка уже пройдут здесь.

Я не пишу вам сам, полагая, что могу употребить для сего Чевкина. Пишу к фельдмаршалу, чтобы изъявить благодарность за успех, одержанный его войсками.

Приписка рукою Государя: Браво, браво, браво! Но не останавливайтесь на такой хорошей дороге и постарайтесь, чтобы я вскоре получил какие-либо хорошие известия. Ваш навсегда N.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", на Варнском рейде, 2-го сентября.

(Писано рукой К. В. Чевкина).

Мы только что получили весьма хорошие известия от генерала графа Паскевича; официальные рапорты его изображают подробности победы, одержанной им близ Ахалцыха, 9-го августа: 25-ти тысячный турецкий корпус разбит; только 5 т. человек успело спастись в крепость, вместе с их раненным пашою, остальные же рассеялись; войска наши взяли приступом передовой форт, построенный на весьма важном пункте, взяли 10 знамен, 10 пушек, 4 лагеря, 500 чел. пленных и положили на месте до 2,500 человек. Наш урон тоже чувствителен: генерал Корольков, 7 офицеров и 73 ниж. чинов убито; 24 офицера и около 400 солдат - ранено.

Независимо от этой победы, я нашел еще гораздо лучшее известие в депеше генерала Сипягина, которая адресована была вам, но которую я, к счастию, распечатал: 15-го августа взят Ахалцых; полковник Бурцев и адъютант Фелкерьзам, везущие официальное о сем известие, уже в дороге.

Здесь у нас дела идут тоже, благодаря Бога, хорошо; вчера после полудня было довольно сильное дело на правом фланге наших траншей: храбрые егеря 13-го и 14-го полков штыками выбили турок из их последних внешних окопов, и убили у них около 800 человек; к сожалению, мы заплатили за этот успех 189 людьми, выбывшими из строя и весьма чувствительною потерею храброго генерала Перовского, который тяжело ранен пулею в верхнюю часть груди, около плеча. Приписано рукою государя: с сегодняшнего утра ему лучше.

Продолжение рукою Чевкина. Мины под контр-эскарпом взорваны и произвели хорошее действие; спуск в ров весьма удобен; в настоящее время готовятся устроить батарею для обстреливания рва продольным огнем; после чего начнут подводить мину под контр-эскарп.

Сегодня утром послан был к Кападану-паше, коменданту крепости, парламентер, которого он принял очень хорошо и показал большое расположение к переговорам о капитуляции,- но только с самим адмиралом. Вследствие сего, адмирал Грейг отправился на ближайший к крепости корабль, куда Капудан-паша прислал одного бостанджи и еще другого из своих приближенных. После некоторых переговоров, решено было, что враждебные действия будут приостановлены до завтрашнего утра и что если, через час по восходе солнца, крепость не покорится, то две ракеты, пущенные с нашей стороны, послужат сигналом разрыва перемирия. Посмотрим, что то будет завтра!

Известия из Валахии тоже благоприятны для нас; из рапорта князя Щербатова вы усмотрите, что генер. граф Ланжерон уже не имеет больших опасений за княжества и что 2-й корпус продолжает свое движение к Силистрии; к этому же пункту я приказал направить, через Гирсову, инженерный парк и обе осадные роты, прибывшие из Киева; копия с этого приказания будет вам сообщена.

Сделайте мне представление о награде, которую вы сочтете приличным дать фельдъегерю Подгорному, привезшему из Грузии те хорошие известия, о которых я сообщил вам.

3-го сентября. Переговоры наши остались бесплодными: Капудан-паша, лично прибывший на одно из наших судов, для переговоров с адмиралом Грейгом, объявил, что при всем своем желании не может сдать крепости, не собрав общего совета, и что, вообще, ему потребно еще некоторое время. Тогда адмирал прервал переговоры, вопреки усиленным настояниям паши, который дошел даже до того, что удерживал его за руку, в минуту прекращения заседания. Опасаясь, что уверения турок притворны, и что они хотят лишь выиграть время и дать подоспеть подкреплениям, которых ожидают, (что вы усмотрите из перехваченных писем) - я приказал возобновить действия, и огонь наш снова начался. По-видимому, гарнизон не совсем хорошо расположен к своим начальникам; во время перемирия, некоторые из бывших янычар дали понять нам, что они недовольны султаном и намекали на то, что их еще не всех истребили.

Отсылаю вам при сем вашу записку от 31-го августа, касающуюся некоторых изменений в отрядах Акинфиева и Деллингсгаузена, а также и в других частях; в ней, на полях, вы найдете мои резолюции.

Вместе с тем посылаю вам записку, представленную мне генералом Жомини, в которой есть несколько удачных мыслей. Когда прочтете, возвратите ее мне.

Дорога из Коварны в Варну, представлявшая большие затруднения для повозок, теперь значительно исправлена, а через несколько дней будет совершенно доступна для всех повозок.

Приписка рукою Государя: Завтра или после завтра отправляю к вам 150 телег с овсом; прикажите отпустить полные дачи. Деллингсгаузен сообщает мне о приказании, полученном им от Байкова [В 1828 г. был дежурным генералом 2-й армии], чтобы приготовили для меня почтовых лошадей, для поездки в Шумлу, и конвой; я желаю знать, кто сочинил подобную глупость и кому вздумалось отдавать приказания, меня касающиеся, без моего разрешения? Весь ваш N.

Император Николай - гр. Дибичу.

Корабль "Париж", 6-го сентября.

Суворов приехал и вручил мне письмо ваше, любезный друг. Очень рад, что за неимением турок, вы воюете с быками; по крайней мере, хорошо на щи нашим молодцам. Радуюсь также, что за последней хорошей острасткой турки притихли; но не доверяйтесь этому. Движение Каранджи-Эмина, направленное, как говорят, на Силистрию, вовсе не беспокоило бы меня с этой стороны, но я опасаюсь, как бы оно не направилось на Базарджик. Это меня очень тревожит, в виду 6-ти тыс. больных. Я пошлю вам записку Грейга, касающуюся возможности отсылки больных и раненых водою. К несчастию, этого еще мало, в виду огромного их числа, которое увеличивается с каждым днем. Увы! это и здесь начинают ощущать: в Коварне, из 1,600 чел. больных гвардейцев, в одну неделю умерло 43 человека.

Деллингсгаузен сообщил мне, что сегодня утром получил от вас предупреждение, что ему грозит опасность с тыла, со стороны Козлуджи, и он ушел из Девно почти со всем своим отрядом. Не могу понять, откуда бы могли (турки) придти в Козлуджи, не проходя через Праводы, или Девно! Во всяком случае, Девно имеет такую важность для нас, что надо удерживать этот пункт до последней крайности. Здесь все идет очень хорошо, мы пробиваем брешь в таком месте, где турки, во время перемирия, сами вылезали из крепости,- так оно сильно уже разрушено; а нынешнею ночью новая батарея начнет пробивать брешь еще в другом месте.

Третьего дня я сам осматривал позицию Головина, которая очень хороша, и с головы, и с хвоста; надеюсь, что если бы его атаковали даже с тыла, то он мог бы очень хорошо на ней обороняться. Сообщения у него свободны и с Девно, и с нами, через лиман и посредством флота. Перовский поправляется чудесным образом. Все здесь идет как нельзя лучше. Сегодня пришел сюда, а завтра пойдет к вам казачий полк в 500 человек; завтра пройдет еще один; 3-й же я оставлю здесь. Через три дня пройдут здесь 488 верблюдов, с овсом для вас. Вы видите, что мы делаем все, чтобы вас поддержать. Абакумов лучше бы сделал, если б говорил поменьше, а делал побольше; потому что я вам доказал, что дело это исполнимо. Пришлите мне волов от осадной артиллерии; нам их нужно. Ваш навсегда N.

Мое почтение фельдмаршалу.

P. S. Что касается нашего свидания, любезный друг, то я полагаю, что его придется отложить до того времени, когда Варна падет, а до тех пор, ваше присутствие необходимо там, где вы теперь находитесь.

0

44

Император Николай - гр. Дибичу

Корабль "Париж", на Варненском рейде, 9-го сентября вечером.

(Писано рукою Чевкина).

Я только что получил письмо от 8-го числа сего месяца, привезенное вашим адъютантом Кушелевым, и спешу отвечать вам.

Я допускаю движение, которое вы предполагаете сделать к Девно, с 5-ю полками 19-й дивизии и 20-м егерским, но под тем условием, что вы вполне уверены и можете поручиться за то что генерал Рудзевич, который останется под Шумлою, поведет свое дело хорошо и отважно.

Я согласен также и на то, чтобы оставить генерала Ридигера с гусарами, в Енибазаре; - чтобы перевести, если нужно, главную квартиру в Козлуджи и поручить начальство, как над этим пунктом, так над Девно и Праводами, принцу Евгению.

Когда 19-я дивизия будет в Девно, надо отослать Кременчугский полк к его дивизии.

Вы вскоре будете подкреплены двумя казачьими полками, которые уже прошли здесь.

Когда ваше движение совершится, мы с нашей стороны, будем вполне обеспечены от визиря и от всех его сил. Отряд генерала Головина, состоящий из 8-ми батальонов, был, сегодня утром, подкреплен Северским конно-егерским полком, и будет еще усилен л.-гв. Павловским полком и 4-мя батарейными орудиями, которых перевезут водою, нынче в ночь. С этими силами и при выгодах своей позиции, он в состоянии будет держаться против весьма многочисленного неприятеля.

Наши работы против крепости заметно подвигаются вперед; от неприятеля мы уже на расстоянии пистолетного выстрела; окончена новая брешь-батарея, которая со вчерашнего дня начала действовать; войска с нетерпением ожидают штурма, который я отлагаю до тех пор, пока все затруднения, по возможности, будут устранены.

Состояние здоровья войск менее удовлетворительно; есть несколько выздоравливающих, но больные прибывают и даже смертность становится ощутительною.

Но чего я более всего опасаюсь,- это беспорядков, господствующих по провиантской части; довели дело до того, что здесь и в Коварне всего на всего 500 четвертей сухарей; даже в гвардии их всего на 4 дня. Я отдал приказание поспешить доставкою сухарей из Одессы; но хочу знать и требую непременно, чтобы объяснили мне причины такого важного проступка. Сенатор Абакумов должен бы был распорядиться более основательным образом. Получив сведения о подобном недостатке провианта, он должен бы был немедленно послать об этом рапорт, и рапорт этот должен бы был дойти до меня.

И так я нахожусь в совершенной невозможности послать вам количество сухарей, обозначенное в записке, которую вы представили чрез Чевкина; согласно с сим, примите ваши меры; а пока дабы воспользоваться транспортами, которые вы прислали сюда, я прикажу нагрузить их овсом и отошлю к вам немедленно. Приписка рукою государя: Что касается подробностей и некоторых замечаний,- я указываю вам, любезный друг, на мое письмо; прочтите, взвесьте и решайтесь на самое лучшее.

Корабль "Париж", 9-го сентября, 9 ч. вечера.

Любезный друг, сегодня вечером в 6 ч. прибыли: Кушелев и двое ваших курьеров, от 5-го и 7-го чисел. Варна еще не взята, следовательно, самое существенное еще не сделано. Сегодня вечером, одновременно с прибытием Кушелева, Головин дал нам знать, что значительные силы турецкой кавалерии находятся против его авангарда, т. е. в 8-ми верстах отсюда. В продолжении дня, он был подкреплен одним егерским полком и двумя донскими орудиями; я посылаю ему еще 4 батарейные пушки и Павловцев; и так ему должно и можно безбоязненно встретить визиря - если это он, и атаковать и отбросить всякий другой отряд,- если это не визирь.

Возвратимся к вам. - Дело Рикорда позорно (infame) и я разрешаю фельдмаршалу предать его военному суду. Если вы мне поручитесь головою за то, что Рудзевич может держаться, без риска, с тремя дивизиями, то я сейчас же соглашусь на прибытие 19-й дивизии в Девно. В этом случае верните Кременчугский полк к его дивизии, а Деллингсгаузену дайте другой полк. Оба казачьих полка, Кузнецова и Долотина, должны быть уже в Енибазаре и Козлуджи; и так, вот вам свежая кавалерия. Если вы считаете необходимым, чтобы фельдмаршал, с одною дивизиею расположился у Девно, или Козлуджи, то я согласен на это; но, по-моему, лучше бы было, если бы он остался у Шумлы - хотя бы в видах нравственных и политических. В таком случае, устроившись с ним на счет всего, что надо делать, сами приезжайте сюда и возьмите с собою Абакумова; в противном случае, т. е. если фельдмаршал должен отправляться в Девно,- останьтесь еще на один день, после него, у Шумлы, заведите машину, а потом приезжайте дать мне отчет в общем положении дел, проехав через Девно и Козлуджи. Но, повторяю вам: по-моему лучше, если фельдмаршал останется у Шумлы; а здесь мы сами сумеем справиться с делами и одни,- и еще лучше, имея вас подле меня. Это мое последнее слово.

С сегодняшнего вечера Деллингсгаузен рапортует мне, что Мадатов велел ему передать, что он не нуждается в подкреплении, и что он (Деллингсгаузен) прибыл в Девно. Это отлично. - Берегитесь за 20-й егерский, стоящий в Маковщине,- он там в весьма опасном положении; лучше направить его в Девно, где к нему присоединится его резерв, ожидающий его там.

Что невероятно, и отчего у меня волосы дыбом становятся,- это то, что в Коварне всего на всего 500 четвертей сухарей; мы здесь начинаем уже ощущать в них недостаток, и если не прибудут корабли из Одессы, то мы останемся при одном овсе, которого здесь изобилие. Как возможно было, что Абакумов не рапортовал об этом фельдмаршалу, и что - одним словом - никто об этом ничего не знал? Произведите строгое следствие по этому предмету; и вот почему я предлагаю вам привезти сюда, с собою, Абакумова. Вот новый образчик беспечности фельдмаршала. Та же история и с медикаментами, которых осталось в Коварне всего на 12 дней. Приведите это в порядок, немедля. Я послал курьера в Одессу, чтобы поторопить, на сколько возможно, присылку сухарей. Гвардейской кавалерии я приказал остаться в Коварне, где она имеет фураж,- пока она не понадобится; это ведь всего в расстоянии двух переходов отсюда. Осадные работы подвигаются вперед быстро; с вчерашнего дня мы пробиваем вторую брешь, которая уже очень подвинулась вперед; первая брешь громадна, и только из переизбытка осторожности мы не предпринимаем еще приступа на нее. Впрочем, турки защищаются хорошо. Больных у нас пребывает в огромных размерах; в каждом гвардейском полку их человек по 200; а в Семеновском полку было 8 умерших в 3 дня. Убитых мало, раненых довольно; но все полны огня и усердия, и хотят идти на штурм. До свидания, весь ваш N.

Мое почтение фельдмаршалу.

Корабль "Париж", 11-го сентября.

На этот раз не имею ничего хорошего сообщить вам, любезный друг; вчера вечером, в отряде Головина случилось происшествие невероятное и постыдное. Накануне получено было известие о приближении неприятеля от наших фуражиров, которые, однако, отделались молодцами и еще привели с собою лошадей, отбитых у турок. Вчера утром я приказал Головину - "послать полковника Залуцкого, с сильной партиею, разведать о неприятеле". - Головин составил отряд из двух эскадронов моих егерей, 2-х донских орудий и гвардейского егерского полка. Этот огромный отряд, который уже не был "партия", пошел с Залуцким и с Гартонгом, который просился идти с полком. В 2 ч. пополудни, в 12-ти верстах от лагеря, они наткнулись на турецкий стан. Первым движением егерского полка было - бросится на него; но Залуцкий остановил егерей и начал стрелять из пушек, т. е. разрушил хорошее, чтобы не сделать ничего. Турки, захваченные врасплох, так что должны были еще седлать лошадей, завязали тогда перестрелку. Тогда Залуцкий, найдя себя слишком слабым для того, чтобы атаковать их, приказал полку отступать, а сам увел с собою конных егерей и оба орудия. Таким образом он первым прибыл в лагерь, бросив свою пехоту. Тогда егерями, по-видимому, овладел панический страх! - так, или иначе, но вернулось всего 800 человек, с 11-ю офицерами и полковником Уваровым; остальные взяты в плен, убиты или рассеялись. Все прочие офицеры убиты, или пропали без вести. Вернулось еще два офицера, из коих один ранен четырьмя пулями и 103 человека раненых нижних чинов; об остальных мы ничего не знаем; говорят, что Гартонг, Саргер, и Буссе убиты [ Об этом несчастном деле была напечатана весьма любопытная записка старого лейб-егерского офицера (генерала от инфантерии П. А. Степанова) в "Русской Старине" 1876 г., том XV, стр. 364 - 376]. Это ужасно и невероятно! Я тотчас послал Бистрома, принять начальство, произвести следствие и привести полк в порядок; он только что сообщил мне, что за полк отвечает и что он будет держаться на своей позиции; а также,- что турки, по-видимому, потянулись к лиману, может быть с целью напасть на правое крыло и пробиться, с этой стороны, в город. Посылаю приказание 19-й дивизии,- если она уже в дороге,- идти прямо в Девно, а Деллингсгаузену, как только дивизия придет, двинуться на Гебеджи. Я приказал также, к сегодняшнему вечеру, прийти гвардейской кавалерии; так что мы достаточно сильны. Но необходимо надобно будет, когда 19-я дивизия прибудет на место, двинуться от Девно на Камчик, чтобы иметь более связи между собою; - движение это может быть поддержано отсюда, вдоль морского берега. Осада подвигается вперед, прибрежная башня уже в наших руках, а спуск в ров и вторая брешь почти уже окончены. Однако турки держатся упорно; так что еще ничего не могу сказать, как кончится дело. Любезный друг, у меня сердце разрывается от этого печального и непонятного события. Ваш навсегда N.

Сухарей нет, но овса много. - Мое почтение фельдмаршалу.

Император Николай - гр. Дибичу.

С.-Петербург, 16-го октября.

Не успел еще я уведомить вас, любезный друг, о моем прибытии сюда [После покорения Варны (29-го сентября), Государь отправился (2-го октября) в Одессу, на корабле "Мария". Претерпев жестокую бурю, он достиг Одессы 8-го числа, а 14-го октября был уже в Петербурге], как вчера вечером Ламсдорф привез мне ваши депеши от 5-го числа. Очень рад узнать, что все у вас идет хорошо; - что движение к Шумле удалось и что в Варне вас не тревожат. Вполне одобряю распоряжения, сделанные вами для временного расположения корпуса принца Евгения; только я не очень хорошо понимаю, где вы хотите сосредоточить корпус Рота. Полагаю, что, прежде чем оставить Праводы, надо быть уверенным в том, что там нельзя удержаться. Очень рад, что вы очистили госпитали в Варне; теперь надо, по возможности, ускорить постройки и исправления в самой крепости, чтобы с этой стороны быть уже совершенно спокойными и обеспеченными; а также - подумать о том, чтобы на зиму укрепить Гебеджи, Козлуджи, и Базарджик. Впрочем, я уверен, что вы уже сами подумали обо всем этом. Крайне одобряю, что вы отправляетесь вместе с фельдмаршалом в Силистрию, раз что не все там идет согласно вашему желанию.

Здесь я нашел все в наивозможно лучшем порядке, и надеюсь, что Бог милосердный продлит подобный порядок вещей. Меры, принятые Чернышевым [Впоследствии светлейший князь и военный министр], заставляют меня надеяться, что новые резервы будут снабжены всем необходимым. В доставке провианта тоже, сколько мне кажется, не должно произойти никакой остановки, ни затруднения, если сама провиантская администрация чего-нибудь в этом не напутает. Между Одессою и Херсоном уже 170 т. четвертей сухарей.

Обращаюсь к самому важному пункту вашего письма,- где говорится о замещении фельдмаршала. Так как он сам не хочет оставаться, то я не могу его удерживать; но, во сяком случае, он не должен оставлять армии, пока все войска не будут расположены на зимних квартирах. Проездом через Могилев я видел доброго старика Сакена и опасаюсь, что его слабое состояние здоровья не дозволит ему принять это новое начальствование,- которое, впрочем, было бы мне по сердцу; я думаю, что, покаместь, Ланжерон может остаться без звания главнокомандующего, а как старший в чине, начальником в Молдавии, а Рот - в Болгарии. Если не будет никакой надежды избегнуть второй кампании, то мне придется туда вернуться; и тогда я приму начальство сам, а Ланжерон будет вторым. А пока, на случай, если бы Сакен согласился принять это новое начальствование, надо, чтобы вы мне сказали, что думаете сделать с Киселевым и другими чинами штаба бывшей 2-й армии; - а также, чтобы вы высказали мне свои мысли об организации управления теми частями войск, которые остались на месте 1-й армии.

Возвратимся опять к Варне. Я согласен сменить Дитрихса; но только надо, чтобы он был заменен человеком надежным. Пока сам Рот будет там, это не столь важно; но надо, однако, иметь на этом посту надежного человека и начертать инструкцию для всего, что касается соблюдения порядка в крепости и мер предосторожности. Инструкцию эту дайте подписать фельдмаршалу, который пусть и вручит ее коменданту; а мне пришлите с нее копию. Новый набор переносят с полною покорностью, и кажется, что убеждены в его необходимости. Взятие Варны возбудило общее упоение; моя мать больна от радости, и я с нетерпением жду, когда ей сделается лучше. Набор 92-й (le recrutement 92) - великолепен.

Пишу вам нескладно, любезный друг, потому что нездоровье моей матери,- которой, по видимому, лучше сегодня вечером, часто меня прерывает. Повторяю вам, что не могу довольно нахвалиться всем, что вижу и слышу; а прием, который был мне сделан при моем, совершенно неожиданном приезде, оставит навсегда дорогое моему сердцу воспоминание. Все действуют согласно и все одушевлены одним общим желанием помогать успешному ходу дел. Шаховской, который здесь, говорил мне сам, что он удивлен успехами, которые делают поселения, и даже полк Аракчеева,- и что он может смело заверить меня, что все идет хорошо. Постройки здесь чудесны. Я не имею сообщить вам никаких политических новостей, так как ко мне не прибывало курьеров. В Лондоне и Париже нас много бранят за блокаду Дарданелл; хотя, вместе с тем, говорят, что мы имеем на это право и что это не составляет повода к войне против нас. Через несколько дней отправлю к вам другого курьера, с которым буду иметь возможность сообщить более подробностей.

Поклонитесь фельдмаршалу. Кстати: я только что получил известие о смерти Родзянко, в Харькове, и опасаюсь,- судя по признакам,- что это действие яда. Прощайте, любезный друг; Бог да наставляет вас и да поможет скорее овладеть Силистриею. Ваш навсегда N.

Жена моя вам кланяется.

С.-Петербург, 10-го (22-го) ноября.

Да будет воля Божия, любезный друг. Что свершилось - то свершилось [24-го октября 1828 г. скончалась императрица Мария Федоровна]. Не станем пока думать о прошедшем, но о настоящем и будущем.

Изображаемое вами состояние войск, приблизительно, таково, каким и я себе его представлял; но я не вижу всего в таком черном цвете, как вы; я полагаю - и совершенно уверен в том, что порядок должен и может быть восстановлен, коль скоро приняты будут для сего быстрые и удачные меры. Прежде всего, поручаю вам сказать фельдмаршалу, вручив ему прилагаемое при сем письмо, что от усердия его и преданности я ожидаю, что он сохранит главное начальство над армиею; настоящее его положение настоятельно сего требует; а опыт прошедшего и, в особенности, та роль, которую я предназначаю для армии на будущую кампанию, доставят ему полную возможность исполнять мои инструкции так, чтобы я был доволен. Рассчитываю на вас, что вы убедите его на это. Киселев должен остаться, где был прежде; Сухтелена назначьте на место Берга, которого поставите под его начальство; Байкова замените Маевским, или кем вы заблагорассудите,- точно также и прочих, доказавших свою глупость или свою неспособность. Не теряя ни минуты, объявите начальникам корпусов и дивизий, чтобы они произвели инспекторский смотр своим частям и, безотлагательно, представили самые подробные рапорты о состоянии войск. Пусть при этом присутствует один из адъютантов фельдмаршала, который и отвезет эти рапорты. Артиллерии и инженерному ведомству прикажите представить ведомость о всем их материальном имуществе и о том, где оно находится,- и пускай тотчас же будет прислана к нам. Прикажите осмотреть госпитали и приложите самую тщательную заботливость по этой части, приказав всех выздоравливающих из госпиталей на левом берегу Дуная включать в расположенные там войска; и то же самое делать на правом берегу. Увеличьте попечение и надзор, так чтобы в Гирсове, Кистенджи и Исакаче мы имели для двух дивизий и остальных войск, по крайней мере, на два месяца продовольствия, в складах. Пошлите для сего какого-нибудь надежного человека, который бы наблюдал за исполнением; потому что это необходимо. Смотрите, чтобы начальники корпусов в Молдавии и Валахии хорошенько заботились о своих войсках и доставляли им возможно лучшее помещение. Наконец, когда все это вы пустите в ход, возвращайтесь сюда, как можно скорее. Посылаю Геруа и Кавелина, чтобы осмотрели 8-ю и 9-ю дивизии и донесли мне о их состоянии. Впоследствии пошлю Нейдгардта, для контроля над исполнением принятых мер, и чтобы все привести в порядок.

Перейдем к самому существенному вопросу наступающего года - к плану кампании. Все обдумав и все приняв в соображение, я остановился на следующей мысли. Опыт нынешней кампании до очевидности доказал нам, с какою страною и с каким народом мы имели дело. Повторять напрасные потери, которыми мы обязаны неправильным действиям, происходившим вследствие того, что мы имели об обоих, столь важных предметах, ложные сведения - это было бы преступлением, которое я никогда не возьму на свою совесть. И так, надо решить, что нам следует делать или предпринимать. Перед началом войны я объявил, что желаю иметь гарантии, которые могли бы обнадежить меня в почетных условиях для мира. Хотя кампания не вполне соответствовала нашим надеждам, но, тем не менее, Провидению угодно было предать в наши руки две совершенно нетронутые провинции, и третью, служившую театром военных действий, ключ которой есть Варна. В Азии, кроме Анапы и Поти, в нашей власти три пашалыка. Это представляет значительные - хотя еще и не вполне достаточные - гарантии для достижения нашей цели. Благоразумно ли было бы с моей стороны хотеть перенести войну за Балканы - на удачу, без всякой уверенности в успехе, хотя бы и мог иметь надежду на него; между тем, как для обеспечения за собою приобретенных гарантий, мне остается лишь овладеть крепостями, лежащими вдоль Дуная. Поэтому мне кажется, что здравый смысл и благоразумие не только не побуждают нас идти за Балканы, но, напротив того, настоятельно требуют, чтобы мы оставили мысль о вторжении в страну, лежащую за горами, а ограничились утверждением в занятых уже нами областях и довершали завоевание того, что еще не находится в нашей власти. Частые экспедиции флота, с десантными войсками, можно предпринимать, и они будут полезны; но на этот предмет достаточно одной дивизии; остальные войска, т. е. 6-й и 7-й корпуса назначены для того, чтобы держаться в Варне и ее окрестностях, между тем как 2-й и 3-й займутся осадою Силистрии и Журжи, угрожая в то же время, с фланга, всяким войскам, которые бы намеревались идти к Базарджику. Грузинская армия, напротив того, будет действовать наступательно, по направлению на Эрзерум и Требизонд, согласно соображениям графа Паскалевича и ознакомлению его с местными обстоятельствами. Наконец, если блокада Дарданелл окажется возможною, то она будет помогать осуществлению общего плана, состоящего в том, чтобы удерживаться в занятой стране и, на сколько возможно, стеснять султана в удовлетворении всех потребностей его столицы и его империи, дабы побудить его к переговорам, не делая с своей стороны больших пожертвований ни людьми, ни деньгами. Это план, могущий привести нас лишь к обширным результатам. Он дает нам возможность сдерживать Европу и заставить умолкнуть тех, которые, под предлогом преграды моему честолюбию, пытались бы препятствовать нашим более рискованным предприятиям.

Перейдем к средствам для исполнения: 1) По ту сторону Дуная надо - как и доселе делалось - продолжать усиленное снабжение провиантом Варны и Кистенджи; вполне завершить приведение обоих сих пунктов в оборонительное положение; а также стараться (так как, в настоящее время, Силистрия еще не наша) по возможности усилить Базарджик; снабдить провиантом Гирсово и Бабадаг, но так, чтобы чрез это не затруднилось снабжение войск, когда сообщения через Дуная станут ненадежными. Представьте, как можно скорее, ведомость нелостающему числу людей в 6, 7, 10, 16, 18 и 19-й дивизиях, после того, как люди, оставленные в госпиталях по правую сторону Дуная, будут включены в соответствующие части войск,- дабы знать наперед, какое число резервистов должны мы держать наготове, для своевременной отсылки их к этим дивизиям. Так как резервные батальоны 16-й дивизии находятся в Молдавии, то придется, по необходимости, взять из резервов 3-го корпуса, чтобы заместить их в 16-й дивизии; из резервов же 16-й дивизии отдать в 8-ю и 9-ю, взамен того, что у них возьмут для 16-й. Так как большая часть артиллерии этих дивизий осталась без лошадей, то надо таковых заготовить как можно ближе к Сатуновскому мосту, т. е. в Бессарабии, чтобы иметь возможность, уже начиная с февраля, пересылать их. Так как первыми пунктами для атаки являются нам Журжа и Силистрия, то надо, в течение этой зимы, собрать всевозможные сведения о них и подготовить там сношения с нами. С этой же минуты заняться подготовкою всевозможных средств для устройства двух мостов, одного в Гирсове, а другого в Туртукае, и немедленно начать там работы. Перевезти весь осадный материал,- как артиллерийский, так и для инженерных работ,- в пункты, близкие к обоим помянутым крепостям, дабы можно было немедленно открыть траншеи, как только погода это дозволит. В ближайшем расстоянии учредить магазины для будущей кампании и добыть средства для перевозки двухмесячного провианта для 6-ти дивизий пехоты и двух дивизий кавалерии. Я предполагаю, что при самом открытии кампании, которую надо начать как можно ранее, 7-я и 6-я дивизии прибудут к Силистрии, чтобы облегчить переправу через Дунай остальным частям 3-го корпуса, осадной артиллерии и т. д., а вместе с тем, прикрывать еще осаду, если бы турки, выступив из Шумлы, появились в открытом поле; между тем, 4-я и 5-я дивизии, с одною бригадою 17-й, будут осаждать Журжу. Рот, начальствуя 16-ю, 18-ю и 19-ю дивизиями и опираясь левым крылом на лиман, а фронтом обратясь к Шумле, будет готов ударить на всякий отряд, который, направляясь к Базарджику, стал бы угрожать нашим сообщениям. Наконец, 10-я дивизия будет делать тоже, что и теперь,- если не понадобится посадить часть ее на суда, для того, чтобы делать экспедиции; в таком случае 19-я займет ее место, а 16-я и 18-я составят подвижной корпус (corps mobile). Рот не должен иметь иных подвижных магазинов, как на верблюдах, которых я надеюсь усилить еще на 2,000. - Вот что, любезный друг, поручаю вам, в настоящее время, содержать по возможности в тайне, прилагая вместе с тем полную деятельность и энергию на то, чтобы исполнить мои подготовительные приказания.

Не говорю вам о моем горе; я едва только начинаю приходить в себя после того, что на нас обрушилось. Я не мог вам писать до тех пор. Жена моя вам кланяется. До свидания,- сколь возможно скорейшего, любезный друг. Ради Бога, постарайтесь, чтобы не теряли времени и не теряли головы, но чтобы все шло согласно моим желаниям. Ваш навсегда N.

С.-Петербург, 2-го декабря.

Последнее письмо ваше, любезный друг, я получил с несколько меньшим чувством огорчения, нежели предшествовавшие, так как вы обнадеживаете меня, что принимаемые вами меры, по видимому, оказывают свое действие. Надеюсь, что Бог благословит ваши усилия и что все будет в порядке в минуту надобности. Дело о карантинах устроилось; но, умоляю вас, наблюдайте, чтобы это ограничилось лишь самым необходимым и чтобы от этого не вышло каких либо злоупотреблений, подвергающих государство опасности. Я очень рад, что фельдмаршал принял предложение остаться на своем посту. Но вы ничего не говорите мне о Киселеве. Если бы это было делом возможным, то, может статься, не дурно заменить его Толлем, а ему дать дивизию. Может быть, это придаст более оживления и решительности военным действиям, которые должны быть энергичны и решительны. Впрочем, я говорю это для того, чтобы знать ваше мнение. Более всего рекомендую вам обратить внимание ваше на постройку моста у Гирсова,- для чего в лесе не может быть недостатка; что же касается рабочих, то кроме тех, которые принадлежат морскому ведомству, можно в окрестной стране легко найти и других. Торопитесь, на сколько возможно, приведением этой меры в исполнение, она необходима во всех отношениях. За тем, прикажите собрать, как можно ближе, осадную артиллерию и боевые запасы, дабы не произошло задержек. Признаюсь вам, что я не совсем спокоен за Варну; потому что турки, по видимому, серьезно затевают отнять ее у нас. Надо удвоить осторожность, потому что, если они поведут одновременную атаку и со стороны Шумлы и со стороны Базарджика, то Праводы нельзя будет удерживать, когда Козлуджи более не занято нами. А после этого они могут окружить крепость и отрезать всякое сообщение с Базарджиком и Коварною,- что было бы плохим делом. Как бы воспрепятствовать этому?

Уведомьте меня, когда можно двинуть в поход батальоны, назначенные для комплектования. Весьма необходимо распорядиться таким образом, чтобы 16, 18 и 19-я дивизии комплектовались резервами 9-го корпуса и 10-й дивизии; однако, по сему вопросу не решайте ничего без моей резолюции. С нетерпением ожидаю увидеть вас, любезный друг, и услышать от вас лично, что все идет хорошо. Жена моя вам кланяется. Мое почтение фельдмаршалу, и передайте ему, что я благодарю его за то, что остается. Ваш навсегда N.

P. S. Если известия о движении турок подтвердятся, то я думаю, что надо бы было перенести главную квартиру фельдмаршала, как можно ближе к Гирсову, дабы иметь сведения о всем, что делается, а также подавать помощь войскам, находящимся по ту сторону Дуная.

0

45

Дмитрий Алексеевич Милютин, 20 лет занимавший пост военного министра при Александре II:

"Говоря совершенно откровенно, и я, как большая часть современного молодого поколения, не сочувствовал тогдашнему режиму, в основании которого лежали административный произвол, полицейский гнет, строгий формализм. В большей части государственных мер, принимавшихся в царствование императора Николая, преобладала полицейская точка зрения, то есть забота о сохранении порядка и дисциплины. Отсюда проистекали и подавление личности, и крайнее стеснение свободы во всех проявлениях жизни, в науке, искусстве, слове, печати. Даже в деле военном, которым император занимался с таким страстным увлечением, преобладала та же забота о порядке и дисциплине: гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособлением его к боевому назначению, а за внешней только стройностью, за блестящим видом на парадах, педантичным соблюдением бесчисленных, мелочных формальностей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух".

(Не зря же, по воспоминаниям княгини М. А. Волконской, любимым развлечением императора Николая на досуге было отбивание на барабане дроби воинских сигналов).

0

46

Николай I

Император одаривал мужским вниманием не только пригожих фрейлин и придворных дам, но и случайно встреченных им привлекательных особ, о чем имеются несомненно правдивые воспоминания современников. Вот свидетельство одного из побывавших в России иностранцев, секретаря небезызвестного светского льва князя А. Н. Демидова, что позволяло ему всегда быть в курсе новостей двора: "Царь - самодержец в своих любовных историях, как и в остальных своих поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, - о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли от своего бесчестья. - "Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?" - спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. - "Никогда! - отвечала она с выражением крайнего изумления. - Как это возможно?" - "Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам". - "Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом".

Такая покорность привлекших внимание государя особ развращала Николая, и он был злобно памятлив на получаемые редкие отказы, особенно, если ему предпочитали другого. Так, когда красавица княгиня Софья Несвицкая, в пору своей молодости ответившая отказом на щекотливое предложение царя, отдав предпочтение его флигель-адъютанту, с годами осталась без средств и обратилась за помощью к Николаю I, то он, увидев ее имя на прошении, вскричал с гневом: "Этой?! Никогда... и ничего!"

0

47

https://img-fotki.yandex.ru/get/59613/199368979.45/0_1f4679_98e25bc3_XXXL.jpg

Алоиз-Густав Рокштуль. Портрет великого князя Николая Павловича. 1806 г.

0

48

Путешествующие по России иностранцы с долей сочувствия писали: "Император русский, вмешиваясь в мелочи, часто компрометируется, но надобно войти в его положение: он приведен к убеждению, что во всей империи он - единственный честный человек", а потому "сделался полицмейстером".

И чем безуспешнее были его усилия, тем более он раздражался, и это прежде всего сказывалось на людях из ближайшего окружения.

Министр двора П. М. Волконский (двадцатью годами старше императора) при всех грубо обруган за то, что повар на пароходе слишком мало (украл?) приготовил еды для завтрака.

Преданнейшему главноуправляющему путями сообщений П. А. Клейнмихелю он мог до синяков щипать руки, если на подведомственных ему дорожных станциях плохо открывались оконные задвижки...

Что уж говорить о тех, кто был рангом пониже. За то или иное упущение он мог своим "громовым голосом" вне себя от гнева так обложить "трехэтажным непечатным словцом", что те "натурально падали в обморок".

Попадая в подобные ситуации, министры переставали быть государственными мужами, стараясь впредь либо по-лакейски угождать, либо обманывать государя. И он знал им цену.

Так, своего военного министра А. И. Чернышева за глаза называл скотиной, не менее "лестных" эпитетов удостаивались и другие министры, среди которых не было ни одного, "с кем можно было бы посоветоваться", сетовал Николай Павлович в откровенном разговоре с любимцем-острословом А. С. Меншиковым.

0

49

Николай I:

"Странная моя судьба. Мне говорят, что я - один из самых могущественных государей в мире... что я, стало быть, мог бы по усмотрению быть там и делать то, что мне хочется. На деле, однако, именно для меня справедливо обратное. А если меня спросят о причине этой аномалии, есть только один ответ: долг! Да, это не пустое слово для того, кто с юности приучен понимать его так, как я. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побуждение, все должно умолкнуть перед этим одним чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жесткий, признаюся, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы мучиться". В другом письме матери он, определяя мотивы своих действий, пишет: "Компасом для меня служит моя совесть... Я иду прямо своим путем - так, как я его понимаю; говорю открыто и хорошее и плохое, поскольку могу; в остальном же полагаюсь на Бога".

Впрочем, нередко подправлял: "На Бога надейся, а сам не плошай".

Но "не плошать" мешало, как это ни покажется странным, его идеализированное представление об окружающих людях. Он полагал, как отмечает наследник престола великий князь Александр, что "все, подобно ему, стремятся к общему благу".
О не вполне адекватном восприятии им действительности обмолвился однажды и сам Николай, когда на похвальные слова о честности, бескорыстии представленного к награде чиновника заметил: "Сначала я никак не мог вразумить себя, чтобы можно было хвалить кого-нибудь за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому в заслугу; но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью. Горько подумать, что у нас бывает еще противное, когда и я и все мы употребляем столько усилий, чтобы искоренить это зло!" Статс-секретарь Николая I М. А. Корф, к которому и были обращены эти слова, как истинный царедворец, польстил: "Теперь (в 1837 году. - М. Р.) хоть в высших, по крайней мере, степенях все чисто, как ваши намерения". Государь охотно тому поверил и с грустью добавил: "Но что еще делается внизу, что в середине! Там точно надо еще хвалить за бескорыстие". Из понимания этого родилось, видимо, его известное изречение: "Россией управляют столоначальники", то есть те, что "в середине".

0

50

Письмо Императора Николая I к гр. Витгенштейну

15 декабря 1825 года.

Граф Петр Христианович. Вам известна непоколебимая воля Брата Моего Константина Павловича, исполняя которую, Я вступил на Престол с пролитием крови Моих подданных; вы поймете, что во Мне происходить должно и верно будете жалеть обо Мне.

Что здесь было - есть тоже, что и у вас готовилось, и что, надеюсь, с помощию Божиею, вы верно помешали выполнить. С нетерпением жду от вас известий на счет того, что г. Чернышев вам сообщил; здесь открытия наши весьма важны и все почти виновные в моих руках; все подтвердилось по смыслу тех сведений, которые Мы и от г. Дибича получили.

Я в полной надежде на Бога, что сие зло истребится до своего основания.

Гвардия себя показала, как достойно памяти ее покойного Благодетеля.

Теперь Бог с вами, любезный Граф. Моя доверенность и уважение вам давно известны и Я их от искреннего сердца здесь повторяю вам искренний Николай.

С. П. Б. 15 декабря 1825 года.

Император Николай Павлович и Карамзин в последние его дни. Их переписка

Покойная Екатерина Николаевна Муромцева передала нам из архива своего деда-дяди князя А. Н. Голицына два подлинных письма Карамзина, одно к нему, другое к Императору Николаю Павловичу, в царствование которого историограф жил около полугода. Печатая здесь эти письма, присоединяем к ним и другие два письма его, как и ответы на них, заимствуя их из книги М. П. Погодина (М. 1866).

31 октября 1825 года, на вечере у императрицы-матери Карамзин читал выдержку из XII-го тома своей истории, про осаду Троицкой лавры. На чтении присутствовал великий князь Николай Павлович, и оно произвело на него сильное действие. 15 ноября Карамзин переехал из Царского Села в Петербург, а 14 декабря провел почти весь день в Зимнем дворце и на Дворцовой и Исаакиевской площадях, куда императрица-мать посылала его в мундирном одеяньи, в башмаках, шелковых чулках, узнавать о ходе рокового события. В него кидали камнями. К концу дня он изнемог и уже не был в силах исполнить желание нового государя о составлении статьи для Северной Почты о происходившем и указал для того на Д. Н. Блудова. За тем императрица-мать ежедневно звала его к себе, и тут он в присутствии Николая Павловича говорил смело и решительно про ошибки предыдущего царствования, должен был вступать в споры с Мариею Федоровною. Эти поездки в Зимний дворец подорвали здоровье Карамзина, и хотя потом он оправлялся несколько, но 22 марта 1826 года написал к Государю следующее письмо.

Всемилостивейший Государь.

В начале примите еще от слабого Историографа невольно слабое выражение чувства сильного: живейшей сердечной благодарности за трогательные для меня знаки вашего участия в моей тяжкой болезни: И в какие дни! Вы делали то, что делал Александр. Эта мысль еще более умиляла меня.

Оправляюсь, но тихо: чувствую еще раздражение в груди, кашляю и буду кашлять долго, как говорят медики, если нынешним летом не удалюсь отсюда в климат лучший, и, по моему собственному чувству, необходимый для восстановления физических сил моих. Третьего года я здесь умирал, прошлого изнемогал и худел, а ныне был в опасности, и в первую зиму и осень могу снова иметь воспаление в груди, уже расстроенной. Медики решительно советуют мне пожить во Флоренции; но с семейством многочисленным [У Карамзина было четыре сына и три дочери. Ему шел 61-й год. В 1823 г. родился у него последний сын Владимир. П.Б.] и состоянием недостаточным [Сам Карамзин был беден; за второю супругою своею он получил Нижегородское поместье, около тысячи душ, но, кажется, никогда не был там. В Петербурге жил он скромно, но проживал много. Дочь его Елисавета Николаевна рассказывала, что за покупками чаю, сахару и пр. он сам ходил в лавки. П. Б.], особенно с того времени, как наши крестьяне, подобно другим, худо платят оброк, не могу и думать о путешествии. Есть однакожь способ, и зависит единственно от вашего соизволения, без всякого ущерба или убытка для казны. Резидент наш во Флоренции, г. Сверчков, будучи весьма слабого здоровья, думает, как мне сказывали, скоро оставить свое место, которого смиренно, но убедительно прошу для себя у Вашего Императорского Величества, уже изъявив причину: надежду действием хорошего климата спастися там от чахотки, и, может быть, преждевременной смерти. Без нескромности, кажется, могу сказать, что имею понятие о политических отношениях России к державам Европейским, и не хуже другого исполнил бы эту должность.

23 года, по воле Императора Александра, я неутомимо писал Историю, назывался Государственным Историографом, но не получал никакого жалования от Государства и никаких денежных наград, кроме суммы, выданной мне в 1816 году из кабинета для платежа типографщикам за печатание десяти первых томов, и кроме двух тысяч пенсии (ассигнациями), определенной мне, как почетному члену Московского Университета. Я жил плодами своих трудов; но теперь уже дописываю последний том: с ним кончится и моя деятельность и мой важнейший доход.

Если Ваше Императорское Величество милостиво исполните мою всеподданнейшую просьбу, то это будет для меня величайшим благодеянием: других желаний и видов не имею. Неисполнение, признаюсь, огорчит меня; но да будет воля Божия! Ничто не охладит в душе моей истинной любви к вам и признательности за благоволение и лестную доверенность, которые вы мне уже оказали.

Могу ли ждать ответ? По крайней мере мысль о долговременной неизвестности, в теперешнем моем физическом состоянии, несколько тревожит мое воображение.

Государь отвечает 6 апреля 1826, из Царского Села:

Ежели не ранее вам отвечал, любезный Николай Михайлович, то не полагайте, чтобы то было из забывчивости, но напротив из желания о всем дать ответ удовлетворительный. Я искал приладить желание ваше с возможностью, и полагаю, что может успел в том. Предлагаю вам следующее, но наперед благодарю вас сердечно, и за доверенность, и за содержание письма вашего; жалею сердечно, что первая услуга, которую вы ставите меня в возможность вам оказать, клонится к тому, чтоб вас удалить от всех нас. Вы поверите надеюсь, без труда, что с сердечным прискорбием убеждаюсь, что сие временное удаление необходимо. Но так видно Богу угодно, и должно сему покориться без ропота. Однако покуда я, быв здесь, привел в порядок ваше летнее квартирование [Т. е. в одном из Китайских домиков Царского Села. П. Б.] в надежде, что пригодится.

Но обратимся к делу. Вам надо ехать в Италию - вот что хотят медики; надо их послушать и избрать лучший способ, т. е. покойнейший, как туда доехать: морем ли до Италии или только до Любека, или сухим путем? Пребывание в Италии, не должно вас тревожить, ибо хотя место во Флоренции еще не вакантно, но Российскому Историографу не нужно подобного предлога, дабы иметь способ там жить свободно и заниматься своим делом, которое, без лести, кажется, стоит дипломатической корреспонденции, особенно Флорентийской. Словом я прошу вас не беспокоиться об этом, и, хотя мне в угождение, дайте мне озаботиться способом устроить вашу поездку.

Про Стутгарт я вам и не говорю; хотят, чтобы вы были в Италии; стало, туда и ехать должно. Прошу вас только уведомить меня, как и куда решитесь ехать, а прочее я все устрою.

Повторяю, что мне больно слышать и верить, что вам надо ехать; дай Бог, чтобы здоровье ваше скоро восстановилось и возвратило бы вас к тем, кои вас искренне любят и уважают: причтите меня к этим. Вас искренне любящий Николай.

На другой день вот что написал Карамзин Государю. Это письмо впервые появляется в печати. Оно сохранилось в бумагах князя А. Н. Голицына, которому было вероятно передано Государем.

С.-Петербург, 7 апреля 1826.

Всемилостивейший Государь!

И любезнейший! прибавляю от глубины сердца. Какое неизъяснимо трогательное и гораздо более, нежели милостивое, письмо! Нет слов для выражения моей благодарности: она, пока дышу, будет одним из живейших чувств моей души. Пишу это сквозь сладкие слезы, с умилением необыкновенным. О! как буду желать скорее оправиться, чтобы скорее возвратиться в отечество. И в чужой земле надеюсь беспрестанно заниматься Россиею: во-первых, думаю кончить последний том Истории во Флоренции; во-вторых, буду читать с жадностью о всех действиях вашего царствования и ежедневно молить Бога, чтобы Он даровал успех всем вашим намерениям для государственного блага вверенной вам от Него державы. Смею сказать простосердечно, что вы, императрицы и все ваше августейшее семейство постоянным изъявлением ко мне благоволения и ласки сделались как бы родными для моего сердца. Но чтобы наслаждаться счастьем быть при вас, должно быть здоровым; а внутреннее чувство мое, еще более всех медиков, удостоверяет меня, что действительнейшее к тому средство есть путешествие и перемена климата, не лекарства.

Вы приказываете мне с истинно отеческим участием, сказать: как мы хотим ехать? Вот наш план: в июне сесть со всем семейством на корабль в Кронштадте и плыть до Бордо (плавание, совершаемое обыкновенно недели в 3); там выйти на берег, сухим путем ехать до Марселя и в ней сесть снова на корабль, чтобы плыть в Ливорну. Вы говорите: Я все устрою! Читая и повторяя это слово, умею только плакать. Без забот и сомнений предаюсь в волю Божию и вашу: между тем смотрю на портрет Александров с любовию, которую имел к нему живому: он оставил мне богатое наследство в вашей ко мне милости. Вы, мой второй хозяин Царскосельский, подумали о приготовлении и тамошнего нашего жилища. К сожалению сборы путешествия не дадут мне времени пожить еще до отъезда в месте столь великих и трогательных воспоминаний. Но если бы нашелся в зданиях, принадлежащих к Таврическому дворцу, уголок скромный, сухой и теплый для историографа с семейством, то мы могли бы еще недели три подышать там лучшим городского воздухом, занимаясь в тоже время и нашими сборами.

Повергаю себя к вашим стопам с благоговением и любовию. Верноподданнейший Николай Карамзин.

Тогда же, кажется, Карамзину были даны и деньги на путешествие, которое он думал начать в июне месяце.

В первых числах мая Карамзины переехали в Таврический дворец. Доктор объявил, что он не в состоянии будет перенести путешествие. Тогда Жуковский принялся ходатайствовать, и 13 мая, т. е. за 9 дней до кончины Карамзина принесли ему последнее письмо Государя с указом министру финансов о пенсии ему и после него семейству его по 50 тысяч рублей в год.

Николай Михайлович.

Расстроенное здоровье ваше принуждает вас покинуть на время отечество и искать благоприятнейшего для вас климата. Почитаю за удовольствие изъявить вам мое искреннее желание, чтобы вы скорее возвратились к нам с обновленными силами, и могли снова действовать для пользы и чести отечества, как действовали до ныне. В тоже время и за покойного Государя, знавшего на опыте вашу благородную, бескорыстную к нему привязанность, и за себя самого, и за Россию, изъявляю вам признательность, которую вы заслуживаете своею жизнию, как гражданин, своими трудами, как писатель. Александр сказал вам: Русский народ достоин знать свою Историю. История вами написанная, достойна Русского народа. Исполняю то, что желал, но чего не успел исполнить брат мой. В приложенной бумаге найдете вы изъявление воли моей, которая, будучи с моей стороны одною только справедливостью, есть для меня и священное завещание Александра. Желаю, чтобы путешествие вам было полезно и чтобы оно возвратило вам силы для довершения главного дела вашей жизни. Пребываю вам всегда благосклонный, Николай.

Последнее письмо Карамзина.

Всемилостивейший Государь!

Рескрипт, которым вы осчастливили меня третьего дни, написанный столь трогательно, с таким благоволением, воспоминание в нем о незабвенном Александре, хвала смиренному историографу сверх его достоинств, омочил слезами бледное лицо мое. Прочитав же указ к министру финансов, я не поверил своим глазам: благодеяние выше меры. Никогда скромные желания так далеко не простирались. Но изумление скоро обратилось в умиление живейшей благодарности; если сам не буду пользоваться плодами такой царской беспримерной у нас щедрости, то закрою глаза спокойно; судьба моего семейства решена наисчастливейшим образом. Дай Бог, чтобы фамилия Карамзиных, осыпанная милостями двух монархов, заслужила имя верной, ревностной к Царскому дому. О, как желаю выздороветь, чтобы последние дни мои посвятить вам, бесценный Государь, и любезному отечеству. Вчера не мог я писать, и ныне голова моя очень слаба. Видом, говорят, я поправлюсь, но слабость не выпускает меня из полулюдей. Заключу тем: милости, благодеяния ваши ко мне так чрезвычайны, что я и здоровый не умел бы выразить вполне моей признательности. Повергаю себя к стопам вашим со всем семейством. Душою и сердцем верноподданный. Николай Карамзин.

С.-Петербург, 15 Мая 1826 г.

Скончался Карамзин 22 Мая. Николай Павлович на другой день приезжал поклониться его телу и заливался слезами. Одиннадцать лет спустя, он плакал о Пушкине, посылал Наследника к телу его и ранним утром, когда еще было темно, приходил к дому князя Волконского, на Мойку и спрашивал дворника о здоровье поэта. П. Б.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.