Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.


Николай I.

Сообщений 31 страница 40 из 147

31

https://img-fotki.yandex.ru/get/166206/199368979.45/0_1f467a_aa810847_XXXL.jpg


Вильгельм-Август Голике. Портрет Николая I. 1843 г.

0

32

https://img-fotki.yandex.ru/get/222565/199368979.46/0_1f4678_bf3d456a_XXXL.jpg

А. Поляков. Портрет великого князя Николая Павловича. 1820-е гг.

0

33

Император Николай Павлович и русские художники в 1839 г.

Письмо гр. Ф.П. Толстого к В.И. Григоровичу

[Письмо это, представляющее весьма интересный материал как для биографии незабвенного вице-президента императорской академии художеств, графа Федора Петровича Толстого, так и для истории самой Академии, сохранено Н.Д. Быковым и им сообщено на страницы "Русской Старины" через весьма обязательное посредство Т.П. Пассек.
В дальнейших главах "Воспоминаний" Татьяны Петровны читатели найдут объяснения и дополнительные подробности к представляемому ныне документу вполне важному для истории русского искусства. Ред.]

Рим. - 1839 г.

Почтеннейший друг Василий Иванович, простите, что так долго не отвечал вам на ваше письмо, полученное мною в Неаполе. Там мне некогда было; причину, которую вы узнаете из письма моего к А.И. Крутону, а, возвращаясь в Рим, остановился к вам писать до результата посещения Государя Императора Николая Павловича, приехавшего в Рим 1-го (13-го) декабря, в 4 часа пополуночи.

В этот же день, в 11 часов, Его Величество отправился с визитом к папе, в казацком мундире, а оттуда, переодевшись у себя, поехал в Ватикан, в самую церковь Петра. Мне дали об этом знать. Я тотчас же туда поехал, предварительно сказав пенсионерам быть непременно там же. Так как господин Киль совсем нисколько не заботился об них, то я и взял на себя право представить их Императору. Приехал я туда, когда Государь был уже там, в сопровождении антиквария Висконти, приставленного ему в чичероне, и всей свиты, приехавшей с ним из Палермо. Он был в это время у гробницы св. Петра, внизу. Я стал перед самым выходом, чтоб непременно попасться ему на глаза, поставив всех пенсионеров вместе к стороне. Тем удобнее было мне там распределиться, что народу было очень мало и почти никто из присутствующих итальянцев не подозревал в нем сильного монарха России. Как я предполагал, так и случилось. Государь, только что вы шел наверх, обратил свой взор на меня, остановился и, протянув руки вперед, сказал:

- Что я вижу! и ты здесь; какими судьбами? Потом подошел ко мне, подал руку и крепко пожал. - "Как я рад,- продолжал он,- что с тобою здесь встретился".

Я, поблагодарив Государя за милостивое ко мне внимание, спросил у него позволение представить ему наших пенсионеров.

Он, обратясь к ним, сказал: - "А, это наши? рад вас видеть. Что - не ленятся?" и на мой ответ, что - нет, сказал: "Мы это увидим и определим". Потом взял меня через плечо и продолжал говорить:

- "Я рад, что тебя вижу, очень рад; у меня много тебе будет работы; пойдем со мною".

Дорогою спрашивал меня был ли я в Палермо, и на отрицательный мой ответ сказал: "Так ты, стало быть, ничего не видел. Поезжай в Палермо, да поезжай непременно; ты увидишь чудо".

Сказал мне, что в Неаполе ему лучше всего понравилось, это в монастырь St. Ignazio образ снятия со креста Спасителя, работы Espagnioletta Ribera. Ее копирует один из ваших пенсионеров. Я сказал, что это поручение сделала ему Академия. - "Я рад, что угадали мою мысль, я ее беру себе". Тут продолжал рассматривать церковь; поручил мне сделать копию с некоторых картин, заказать мозаик и сделать рисунки с мозаичных украшений.

С этих пор, я должен был быть при всех его поездках по всем местам, посещаемым им, и быть возле него при осмотре им достопримечательностей как по Ватикану, так и по церквам и мастерским, и везде Его Величество адресовался ко мне и мне поручал все заказы, которые угодно было ему делать: не смотря на то, что директор здешних пенсионеров был тут же, с ним он вовсе не говорил ни слова во всех его поездках. Государь во все время своего здесь пребывания был ко мне очень милостив и ласков.

Его Величество посетил церковь Петра и не один раз посещал все галереи Ватикана, все главные капеллы, библиотеку, музеумы и сад папы. В разные дни выезжал всякое утро в 11 часов и возвращался к себе в 4 часа, а иногда и позже. Государь был просто неутомим, рассматривая Рим, и видел и рассмотрел с большим вниманием в пять дней то, чего не рассмотреть и в две недели. Осмотрев совершенно весь Ватикан, он был в церкви St. Pietro in Vincoli; в экспозиции иностранных художников, в базилике St. Maria Majiori; в Теоне; Maria di Angelo, что в термах Диоклетиана; St. Giovani Salerаno; St. Pauli, за городом; Пантеоне; термах Каракалы; palazzo di Cosari; villa Albani; Колизее; в ателье иностранных художников - скульпторов: Wolf, Imhof, Bien-aimй, Fincli, Tanerani, Fabris - и везде были заказы.

Сказав о приезде Государя в Рим, о его здесь пребывании и действии в отношении к иностранному, буду теперь говорить о том, что касается Академии, а стало быть, и всем нам так близко к сердцу: о наших пенсионерах. Начну с того, что ужасные слухи насчет поведения наших пенсионеров распространены в Петербурге, и - как здесь получены некоторые известия - будто бы есть и донесение г. Киля о их лени и распутстве - совершенно несправедливы, о чем с подробным отчетом занятий, работ и поведения при сем имею честь препроводить рапорт к его высочеству нашему президенту (герцогу Максимилиану Лейхтенбергскому).

Ежели господа пенсионеры, приезжая в Рим, не вдруг принимаются за работы, так это потому, что первые месяцы они должны осмотреться и приноровиться к новому своему положению, а особливо, когда здешнее теперь их начальство ни малейше не заботилось об них, и не только не искало облегчить им тяжелый переход их из отечества в совершенно чужую им страну, а напротив, как вы увидите в последствии, вовсе не хотело знать их. А что они вовремя начали свои работы и не ленились - вы увидите также ниже. На счет же дурного их поведения и безнравственности их, донесения, ежели они есть, так же как и слухи,- тоже ложны, что вы тоже увидите в последствии моего письма.

Я, во время моего пребывания в Риме, как прежде, так и теперь, делал строгие на счет этого разыскания и убедился совершенно в несправедливости дурных толков, распущенных об них. Ежели и случается иногда, что в праздник они соберутся и немного попируют, то делает ли это их уже пьяницами? - Посмотрели бы как пируют иногда художники немцы и французы, а об них не говорят ни слова; как здесь теперь пируют наши путешественники - не художники, которых собралось здесь теперь премножество, все из значащих фамилий! как эти поигрывают и пируют - а про них тоже ничего не говорят, да еще относится все на художников. Дня четыре тому назад была здесь пирушка у русских, в трактире или ресторации Au bon gout [Приятного времени (фр.)] - a там не было ни одного из них (из художников русских), но это в сторону.

Всем роспускам худых слухов об пенсионерах и донесениям есть причина, и она заключается в самом директоре здешних пенсионеров, в г-не Киле его секретаре Сомове. Ни тот, ни другой не умели взяться за свое дело. Сомов, по ограниченности своей и внутренности, не умел понять, что такое выпущенный из Академии пенсионер; не умел понять, что они не школьники, не ребята, и наделал некоторым из них большие неприятности и тем вооружил против себя всех так, что они решились и доказали очень ясно, что они уже не дети и что он в деле искусств ничего не понимает и не умеет приличным образом с ними вести. Разумеется, что это сделало его их врагом. Когда Киль приехал в Рим, начал тем, что, пробыв в нем три месяца, чтобы познакомиться, как бы должно было, не посетил ни одной мастерской, но явившихся к нему даже за нуждами во все это время не допускал к себе. Сомов, вероятно, в это время описал наших пенсионеров ему своими красками. А этот, и без того ненавидя все русское, стал с ними после этих трех месяцев обращаться с надменностью и даже с пренебрежением и, когда они с ним встречались, ему кланялись, то он не снимал даже шляпы и не платил учтивостью за учтивость. Вы знаете последних наших воспитанников, они у нас не привыкли к такому обращению и каждый из них с душой и чувствует себя. Это их оскорбляло.

Г-н Киль, не входя совершенно в их положение, ни в их занятия, ибо и по сие время был только у каких-нибудь трех или четырех человек в студиях и то пред приездом Государя, и не зная более половины их в лицо и теперь, а действует только там, где может им повредить, распуская об них слухи во всех домах, где вхож, как об самых ничтожных и распутных людях. Такие поступки г-на директора, очень натурально, что не могли их привязать к нему и они не только что потеряли к нему уважение и не любят, но даже презирают и каждый из них готов это сказать ему в глаза. Распуская скверные слухи о пенсионерах, делая худые об них донесения с помощью Сомова (с которым они теперь ужасно перессорились и чернят теперь друг друга), хотят прикрыть свое совершенное незнание своего дела, невежество в деле искусств, невнимательность к пенсионерам, одним словом - совершенно бездейственность, поручив все неопытному и незнающему молодому человеку Сомову. Когда ждали сюда Государя, г-н Киль не только не старался, чтоб пенсионеров выставить, но делал все, чтоб их уронить. Он затеял выставку из последних оборы шей, оставшихся у наших живописцев от посланных вещей в Петербург, взял у них неоконченные даже работы, их этюды, и выставил в Palazzo Farnesino, в комнате, где на стенах нарисованы фрески - пригласив в то же время письменно всех иностранных и итальянских художников сделать тоже выставку и не из приехавших сюда, как наши, учителя, а всех здешних мастеров и профессоров, которых здесь с лишком триста человек; из работ этих трехсот человек художников выбрано было с сотню самых лучших, в том числе нескольких художников было по две картины, и выставили в локале обыкновенных выставок, где и стены и свет приспособлены к тому. Не явно ли, что это - желание унизить наших художников? Я употреблял все силы, чтобы уничтожить это предприятие, объяснял князю (Волконскому?), который совершенно был согласен со мной, но на мою просьбу запретить делать эту выставку сказал:

- "Мы с вами оба посторонние здесь. Начальником Киль; пусть он делает выставку; ему же достанется"

Оно так и было. Он употребил так же все интриги, чтобы не допустить Государя по мастерским наших художников, а особливо Иванова не терпит и выставляет сумасшедшим мистиком и успел уже надуть это в уши Орлова, Адлерберга и нашего посланника, с которым он до гадости подличает, как везде и у всех. Приехав, я вам расскажу много его проделок.

Слава Богу, что здесь случился князь Петр Мих. Волконский, который еще до моего возвращения в Рим имел случай узнать некоторых наших пенсионеров и уже немного переменил об них свое мнение, тогда как он, как сам изъяснялся, до того времени, не хотел и боялся видеть наших художников, о чем мне сам тогда говорил. Я, по приезду в Рим, на другой день к нему явился и, когда, между прочим, дошла речь о наших пенсионеров и я стал говорить в их защиту:

- "Я не знаю,- сказал он,- с чего взяли говорить так худо об них; я знал многих из них и нахожу их образованными, благовоспитанными молодыми людьми, и рад, что с ними познакомился".

Вот его собственные слова, которые я хорошо затвердил, чтобы передать в доказательство нелепости худых слухов, распускаемых злобными людьми.

Увидев худое положение дел наших пенсионеров и притеснения Киля, я вознамерился, по приезду Царя, действовать прямо и решительно, что мне и удалось с помощью благосклонного и ласкового приема, сделанного мне Его Величеством, и того, что он во всем, что касалось наших и другим заказов, адресовался единственно ко мне. Государь был во всех мастерских наших художников, куда только можно было его вести. Не смотря на ухищрения Киля и посланника, который, совершенно не зная наших здесь пенсионеров, а только по одним наущениям Киля, явно действовал против. Кажется, мы с ними расстанемся не большими приятелями.

Государь был, во первых, у живописца Иванова. Нашел его картину прекрасной, сделал некоторые замечания; удивлялся его труду, рассматривая его этюды, и на слова одного из присутствующих, что столько тут наделано рисунков и, кажется, было сказано: "Для чего?" - Государь изволил сказать:

- "Чтоб сделать картину; иначе и нельзя".

Очень расхвалил картину и велел Иванову оканчивать, с Богом.

В мастерской у Ставасера Император был восхищен статуею, вылепленною из глины, но не совсем еще в безделицах конченною, представляющею Нимфу, разуваемую молодым Сатиром. Хвалил сочинение, грациозность и отделку этой группы и велел произвести ее в мраморе. Очень хвалил начатую в мраморе и уже приходящую к концу статую Русалки; рассматривал его эскизы и сказал:

- "Не ленитесь только, а то у меня будет вам много работы!"

Был у Илимчен, который вылепил Нарциза и готовится рубить его из мрамора, и спросил "есть ли мрамор?" он показал. Спросил - "довольно ли? окончательно ли сделана модель, чтоб рубить ее из мрамора?" - и когда художник отвечал, что - да, он сказал:

- "Вещь будет, кажется, хорошая; оканчивай".

Государь был у Иванова, рассматривал оконченную им в мраморе статую Ломоносова в юности, был доволен и очень хвалил. Видел начатую им статую, изображающую молодого человека-простолюдина, замахнувшегося, чтоб убить камнем змею; это академическая фигура и еще не совершенно приведенная в порядок. Государь отнесся, что "нельзя много об ней судить, потому что она не кончена, но надо ожидать, что будет хороша; оканчивай".

К Рамазанову Государя совсем не хотели было вести, по усталости Его Величества и потому, что надо еще ему смотреть мастерские иностранных художников, а что к Рамазанову, ежели можно будет, то вечером поедут. Это было мне очень больно. Когда я адресовался к князю Петру Михайловичу Волконскому, он мне сказал: "я так устал, что не могу оставаться, делай как хочешь" и тут же уехал. Ни Адлерберг, ни посланник, которому очень хотелось Государя вести к иностранным скульпторам, не хотели доложить. Я говорил посланнику, что это значит обидеть одного, когда были у всех, а вечером совсем неудобно видеть статую в глине. Он мне отвечал, что государь изволил устать и торопится к иностранным скульпторам и он не смеет об этом доложить.

"Ну, так я возьму эту смелость", сказал я рассердясь и, подошед к Государю, остановил его и объяснил ему, что нужно посмотреть работы еще одного из наших скульпторов, и молодого человека с дарованием, Рамазанова. Государь спросил меня, что "недалеко ли его мастерская?" - на мой ответ, что в нескольких шагах: - "Ну, так пойдем к нему".

В мастерской Рамазанова Государь был чрезвычайно доволен eгo статуею "Нимфа, ловящая у себя на плече бабочку"; хвалил очень постановку, грациозность и отделку; рассматривал его эскиз, сделанный для статуи в пандан к Ставасеровой группе, тоже Нимфа, у которой Сатир просит поцелуя. Эскиз этот очень понравился Государю, он только сказал:

- "Это уже очень выразительно; смягчи ее, а не то мне нельзя будет поставить ее в моих комнатах". Приказал ее сделать и произвести в мраморе.

Его Величество видел рисунки архитекторов и доски граверов у себя в кабинете. Потом призвал их к себе, расхвалил их чрезвычайно, насказал им столько лестного, что они вне себя от радости. Его Величество кончил свои похвалы сими словами:

- "Молодцы, вы и скульпторы меня порадовали".

В отчете моем к президенту я поместил совершенно слова Государя, тогда же много записанные.

По отъезде Государя, накануне его именин, в 12 часов, я приехал со всеми пенсионерами к герцогу Ольденбургскому, поздравил его с общим праздником для всех русских. Он нас принял очень ласково и, кажется, был очень доволен этим нашим приветствием; от него поехали мы также все к князю Петру Михайловичу Волконскому поздравить его, как начальника и главного, с тезоименитством Государя. Ему это чрезвычайно понравилось и было приятно, благодарил за поздравление, был очень мил и ласков, говорил несколько с пенсионерами и кончил свою речь таким образом:

- "Мне очень приятно вам сказать, что Государь был совершенно доволен вами. Благодарю вас за это,- благодарю вас за ваше хорошее поведение!"

Вот, Василий Иванович, лучшее оправдание наших пенсионеров противу клеветы и доносов. И если бы они в самом дел были такие мерзавцы, как об них распускают слухи, то стала ли бы их принимать к себе в дом Прасковья Николаевна Жеребцова, где они бывают и встречаются с князем П. М. Волконским, как равно бывают и в других русских домах, не заразившихся еще клеветами Киля! Не хочу вас уверять, что они ведут монашескую жизнь. Нет, они в свободные дни иногда сойдутся между собою попраздничать, как это случается со всеми молодыми людьми, но разврата, пьянства, как говорят, между ними нисколько нет; ведут они себя благородно, как следует. Хозяева, у кого они живут, об них относятся с уважением, и потому донесения г. Киля, как здесь слухи носятся, будто бы посланные в Академию, о их распутстве и лености - совершенно ложные, как вы видите из моего письма и донесения к его высочеству, нашему президенту. Не хочу верить слухам, также здесь пронесшимся, будто бы Н.И. Уткин подтвердил донесения г. Киля; это было бы ужасно несправедливо с его стороны и поступлено очень легкомысленно. Николай Иванович Уткин был здесь такое короткое время, что не мог сделать никаких за ними наблюдений и не делал их. Видал их, так сказать, мимоходом в прогулках, которые они с ним делали. Могли он их узнать тут ? Ежели он точно это сделал, чему я никак не могу верить, то сделал единственно только по словам Киля, который так вертелся около него во все его там пребывание. Ежели сделанный Н.И. прощальный обед нашими пенсионерами,- где, может быть, за бокалом шампанского выпили, пошумели песнями и повеселились,- подал ему случай сделать об них худое заключение, то уж я не знаю как это понять и как назвать. Но я повторяю, что этому не верю, как не верю и тому, чтобы Н.И. Уткину,- как объявил здесь Киль - тогда как я ехал в Рим в самое то же время - было дано поручение здешнему директору, на основании определения Академии, .устроить здесь натуральный класс и заставить пенсионеров непременно ходить в него в известные часы дня, тогда как мне об этом положении ничего неизвестно. Это, должно быть, тоже выдумка Киля. О неудобстве такого положения нечего и говорить.

Насчет скульптора Иванова скажу, что он, точно, от скуки и тоске по отчизне начал попивать, но теперь он гораздо воздержаннее и, надо полагать, что это и совсем пройдет после посещения Государя. О Ломтеве скажу, что он в самом бедственном положении, без копейки денег и в долгах, и без всякой возможности учиться, а имеет большие способности, не выносит своего положения и тоже вдается в гульбу, чтобы забыть его. Я уверен, что его отвратить от этого удобно можно, дав ему возможность учиться, с тем, что первое его нетрезвое поведение и праздность лишит его навсегда пособий. Поручить же над ним надзор особый живописцу Иванову; он, кажется, добросовестный человек, или кому другому. У нас так мало исторических живописцев; из него (Ломтева) может выйти хороший; у него много к тому данных.

Здесь получены известия о смерти Довичелли; у меня просят узнать об кондициях, на которых он был при Академии, почему и прошу вас, почтеннейший Василий Иванович, прислать мне их, ежели Академия найдет для себя полезным иметь человека вместо Довичелли, также способного как тот; кажется, брат Довичелли просится на это место. Он считается здесь лучшим по приготовлению красок, холстов и нужных для художников вещей.

Приехав сюда в первый раз, нашел Мокрицкого в самом жалком положении и, зная его прилежание и старание учиться, я дал ему из вверенных мне денег тысячу франков. Теперь не знаю, что мне делать с Ломтевым; он тоже в самом крайнем положении.

Наговорив вам так много о наших пенсионерах, что вам, как и мне, так близко к сердцу и так интересно, начну говорить и о себе. Везде, где я был, и все, что я видел по сие время, хорошо и даже очень хорошо; занимало меня, приносило большое удовольствие. Я восхищался всем, а все - таки скучно здесь. Я нахожу у нас во многом лучшее совсем не по одной только привычке к своему, но, тщательно вникая во все (климат и памятники откладывая в сторону: это другое дело), взвешивая везде, где я был, хорошее и дурное с нашим дурным и хорошим, скажу, что, по моему уразумению и совести, у нас в России в несколько крат лучше. Не место и нет времени, чтобы входить в подробности объяснения для подтверждения моего мнения, а повторяю, что наша святая Русь лучше и много лучше других. Я не дождусь времени, когда буду иметь радость вернуться в отчизну.

Теперь, оканчивая мое письмо, прибегаю к вам с просьбою. Из писем моих, ежели вы их получили, вы видели, что болезнь моя и дороговизна дороги расстроили мои финансы чрезвычайно, хотя я сколько мог лишал себя, не думая об удобствах, даже самых необходимых для моего здоровья,- как в дороге, так и в жизни на местах,- и со всем тем у меня вышли все деньги и даже принужден был задолжать. Во время присутствия здесь Государя мне присоветовали просить Его Величество через генерал - адъютанта Адлерберга, что я (хотя мне это очень дорого стоило) и сделал. В письме моем, объяснив мое положение, просил вспомоществования двух тысяч рублей серебром, совершенно мне необходимых и без которых я не только что не могу кончить моего вояжа и увидеть, что мне еще осталось досмотреть, но не знаю, что мне будет и делать. Многие, которые несравненно менее меня служили и не отдают сами отчета, что они сделали, получали от щедрот Монарха и больше гораздо вспомоществования для поездки в чужие края, не имея ни почему так необходимости вояжа как я. А они получали пособие на поездки и по два раза, как, например, какой-нибудь Алединский, который мне сказывал, что получил в первый раз до четырех тысяч рублей и нынче получил опять порядочную сумму, да еще в Неаполе написал в Палермо, когда Государь был там, что у него украли из кармана деньги, и ему прислали еще тысячу франков. А сколько и богатых получали и получают на дорогу вспомоществования! Просьба моя к вам состоит вот в чем: так как г. Адлерберг не будет докладывать обо мне Государю прежде приезда в Петербург, то чтобы герцог сделал милость - замолвил словечко за меня г. Адлербергу или далее, ежели он вздумает, а ежели там откажут, то чтобы сделали мне милость прислать эти деньги,- коли невозможно будет так,- хоть заимообразно. Я без них никак не могу отсюда двинуться, как и оставаться здесь. Доложите, пожалуйста, о моей просьбе его высочеству, к которому прибегать заставляет меня одна только крайность. Прошу вас не откладывать моей просьбы. Положение мое меня ужасно мучает; ужасно тяжело мне это все говорить, да нечего делать. Я бы готов Бог знает что перетерпеть, чтобы не иметь только унижения прибегать к просьбам о деньгах.

Благодарю вас от всей души и Софию Ивановну за ваше внимание к моей малютке Кате. Мне должно было бы начать мое письмо этою благодарностью, но дела наших художников так заинтересовали меня, что я весь предался им и поспешил оправдать их пред Академиею и нашим президентом. Да и кому же было, как не мне, вступиться за них ?

Прощайте, почтеннейший друг Василий Иванович, спешу кончить мое письмо, чтобы успеть отправить его с курьером. Жена моя вам и супруге вашей свидетельствует почтение как и я, вам душевно преданный Граф Фёдор Толстой.

Р.S. Так как рапорт мой к его высочеству еще не переписан, а дожидать его - было бы отложить услышать вам приятные вести, я отправляю это письмо и прошу вас хоть по нем довести до сведения герцога и Академии об здешних делах, разумеется, исключив подробности об Киле, которые были писаны только для вашего сведения; рапорт я пришлю с следующим курьером.

Сейчас у меня был один камергер здешнего двора, имевший счастие сопровождать Государя Императора в его обзорах. В Риме Император Николай Павлович оставил о себе воспоминание, как и в Неаполе и Сицилии: он удивил всех своею снисходительностью, ласкою и своею внимательностью, с которой осматривал все, что обозревал, а еще более - точным и верным взглядом на все вещи, чему удивлялись и мы все. С какою гордостью должны мы слышать общее об нем удивление! Граф Фёдор Толстой.

Сообщ. Н.Д. Быков

0

34

Воззвание, написанное собственноручно Императором Николаем

(Препровождено князю Варшавскому 7 апреля 1854 г.)
На переписанном пометка Государя: "Очень хорошо; приготовь к отправлению к князю Варшавскому и сообщи к сведению графу Нессельроду. Письма к фельдмаршалу пришли попозже".

Единоверным братьям нашим в областях Турции.

По воле Государя Императора Российского, вступил я с победоносным и христолюбивым воинством Его в обитаемый вами край, не как враг, не для завоеваний, но с крестом в руках, с святым знамением Богоугодной цели, для которой подвизаемся.

Сия единственная цель Благоверного и Всемилостивейшего Государя моего есть защита Христовой Церкви, защита вас, православных ее сынов, поруганных неистовыми врагами. Не раз лилась уже за вас Русская кровь и, с благословением Божьим, лилась не даром. Ею орошены права, приобретенные теми из вас, которые менее других стеснены в своем быте. Настало время и прочим христианам стяжать те же права не на словах, а на деле.

Итак, да познает каждый из вас, что иной цели Россия не имеет, как оградить святость Церкви, общей нашей Матери, и неприкосновенность вашего существования от произвола и притеснений.

Братья во Христе, воскресшем в искупление человеков! Соединимся в общем подвиге за Веру и ваши права! Дело наше свято! Да поможет нам Бог!

Арх. Канц. Воен. Мин., 1854 г., секр. д. 35

Собственноручно написанный и исправленный Императором Николаем манифест 11 апреля 1854 г.

Пометка Государя: "Напечатать завтра, а раздать в день Светлого Воскресения, послав несколько экземпляров к Г. Закревскому, так, чтобы пришли во время".

С самого начала несогласий Наших с Турецким Правительством, Мы торжественно возвестили любезным Нашим верноподданным, что единое чувство справедливости побуждает Нас восстановить нарушенные права православных Христиан, подвластных Порте Оттоманской. Мы не искали и не ищем завоеваний, ни преобладательного в Турции влияния сверх того, которое по существующим договорам принадлежит России.

Тогда же встретили Мы сперва недоверчивость, а вскоре и тайное противоборство Французского и Английского правительств, стремившихся превратным толкованием намерений Наших ввести Порту в заблуждение. Наконец, сбросив ныне всякую личину, Англия и Франция объявили, что несогласие наше с Турцией есть дело в глазах их второстепенное, но что общая их цель - обессилить Россию, отторгнуть у нее часть ее областей и низвести Отечество Наше с той степени могущества, на которую оно возведено Всевышнею Десницею.

Православной ли России опасаться сих угроз! Готовая сокрушить дерзость врагов, уклонится ли она от Священной цели, Промыслом Всемогущим ей предназначенной.

Нет!! Россия не забыла Бога! Она ополчилась не за мирские выгоды; она сражается за Веру Христианскую и защиту единовременных своих братий, терзаемых неистовыми врагами.

Да познает же все Христианство, что как мыслит Царь Русский, так мыслит, так дышит с ним вся русская семья, верный Богу и Единородному Сыну Его Искупителю Нашему Иисусу Христу Православный Русский народ.

За Веру и Христианство подвизаемся! С нами Бог, никто же на ны!

Арх. Канц. Воен. Мин., 1854 г., с. д. № 36.

0

35

https://img-fotki.yandex.ru/get/366459/199368979.45/0_1f4670_32666165_XXXL.jpg

0

36

К характеристике Императора Николая Павловича

Михаил Соколовский

I. Семейное дело.

Рыцарская черта характера императора Николая I, выражавшаяся в постоянной готовности заступиться за слабого и внести таким образом некоторое равновесие в борьбу двух неравных противников, общепризнана. Но любопытно привести малоизвестный эпизод, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть указанную черту,- эпизод, касающейся супругов Шаховских. Здесь императору Николаю пришлось выступить в качестве посредника между мужем и женой.

Жена полковника князя Шаховского, вследствие разногласий с мужем, жила отдельно от него. Вечером, в десятом часу, 14 сентября 1834 г., в подвале под ее кабинетом, где она постоянно находилась, произошел пороховой взрыв. Человеческих жертв взрыв, к счастью, не принес, так как княгиня находилась не в кабинете; силою же взрыва лишь приподняло пол в кабинете, сорвало с петель дверь и разбило несколько оконных стекол. Княгиня подала заявление в с-петербургский земский суд, и началось следствие, которое обнаружило подозрение в совершении взрыва на самого князя Шаховского; последний был по высочайшему повелению арестован. Между тем, военный министр, усмотрев отсутствие военного депутата при следствии, произведенном исправником, потребовал преследовать дело, что и было исполнено.

Расследования обнаружили, что княгиня Шаховская не может, строго говоря, указать на виновника взрыва; правда, сбежавшиеся на взрыв люди передавали ей, что, возвращаясь домой, они встретили по большой дороге, у самой дачи, шедшего через мост офицера, с черными усами, в шинели с красным воротником, в фуражке, в сопровождении дрожек, запряженных парою темных лошадей, и кучера в белом армяке, причем один из свидетелей утверждал, что этот таинственный офицер - был князь Шаховской. Домашние княгини Шаховской ничего в следствие не внесли; сторож дома заявил, что дворовые собаки не лаяли. Полковник князь Шаховской показал, что он никогда "не питал злонамеренности" против княгини, "ныне же возводимая на него нелепая и ужасная клевета вымышлена единственно для поддержания бракоразводного дела, заведенного женою его"; кроме того, князь Шаховской, ссылаясь на врачей Лихтенийтета и Бланка, говорил, что он за месяц до 14 сентября заболел и к этому дню болезнь его настолько усилилась, что ему была пущена кровь. Домашние князя Шаховского подтвердили его показания, ровно как и лечившие его доктора; физикат же удостоверил, что из аптек отпускались лекарства для князя Шаховского 21 августа, 14, 16, 18, 20 и 27 сентября, 2 и 3 октября; однако первоначально физикат сообщал, что отпуск лекарств был произведен не 14, а 13 сентября, и лишь при представлении князем Шаховским подлинного рецепта он признал, что лекарства отпускались, действительно, 14 сентября. Были затребованы также сведения из артиллерийской лаборатории о лицах, коим был продаваем порох с 1 июля по 15 сентября; таких покупателей было шесть человек, причем 11 июля один из покупателей назвался дворовым человеком князя Шаховского Герасимом Федоровым; однако у арестованного князя Шаховского человека с таким именем и такою фамилией не оказалось.

Вместе с князем Шаховским были арестованы сторож княгини и ее дворовая, имевшая летом какой-то таинственный разговор с княжеским кучером, а также многие крепостные князя.

Не усматривая достаточных оснований к обвинению князя Шаховского, с.-петербургский военный губернатор граф Эссен, 3 февраля 1835 г., писал военному министру об обращении всего дела, по отношению лишь к гражданским лицам, в уездный суд.

Генерал-аудиториат, в своем заключении к следствию, полагал, что подозрение на князя Шаховского, "при всей строгости произведенных исследований, не подкрепилось ни малейшими доводами, а напротив того, невинность его в сем случае доказана в полной мере и самым удовлетворительным образом". Поэтому, по мнению генерал-аудиториата, надлежало князя Шаховского от ареста освободить, также как и его казенного денщика, о прочих лицах гражданского ведомства предоставить сделать законное распоряжение военному генерал-губернатору и заметить с.-петербургскому физикату о неосмотрительном отзыве его об отпуске лекарства князю Шаховскому не 14 сентября, а 13-го.

Казалось бы, участь князя Шаховского была предрешена, и он мог рассчитывать выйти вполне безнаказанным из всего этого темного дела. Но в недоразумениях между супругами Шаховскими пожелал стать посредником император Николай, принявши сторону слабейшего, т.е. княгини Шаховской. 30 марта 1835 г. генерал-адъютант граф Чернышев сообщил генерал-аудиториату, что, "хотя его императорское величество и не находит в произведенном следствии юридических доказательств к обвинению полковника князя Шаховского, не менее того по предшествовавшей зазорной супружеской его жизни и по многократным враждебным противу жены своей поступкам, его величество признает необходимым принять меры к ограждению ее от оных на будущее время и вследствие того повелеть соизволил полковника князя Шаховского перевесть на службу в один из полков Кавказского отдельного корпуса, выслав его немедленно из С.-Петербурга".

II. Превышение губернатором власти.

Страшное зарево озарило Кострому в ночь на 6 сентября 1847 г., пожар начался в третьем часу ночи, на Александровский ул.: и жертвами огня стали более сотни зданий, в том числе Богоявленский монастырь, гауптвахта, две фабрики; убытку пожар принес почти на полмиллиона рублей. Красный петух не оставлял Костромы, и пожары произошли еще 9, 10 и 11 сентября.

Уже a priori можно было заключить, что пожары явились следствием поджогов; а тут еще были подброшены записки с предвещанием пожаров.

Время было строгое. Разговоров тогда не любили. Полиции нужно было действовать, и действовать решительно. Без больших церемоний было арестовано 54 человека, в том числе и нижние чины: 12 человек местного гарнизонного батальона, 4 человека Суздальского пехотного полка и один инвалид. Поводом к аресту послужили: "какие-нибудь слова относительно пожаров, бытность в питейном доме и хождение по городу в пьяном виде, имение при себе табаку, трубок, сигар, фосфорических спичек по нескольку штук, или цельными коробочками".

При первом пожаре гражданский губернатор действительный статский советник Григорьев находился в Макарьеве, но, получив сведение о пожаре, 8 сентября явился в Кострому, где тотчас назначил комиссию для производства следствия. Вместе с тем губернатор отдал распоряжение об аресте чиновников-поляков, состоявших на службе в Костроме, причем были отправлены в местный тюремный замок врач Ходорович, губернский архитектор Кудоровский, его брат лесничий Кудоровский, гражданский инженер Свенцицкий, коллежский секретарь Султанов, отставной штабс-ротмистр Свирщевский, дворяне Кучаровский, Белянович и Кондрацкий. Поводом к такому аресту послужило общественное мнение костромитян, видевших в поляках поджигателей. По этой же причине губернатор вошел в сношение с военными властями о том, чтобы нижние чины из поляков были отделены от остальных военнослужащих, состояли под надзором начальства и отнюдь не наряжались в караул.

Как доносил губернатор на высочайшее имя, "уныние, наведенное поджигательством, столь велико, что не только погоревшиe, но и жители домов уцелевших от пожаров выбрались на берег Волги, где ночуют под открытым небом".

Вскоре отыскался мальчик Богомолов, явившийся свидетелем разговора о якобы сделанном в кружке местных поляков заговоре на поджог. Богомолов удостоверял, что он слышал слова Кондрацкого к Кучаровскому: "надо же помянуть Сусанина", а также вопрос Ходоровича на обеде: "когда же начнем поминать Сусанина?" Этот же свидетель показал, что к Кучаровскому часто заходил унтер-офицер Ярошевич, которому тот советовал уговаривать нижних чинов "выжечь" Кострому. С другой стороны, кантонист Степанов показал, что поляки раздавали солдатам спички, свечи и деньги и решили "сделать поджог вблизи памятника Ивана Сусанина"; при этим Степанов указал на рядового Щепковского, как на первого человека, произведшего поджог. Наконец, служившая у Ходоровича женщина Мельникова подтвердила существование польского заговора.

Дело принимало серьезный оборот. Открывался какой-то польский заговор. Различные власти уведомляли центральные органы, что в поджогах подозреваются поляки. Нужен был в следственной комиссии верный и беспристрастный человек. Таким оказался адъютант дежурного генерала главного штаба капитан Огарев, который и был командирован в Кострому. Туда же был отправлен и флигель-адъютант фон Брин, с пособием в 7.500 р. в пользу пострадавших; последний также стал принимать участие в следственных действиях.

С прибытием свежих лиц, свободных от слухов стоустной молвы и от мелкого мирка глухой провинции, следствие повернуло свое течение. Эти новые лица установили, что нижние чины принимали деятельное участие в тушении пожара; они обнаружили, что "губернатор был сам увлечен молвою" и что Ярошевич и Щепковский, в надежде" исторгнуть у них признание", были при допросах наказываемы розгами, а Ходорович был водим по городу, под конвоем солдат и жандармов.

Император Николай Павлович, получив об этом сведения, был крайне возмущен деятельностью губернатора. В силу справедливости, забыв польское восстание, государь принял сторону поляков и на рапорт флигель-адъютанта Брина, 28 октября 1847 г., положил резолюцию: "представить сегодня же в комитет министров и послать фельдъегеря арестовать губернатора и привезть сюда, где. и отдать военному суду под арестом". В то же время в управление губернией вступил генерал-адъютант князь Италийский граф Суворов-Рымникский, внук знаменитого Суворова.

Продолжая следственные действия, флигель-адъютант Брин, заметив на очных ставках, что кантонист Степанов говорил неуверенно, обнаруживал робость и бледнел, стал усовещевать его показывать одну только правду. На другой день Степанов, явившись в комиссию, показал, что он ложно оговорил Ходоровича, так как на первом допросе у губернатора он был наказан розгами и очень испугался. Через несколько дней отреклась от своих прежних показаний и свидетельница Павлова. По донесении о сем государю, последовало высочайшее повеление об опубликовании всех следственных действий в местной губернской газете.

Выяснившаяся фальшивость направления следствия, вызванная излишнею доверчивостью губернатора к циркулировавшим в Костроме слухам, оправдывалась, по донесению князя Суворова, тем, что Григорьев, имел "ложно-направленное усилие отыскать виновников непостижимых бедствий города"; личной же неприязни губернатор не питал ни к одному арестованному.

Военно-судная комиссия приговорила губернатора Григорьева к содержанию под арестом на четыре месяца и к отставлению от службы. Дело поступило на заключение генерал-аудиториата, который признал, что губернатором Григорьевым "безвинно подвергнуты были тюремному заключению и позору многие лица из польских уроженцев по неосновательному подозрению в злонамеренных зажигательствах, а двое из нижних чинов телесному наказанию в вид пытки, строго воспрещенной законом, и что эти несообразные действия его утвердили в народе заблуждение о существовании между поляками заговора на зажигательство". Поэтому генерал-аудиториат полагал "написать" действительного статского советника в рядовые и определить на службу. Вместе с тем генерал-аудиториат установил наличность обстоятельств, могущих служить в облегчение участи подсудимого Григорьева - наличность беспорочной службы, высоких нравственных его качеств, разумных его распоряжений после пожара учреждением комитета для сбора пособий и нарядом для охраны имущества караулов; кроме того, нужно было принять во внимание долговременное, более года, содержание Григорьева под арестом. В виду изложенного, генерал-аудиториат полагал вменить Григорьеву в наказание бытность под судом.

9 декабря 1848 г. государь конфирмовал дело резолюцией:

"вменить суд в наказание, г. Григорьева уволить от службы, а в прочем быть по сему".

Вот каким образом рассеивался призрак мнимого польского заговора. Губернатор, введенный в заблуждение слухами и сильно поверивший пословичному афоризму: "глас народа - глас Божий", превысил свою власть и очутился под строгим военным судом, кончившимся в общем для него благополучно.

III. Высочайший выговор генерал-губернатору.

В 1839 г. генерал-губернатором Западной Сибири состоял князь П.Д. Горчаков. Если вообще в тогдашней России административный произвол не был редок, то он был более част в тогдашней Сибири, отдаленной от царских глаз и контроля общественного мнения. Там, в глухой Сибири, составлявшей, при отсутствии удобных путей сообщения, полумифическую окраину для Европейской России, царило беспорядочное ведение дел; денежная отчетность велась запутанно; бюрократическое колесо, приносящее пользу лишь при правильном движении, вертелось медленно, вяло, сонливо. Князь Горчаков был строгий администратор. Он обратил особенное внимание на делопроизводство тобольского губернского правления и 3 марта 1839 г. вошел к министру внутренних дел с ходатайством об удалении со службы тобольского гражданского губернатора статского советника Повало-Швыйковского.

Однако представление генерал-губернатора было предупреждено: виновный гражданский губернатор, до получения представления Горчакова, 17 апреля был уволен от службы. Об этом увольнении князю Горчакову писал 8 июля министр внутренних дел, генерал-адъютант граф А.Г. Строганов; последний между прочим сообщал: "При сем случай доведено было до высочайшего сведения о некоторых замечаниях ваших насчет упущений сего чиновника"; дальнейшего же хода делу о Повало-Швыйковском граф Строганов не дал, "тем более - как писал он - что в случае, если бы оказались явные со стороны его злоупотребления, принятие в отношение к нему, как и ко всякому другому чиновнику, законных мер зависит от усмотрения вашего"; далее граф Строганов, в опровержение мнения князя Горчакова о том, что виновником упущений был единственно гражданский губернатор, приводил соображение: "как вы изъяснили, что беспорядки в сем управлении вкрались с давнего времени, то они столько же могут относиться к предместникам его, как и к главным местным начальствам, коим ст. 1195, 1197 и 1198 11 т. св. зак. постановлено в обязанность предотвращать беспорядки сего рода ежегодною ревизиею и обозрением местных управлений". Вместе с тем граф Строганов отклонял просьбу князя Горчакова об исходатайствовании учреждения двух новых "столов" во втором и третьем отделениях тобольского губернского правления, предлагая командировать туда чиновников из других мест.

Князь Горчаков очень обиделся на министерское письмо. "Не знаю,- писал он в ответном письме графу Строганову 12 августа: - как принять это заключение ваше: угрозой, в случае несогласия моего, или прямым обвинением; только уверен, что вы, милостивый государь, не позволили бы себе этих слов, если бы, приведя мне на вид 119е, 1197 и 1198 ст. II т. св. зак., угодно было вам поближе вникнуть в обстоятельства дела, в предписываемое законами о порядке взаимного между ними отношения и собственно в обязанность сибирских генерал-губернаторов. Одно примечание к 1677 ст. II т. св. зак. достаточно указало бы вам, что там, где гражданским губернаторам, по обширности края, разрешается обозревать присутственные места один только раз в два года, нельзя неудобоисполнимыми требованиями, ни на чем не основанными, обременять главного начальника, управляющего тремя пространными областями и командующего отдельным корпусом". "Впрочем,- продолжал Горчаков: - если бы со стороны моей и было что упущено (в чем я нисколько не сознаюсь), то позвольте привесть вам, что вы ни мне, ни моим предместникам не начальник и не судья, что нет закона, подчиняющего генерал-губернаторов вашему сиятельству, между тем как (788 ст. I т.) положительно признаются они лицами, равностепенными с министрами, что самое главное управление по уставу и кругу своего действия, объемлющему все части администрации совокупно, составляя из себя часть министерского постановления, действующую на месте (1775 ст. II т.), подчинено одному только правительствующему сенату (1338 ст. II т.); точно так же, как и сами министерства (177е ст. II т.); наконец, что чином выше вас; а потому покорнейше прошу вас, милостивый государь, на будущее время предоставить суждение о моей службе его императорскому величеству, коему я имею счастие ежегодно непосредственно подносить отчет о моих действиях, государю слишком справедливому, чтобы взыскать с меня за то, что устроив уже многое, при ничтожных средствах, в моем распоряжении находящихся, не успел я довести до совершенства всех отраслей вверенного мне многосложного управления". Предполагая, что граф Строганов представит цитированное письмо государю, князь Горчаков просил, в заключение, представив также и письмо его, Строганова.

Следовательно, произошло довольно крупное недоразумение между двумя высокопоставленными лицами, министром и генерал-губернатором. Встретились две власти, представлявшие два начала централизации и децентрализации. Нужно было выйти из трудного положения и успокоить всколыхавшееся бюрократическое море.

Как же поступил здесь император Николай?

Граф Строганов представил государю письмо князя Горчакова, и император положил резолюцию: "пришлите мне копию с вашего отношения к князю Горчакову, о котором здесь речь и возвратите мне и сию бумагу". Ознакомившись с обстоятельствами дела, государь поручил генерал-адъютанту Чернышеву объявить высочайший выговор князю Горчакову. Опытному царедворцу, каким был А.И. Чернышев, показалось поручение столь ответственным и щекотливым, что он решил представить государю проект своего письма князю Горчакову, ранее отправления. Государь одобрил проект резолюцией: "хорошо" письмо с надписью "секретно" было отправлено в далекую Сибирь, неся неприятную весть генерал-губернатору.

"Прочитав внимательно бумагу эту,- писал Чернышев: 17 октября,- содержащую единственно мнение графа Строганова по предмету, до дела службы относящемуся, и изложенное притом в выражениях самых приличных и уважительных, государь император не мог не признать с тем большим и с самым высшим неудовольствием отношение ваше выходящим из всяких приличий, оскорбительным и совершенно неуместным в отношении к лицу, занимающему столь важную в государстве должность и облеченному особенной высочайшей доверенностью. Ограничиваясь на сей раз объявлением вашему сиятельству строжайшего за сей несообразный поступок ваш выговора, его величество изволит ожидать, что на будущее время вы не выйдете из границ, обязанностями и достоинством службы и самим приличием предписываемых; в противном случае вы неминуемо подвергнетесь справедливому гневу его величества и взысканию по всей строгости законов".

Таковы небезынтересные подробности об явления высочайшего выговора генерал-губернатору.

IV. "Генеральный" военный суд.

9 февраля 1853 г. последовал приказ о предании "генеральному" военному суду трех полных генералов, одного адмирала и двух генерал -лейтенантов. Это были: бывший председатель комитета, высочайше учрежденииого 18 августа 1814 г. (ныне Александровский комитета о раненых) генерал-от-инфантерии Ушаков 1 и члены комитета адмирал Колзаков, генералы-от-инфантерии Мандерштерн 1 и Арбузов 1 и генерал-лейтенанты Граббе 1 и Засс 1. Эти заслуженные генералы были преданы суду, как формулировано в высочайшем приказе, за "бездействие власти, беспечность и допущение важного государственного ущерба"; четверо из них, кроме Мандерштерна, были арестованы, Мандерштерн же оставлен на свободе "в том уважении, что, состоя комендантом С.-Петербургской крепости, директором Чесменской военной богадельни и членом военного совета, он, при исполнении сих обязанностей, не мог принимать равного с прочими членами комитета постоянного в действиях оного участия". Председателем суда был назначен генерал-фельдмаршал князь Варшавский граф Паскевич-Эриванский, а членами - полные генералы армии, адмиралы флота и члены генерал-аудиториата.

[!!!???!!!]скрывал" тем, что"показывал их в числе процентов, наросших на билеты кредитных учреждений, исключал их по месячным ведомостям из сумм, поступавших в то время в комитет, и, наконец, не записывал по книгам на приход полученные из кредитных установлений на капиталы комитета проценты по билетам". Совершению же подобных преступлений способствовал целый ряд обстоятельств. Срочные поверки денежных комитетских сумм производились не по шнуровым книгам, а по фальшивым ведомостям казначея. Затем денежные суммы комитета не отсылались в комиссариатский департамент, как это совершалось в первые годы существования комитета, а оставались в самом комитете. Далее, противно положен!", суммы из кредитных установлений требовались канцелярией комитета. Наконец, в денежный ящик комитета был допускаем казначей в отсутствие члена комитета. С 1842 г. действия государственного контроля распространены на денежные операции комитета, но так как ревизия контроля производилась не по подлинным книгам, а по составленным из них генеральным отчетам, то и никаких злоупотреблений по денежной отчетности комитета не было обнаружено; лишь при ревизии денежного отчета за 1847 г. были вытребованы подлинные шнуровые книги, причем были усмотрены некоторые частичные упущения, о которых контроль сообщил комитету, но последний не принял никаких мер к отвращению усмотренных упущений. Между тем, при рассмотрении шнуровых книг за 1850, 1851 и 1852 годы, оказались беспорядки; для примера можно указать, что встречались подписи генералов Граббе и Засса под статьями даже и за то время, когда они еще не состояли членами комитета.

Расхищение сумм, притом имевших гуманное назначение и в крупном объеме, совершилось, и заслуженные генералы русской армии, из которых пятеро носили звание государева генерал-адъютанта, попали на скамью подсудимых. Роковое доверие к Политковскому привело их туда. Конечно, генералы не были участниками в этой миллионной растрате. Но они обвинялись в бездействии власти, имевшем столь гибельные последствия.

Пред судом дали ответы все шесть подсудимых.

Генерал-от-инфантерии Ушаков, между прочим, показал, что, вступив в члены комитета в 1846 г., он нашел неограниченное доверие, которым пользовался Политковский в комитете. Он был "живая история" комитета. Он был "руководителем" членов комитета, выйдя из скромного положения докладчика. Никакого подозрения на него генерал Ушаков не имел и не мог иметь, так как Политковский сыздавна был облечен доверием комитета. Признавая однако себя виновным в бездействии власти, генерал Ушаков считал "долгом совести, оставшейся без упрека в течении 53-летнего служения, объяснить, на чем основывалось его неограниченное доверие к человеку, преступление которого сделало несчастие последних дней, оставшихся ему, Ушакову, прожить с горьким сознанием неоправданного высочайшего доверия".

Адмирал Колзаков объяснил, что, по своем назначении в члены комитета, прежде всего он обратился к своду военных постановлений с целью ознакомиться с обязанностями его нового звания. Осведомившись, что комитет имеет назначение пещись о судьбе раненых воинов и их семейств, он принял новое звание с тою "большою радостью, что новая должность вполне соответствовала и его способностям, и наклонностям его души". При этом он не упомнит, чтобы вместе с тем возлагалась на него и ответственность за отчетность по крупным денежным суммам комитета. "Вовсе неприготовленный ни воспитанием, ни прежнею долголетнею службою к делам счетным и тем боле к контролю действий и счетов заведывающих денежными кассами лиц", он считал однако обязанностью принимать, наряду с прочими членами, участие в проверке кассы. Всякое наказание, "если не за вину своей совести, то за вину неведения и непредусмотрительности", он готов принять без ропота, как должное.

Генерал-от-инфантерии Мандерштерн объяснил, что, будучи членом комитета по занимаемой им должности директора Чесменской богадельни и быв поэтому совершенно подчинен самому комитету, он не считал себя в праве предлагать какие-либо нововведения, а вся его заботливость сосредоточивалась на благоустройстве богадельни. По своим преклонным летам, он не мог вникнуть во все подробности, "особенно в отчетность, которая требует времени и совершенного знания бухгалтерии". По выражение Мандерштерна, "злодейски поступок Политковского вовлек и его, с большим семейством, в самое гибельное положение, ибо не только чрез то подверг 48-летнюю беспорочную службу его уничтожению, но непомраченное до сих пор доброе имя его, чрез передачу многочисленными голосами газет и журналов, всемирному посрамлению".

Генерал-от-инфантерии Арбузов показал, что он при назначении его в члены комитета был убежден о совершении в нем дел "на точном оснований узаконенных правил" и поэтому ни позволял себе отступать по ревизии от ранее установленного порядка. Он никогда "не дерзал" мыслить о возможности "подобного вероломства и даже до сих пор не постигает, какие утонченные средства употреблял Политковский". В заключение он ставил вопрос: "мог ли он, Арбузов, и все прочие члены комитета, назначенные в это звание с самого недавнего времени, открыть зло, теперь лишь обнаруженное смертью его виновника, если правительственные власти, располагавшие всеми средствами не только для открытая, но и для предупреждения его, при всех своих средствах, не только не предупредили и не открыли зла, но и вообще сами доверяли Политковскому и освятили эту доверенность семнадцатью годами и многими наградами?" Из показаний того же генерала Арбузова видно, что Политковский, тотчас по назначении директором комитетской канцелярии, стал вести открытую жизнь; столь быстрое обогащение его объяснялось крупным карточным выигрышем, но и это обстоятельство, по мнению Арбузова, было бы достаточным, чтобы признать Политковского нетерпимым не только на его должности, а и вообще на всякой службе.

Генерал-лейтенант Граббе, между прочим, показал, что, когда ему были предъявлены к подписи шнуровые книги за весь 1852 г. сразу, он увидал в них уже сделанный подписи председателя и старших членов; при этом Граббе выразил пожелание представления для подписи этих книг ежемесячно.

Наконец, генерал-лейтенант Засс объяснил, что, "привыкнув с детских лет к военной дисциплине, он беспрекословно подписывал все те статьи, которые были подписаны председателем и членами". Благородная цель комитета исключала у Засса мысль о решимости кого-либо "ограбить" комитет. При самом вступлении в комитет он, найдя денежный сундук без часового, обнаружил свое удивление, но Политковский объяснил, что прежде сундук находился в офицерской караульне, в Зимнем дворце, а теперь он по высочайшему разрешению перевезен в помещение комитета.

Генеральный военный суд поинтересовался узнать, чем руководился генерал Ушаков при представлениях Политковского к наградами. Генерал Ушаков отвечал, что он,"зная обширность и сложность занятий директора, представление Политковского к наградам считал исполнением обязанности начальника"; к тому же он застал Политковского уже действительным статским советником, камергером и кавалером орденов св. Станислава 1 ст., св. Владимира 3 ст. и св. Анны 2 степени.

Сообразив обстоятельства дела, суд признал, что "в допущении" Политковского "к расхищению комитетских сумм, свыше миллиона рублей серебром, со стороны членов комитета не было умысла и даже тени подозрения о существовавшем злоупотреблении", что это расхищение началось еще до 1840 г., что Политковский, "вкравшись в неограниченную доверенность председателей и членов, как прежнего, так и последнего состава, комитета, употреблял самые хитрые извороты и обманы, чтоб поддержать эту доверенность до степени совершенного неведения о его хищничестве", и что, наконец, Политковский действовал в сообщничестве с казначеями и старшими чиновниками счетного отделения канцелярии комитета. Однако подсудимые генералы, по мнению суда, не могли "не подлежать ответственности по законам за недостаточную со стороны их осмотрительность и неисполнение установленных для освидетельствования и поверки комитетских сумм правил, при соблюдении коих преступление не могло бы совершиться и которые упущены ими из виду, по неизвинительному неведению о существовании оных, в чем и сами они признают себя ныне виновными". Более прочих был признан виновным генерал Ушаков, имевший, как председатель, более, чем члены комитета, "средств и возможности ознакомиться с ходом дел, проникнуть крывшееся зло и остановить его развитие до настоящего размера", а также адмирал Колзаков, как состоявший членом комитета с 1847 г.

На этом основами суд приговорил: генерала Ушакова - к исключению из службы, с выдержанием, сверх того, под арестом в крепости в течение шести месяцев; адмирала Колзакова - к исключению из службы, по вменении ему в наказание бытности под судом и арестом; генералов Арбузова, Граббе и Засса - по уважению к недавнему поступлению их в члены комитета, к аресту в крепости на три месяпа каждого, по вменении им в наказание бытности под судом и арестом; наконец, генерала Мандерштерна - по уважении к тому, что он имел еще обязанности по другим должностям, к аресту в крепости на один месяц, также по вменении ему в наказание бытности под судом. Растраченные суммы суд постановил взыскать с имущества всех подсудимых.

Приговор был повергнут на высочайшую конфирмацию императора Николая Павловича, которая и последовала 10 апреля 1853 г.

Приводим текст этой конфирмации:

"Приговор суда касательно генерала Ушакова нахожу праеильным; но считаю гораздо виновнее в том, что дозволил себе дерзко настаивать в награждений Политковского, несмотря на мои отказы, тогда как отличия нисколько с его стороны не было, но, напротив того, ежели бы Ушаков исполнил свою обязанность по долгу данной присяги, воровство бы открылось; потому приговор суда утверждаю во всей силе. Адмирала Колзакова, вменив лишение генерал-адъютантского звания и суд в наказание, уволить от службы. Генерала Мандерштерна, вменив суд в наказание, возвратить к прежней должности коменданта. Генерала Арбузова, вменив лишение генерал -адъютантского звания и суд в наказание и приняв в соображение 'малое нахождение в наличности при комитете за командировкой к командованию гренадерским корпусом, избавить от дальнейшего взыскания и возвратить к должности инспектора гвардейских и гренадерских резервных и запасных батальонов. Генерал-лейтенантов Граббе и Засса признаю виновными только в том, что, усумнясь в правильности существовавшего порядка в комитета, не довели об этом, как генерал -ад ютанты, до моего сведений, за что об явить им строжайший выговор и от дальнейшего взыскания освободить".

0

37

Слово в день рождения благочестивейшего государя, Николая Павловича, императора и самодержца всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре Киевской Духовной Академии Ректором Братским Архимандритом Иннокентием, июня 25 дня, 1832 года

Идеже Дух Господень, ту свобода.
(2 Кор. III, 17)

Каждое время имеет свой дух, и каждый дух имеет свое время. Есть века умозрений и предначертаний; есть века деятельности и усовершенствований: в иное время сомневаются, разрушают и разделяются; в другое веруют, соглашаются и воссозидают: то слишком привержены к древнему, и думают, что оно совершенно свободно от всех недостатков; то стремглав увлекаются всем новым, будучи ни чем не довольны в настоящем.

Нашему времени достался в удел - в награду или наказание, покажет время - вопрос самый привлекательный и самый опасный, в разрешении коего первый опыт так несчастно сделан еще первым человеком; я разумею вопрос о Свободе. Каких благ не обещало себе человечество от разрешения сего вопроса? И каких зол не видело? Сколько переиспытано средств? Принесено жертв? И как мало доселе успеха! Как не много даже надежды на успех! Ибо что видим? Те же народы, кои все принесши в жертву Свободе, по видимому всего достигли,- через несколько дней начинают снова воздыхать о Свободе и плачут над собственными лаврами.

Что значит сие? Уже ли образ Божий на земле должен быть в узах? - Или для человека нет свободы? Есть, только не там, где обыкновенно ищут ее; - есть, только не в том виде, в каком думают найти. Когда целые народы ищут свободы и не находят; малое число людей всегда наслаждалось истинною Свободою, не ища оной.

Кто сии избранные? Те, кои верно следуют учению Иисуса Христа, и следуя ему, водятся с Духом Божиим. Идеже Дух Господень, ту свобода. В истинном Христианстве, и только в нем одном, находится начало Свободы истинной, полной, всеобщей и живоносной.

Раскроем сию благотворную истину в честь Августейшего Виновника настоящего Торжества, который для того, кажется, и воздвигнут Промыслом не в другое, а в наше время, дабы среди треволнений всемирных быть верховным блюстителем истинной Свободы народов и Царей.

Ум человеческий любит расширяться в умозрениях и обнимать более надлежащего. Особенно в отношении к свободе, он хвалится обширностью своих видов, всеобъемлемостию предначертаний. И что же? Ни один из самых пламенных мечтателей о свободе не осмелился доселе, даже хотя бы в мыслях, простереть ее туда, куда простирается Евангелие. Ибо на чем останавливаются самые пламенные ревнители Свободы? В отношении к внешней жизни человека, на независимости от других, на равенстве различных прав, на беспрепятственности путей к достоинствам и т.п.; - в отношении к внутренней жизни, на свободе от предрассудков, невежества, порочных желаний и страстей. Сложить прочие узы с человечества, как то: узы телесных недостатков, болезней, смерти, хотя сии узы тяготят всех и каждого, почитается делом совершенно невозможным, о коем посему никто и не мыслит. Тем менее думают об участи прочих тварей земных; хотя они все видимо находятся в состоянии тяжкого рабства, страдают подобно человеку, и подобно ему воздыхают об избавлении от работы истления [Рим. VIII, 21].

Не так поступает Евангелие! Оно проповедует отпущение всем пленным [Лук. IV, 18], возвещает свободу от всякого вида зла; призывает к такому состоянию, в коем нет никакой печали и никакого воздыхания [Апок. VII, 16 - 17]. И во-первых, человек, по учению Евангелия, должен освободиться от всех недостатков и зол, его угнетающих; должен сделаться светлым в душе, чистым в сердце, Богоподобным в духе, бессмертным по телу, вознесенным над всеми нуждами, даже над всею природою, его окружающею [Апок. XXII, 5]. Вместе с человеком и вся тварь должна освободиться от работы истления и войти в свободу и блаженное состояние чад Божиих [Рим. VIII, 2]. Такую свободу возвещает всему человечеству, или иначе миру, Евангелие! Кто не исполнится чувством благоговейного умиления при одной мысли о событии сего утешительного величественного обетования? сама всеобъемлемость его ручается за его Божественную действительность: ибо свобода действительная может бить только всеобщая; частная свобода даже всего человечества, среди рабства прочих тварей, была бы растворена горестию и воздыханием.

Обещая такую всеобъемлещую свободу, Евангелие знаешь, как много обещает и чего требуется для исполнения обещания. Оно видит, что для освобождения человека и тварей, его окружающих, потребна не перемена только законов человеческих, а претворение самого сердца и духа человеческогоm [Иоан. III, 5],- не новое токмо уложение, а новое Небо и новая земля [Пст. III, 7]: и потому решительно говорить, что над всем человечеством, и даже миром совершается новое, великое творение, следствием коего будет новое Небо и новая земля [Апок. XXI, 1]. Видит, что для произведения сего великого дела паки бытия всемирного недостаточны силы не только всего человечества, но и всех тварей [Апок. V, 5]: посему решительно объявляет, что сие дело будет произведено самим Богом, чрез Сына его и Духа Святого [Апок. XXI, 5]. Видит наконец, что и самое Божественное всемогущество, имея дело с существами свободными, не может вдруг совершить их восстановления: посему решительно возвещает, что восстановление человечества в первобытную свободу чад Божиих произойдет не прежде, как по скончании времен, по употреблении в дело всех средств Благодари, после решительной победы добра над злом [2 Сол. II, 1 - 10]. - К сему-то славному времени, или иначе исполнению времен, Евангелие учит человека обращать чаяния свои и воздыхания [5 Пеш. III, 11 - 15]: а до того времени, по уверению его, род человеческий, при всех усилиях, никогда не освободится от бедствий, неразлучных с состоянием изгнания Эдемского.

Сие однако же не значит того, чтобы евангелие все обетования свои о Свободе заключало в будущем, предоставляя человека всем скорбям и ужасам настоящего. Нет, в будущем только полное окончание обетований, и то потому, что сей полноты никак не может вместить настоящее; а все прочее - начало и продолжение, даже часть окончания в настоящем. По учению Евангелия, каждый может и должен теперь, в сей жизни, на сей земле сделаться свободным свободою внутреннею, духовною, состоящею в свободе ума и сердца, в независимом избрании добра и уклонении от зла, в свободном подчинении воли своея Воли Божией [Гал. V, 1, Рим. VI, 18 - 25].

Таковой свободе не могут препятствовать никакие внешние обстоятельства, ни даже узы; в темнице и под мечем можно быть свободным сею свободою Божественною так же, как и на троне, среди величия земного [2 Тим. II, 9]. Одно не преодолимое препятствие сей предначинательной свободе в человеке - его немощь, которая так велика, что он сам собою не может и помыслить ничего, истинно доброго [2 Кор. III, 5], тем паче совершить его, тем паче неспособен всегда желать и делать одно доброе. - Но, Евангелие совершенно восполняет сию немощь многими видимыми средствами, особенно же невидимою Благодатию Святого Духа, которая, коль скоро человек, признав свое бессилие и ничтожность, обращается к ней молитвенно и предает себя ее водительству, облекает его волю такою силою, коей не могут противустоять никакое могущество и никакой соблазн [Фил. IV, 13]. Облеченные сею Благодатною силою, многие до того раскрывали в себе внутреннюю духовную свободу предначинательную, что видимо приближались и к оной будущей, славной, свободе окончательной, и даже приближали с собою все, их окружающее. От преизбытка духовной силы и внутреннего Богоподобия, таковые избранные еще здесь на земле, до наступления всеобщего совершеннолетия человечества, вступали едва не во все права чад Божиих; - освобождаясь из под тягостной опеки земных стихий, кои теряли над ними силу, и покорялись их воле и слову [Евр. XI, 34]; воспринимая мирное владычество над прочими живыми тварями, кои в присутствии их с радостию забывали свою мнимоестественную лютость [Дан. VI, 22],- возносясь даже над бренностию собственного тела, которое или было преставляемо на небо без разлучения с духом [4 Цар. II, 11], или, по разлучении с ним, остается на земле, среди тления, на целые тысячелетия не только неразрушимым, но и способным к уврачеванию всякого вида разрушения. Мы сами, обитатели сего Богоспасаемого града, не поставлены ли непрестанными свидетелями того, как свобода Христианская торжествует над самыми узами смерти, соделывая нетленными останки тех, кои были во время своей жизни совершенно свободными для Христа и Христом [1 Кор, VII, 21]?

И такие чудеса свободы Христианской происходят здесь и теперь, здесь, где все поражено смертностию, теперь, когда самые Правденики должны наиболее терпеть и страдать, чтобы наиболее очиститься и прославиться [2 Тим. III, 12]! Что же будет там, под новым небом, на новой земле, где живет одна правда и одна Свобода? Как померкнет тогда все великое и славное пред сокровенным ныне величием Святых Божиих человеков! В каких благолепных чертах не обнаружится тогда, среди всеобщего торжества освобожденное от работы истления твари, вечная свобода чад Божиих? О, Божественная свобода, не выходи никогда из мыслей наших, давай направление нашим желаниям и предприятиям, защищай от всего низкого и греховного, утешай среди многоразличных печалей и уз земного странствования!

Нисколько неудивительно, если Евангелие ведя человека к такой свободе не обращает прямого внимания на свободу, так называемую, Гражданскую: ибо последняя не имеет непосредственного отношения к Свободе духовной. Можно среди уз быть свободным духом, и на Престоле можно быть рабом страстей. Даже бедствия внешние и угнетения более благоприятствуют раскрытию духовной свободы в человеке, нежели счастие и независимость, которые редко не ослепляют его гордостию и не делают рабом пожеланий и страстей. История Христианства представляет немалое число таких рабов, кои быв рабами человеков, были вместе самыми верными рабами Божиими: не имея внешней свободы, обладали величайшею свободою духа, и еще при жизни, тем паче по смерти, когда вполне открывалось сокрытое в них богатство Благодати, делались предметом благоговейного уважения для самых Вельмож и Царей. С другой стороны та же История представляет немало примеров свободных людей, кои от преизбытка внутренней свободы о Христе, отдавали себя в узы и рабство для блага ближних. Так мало значили гражданское рабство и гражданская свобода для тех, в коих раскрывалась свобода духовная и предначинала раскрываться небесная!

Оставляя таким образом порядок всех званий гражданских неприкосновенным, истинное Христианство сим самым не благоприятствует однако же нисколько духу преобладания и порабощения. Напротив везде, где только усиливалось и распространялось деятельное Христианство, немедленно являлся и усиливался дух истинной свободы Гражданской. Кто вещал небоязненно истину пред Тивериями и Неронами, когда самые Буры и Сенеки умолкли? Истинные Христиане. Кто за грех почитал присутствовать на ужасных зрелищах гладиаторских, куда стремились люди хвалившиеся тонким вкусом и образованием? Христиане. Кто наиболее искуплял пленных, и своих и чужих, у Варваров, и самых Варваров потом отучил всех пленных обращать в рабов? Христиане. Откуда наиболее вышло понятий о свободе, во всех ее видах? Из Христианства. Какие народы пользуются большею свободою? Христианские. И такое благотворное действие на свободу гражданскую Христианство произвело тогда, когда большая часть Христиан суть Христиане только по имени. А что было бы, если бы вместо блистательных умозрений распространилось и усилилось деятельное Христианство между людьми? Церковь Апостольская, в коей и душа и имения были всем общие,- ясно показывает сие каждому [Деян. II, 44].

Напротив везде, где недоставало свободы Христианской - свободы ума и сердца от страстей, свобода гражданская, при всех усилиях, или вовсе не могла явиться, или появлялась только на краткое время. Буйство страстей свергнув все узы, вскоре само на себя налагало новые, многочисленнейшие,- свергнув нередку узы мнимые, налагало действительные,- свергнув благотворные и необходимые, налагало совершенно излишние и гибельные,- свергнув благое иго закона, порядка, человеколюбия, налагало рабский ярем безначалия и тиранства.

Сократим для памяти все сказанное в немногих изречениях:

I. По учению Евангелия, не только все человечество, но и весь мир предопределены к достижению свободы полной и вечной;

II. Сие великое освобождение человека и всех тварей будет произведено самим Богом;

III. Оно наступит по скончании мира, под новым небом и на новой земле;

IV. В ожидании сей свободы человек должен, при помощи Благодати, стяжевать свободу духа и сердца от страстей и грехов, как необходимый залог и основание своего будущего освобождения и величия;

V. Свобода или несвобода гражданская не составляют существенного различия в отношении к сей свободе Христианской.

VI. Впрочем за свободою Христианскою не может, рано или поздно, не следовать в обществе и свобода гражданская, и напротив, последняя не может прочно существовать без первой.

Нужно ли подробно сказывать, что следует из сего Божественного учения? Следует во-первых то, что для людей, кои жребием рождения лишены свободы гражданской, нет причин к безотрадной печали [1 Кор. VII, 21]: ибо состояние рабства, в коем они находятся, есть состояние временное, скоро преходящее, есть следствие и вид всеобщего рабства, в коем находится весь род человеческий, по изгнании его из Рая. Служа земным своим владыкам, рабы служат не людям, а Христу [Кол. III, 24], коего премудрость допустила стать им при рождении в сие состояние, и от него приимут воздаяние за все труды, кои совершаются без воздаяния; если только совершали их от души, по-Христиански [Кол. III, 25]. Там верным рабам дано будет то, с чем не может сравниться слава Царей земных.

Следует во-вторых то, что люди, пользующиеся правом Господства над другими, не должны превозноситься сим правом, памятуя, что оно есть следствие падения человеческого, потери свободы райской, и посему имеет прейти; тем паче не должны злоупотреблять сим правом, представляя себе, что и они имеют Господа у себя на Небесех [Кол. IV, 1], который потребует у них строгого отчета за всякую слезу и вздох угнетаемого человечества [Еф. VI, 9].

Следует в-третьих то, что все, и свободные и рабы должны, первее и более всего, стараться о восстановлении внутрь себя Свободы духовной: ибо без сего те и другие останутся вечными рабами греха и бедствий в то время, когда весь мир будет торжествовать свое освобождение.

Следует наконец то, что истинные ревнители гражданской свободы, потому самому ни о чем столько не должны ревновать, как о распространении между собратиями своими деятельного Христианства, которое даруя свободу духовную и предрасполагая к свободе Небесной, вместе с тем наидействительнейшим образом оживляет и распространяет и истинную свободу гражданскую.

Идеже Дух Господень, ту, и только ту, свобода истинная, всеобъемлющая, вечная! Аминь.

0

38

Слово в день рождения Благочестивейшего Государя Императора Николая Павловича (Говорено в Успенском соборе июня 25 дня) 1851 год

Яко свободни, а не яко прикровенние
имуще злобы свободу, но яко раби Божии:
всех почитайте, братство возлюбите,
Бога бойтесь, царя чтите.
(1 Пет. 2:16 - 17)

Что важнейшие из сих заповедей, преданных апостолом, знакомы нам и не остаются у нас без действия,- о том свидетельствовать может нынешний день.

Заповедь царя чтите - является в действии, когда благословенный день рождения благословенно царствующего царя вы вспоминаете радостно и торжественно.

Заповедь Бога бойтесь - является в действии, когда вы вашу радость о царе, ваши о нем желания и надежды приносите пред Бога, чтобы Он благословил вашу радость, призрел на ваши желания, совершил ваши надежды.

И да будет неразрывен союз сих двух заповедей, прекрасный и благотворный! Народ, благоугождающий Богу,- достоин иметь благословенного Богом царя. Народ, чтущий царя,- благоугождает чрез сие Богу: потому что царь есть устроение Божие.

Как небо, бесспорно, лучше земли, и небесное лучше земного, то также, бесспорно, лучшим на земле должно быть то, что устроено по образу небесному, чему и учил Бог Боговидца Моисея: Виждь, да сотвориши по образу показанному тебе на горе [Исх. 25:40], то есть на высоте Боговидения.

Согласно с сим Бог, по образу Своего Небесного единоначалия, устроил на земле царя, по образу Своего вседержительства - царя самодержавного, по образу Своего Царства непроходящего, продолжающегося от века и до века,- царя наследственного.

О, если бы все цари земные довольно внимали своему небесному достоинству и к положенным на них чертам образа небесного верно присоединяли требуемые от них богоподобную правду и благость, небесную недремленность, чистоту мысли, святость намерения и деятельности! О, если бы все народы довольно разумели небесное достоинство царя и устроение царства земного по образу небесному и постоянно себя ознаменовывали чертами того же образа - благоговением и любовью к царю, смиренным послушанием его законам и повелениям, взаимным согласием и единодушием, и удаляли от себя все, чему нет образа на небесах,- превозношение, раздор, своеволие, своекорыстие и всякое зло мысли, намерения и действия! Все, по образу небесному благоустроенное, по образу небесному было бы блаженно. Все царства земные были бы достойным преддверием Царства Небесного.

Россия! Ты имеешь участие в сем благе паче многих царств и народов. Держи, еже имаши, да никтоже приимет венца твоего [Апок. 3:11]. Сохраняй и продолжай украшать твой светлый венец, непрерывно подвизаясь совершеннее исполнять венцедательные заповеди: Бога бойтесь, царя чтите.

Простираясь от известного к тому, что, может быть , менее усмотрено и понято в слове апостольском, обращаю ваше внимание на то, что апостол, уча страху Божию, почтению к царю, повиновению начальствам, с тем вместе учит свободе. Повинитеся,- говорит,- всякому человечу начальству Господа ради; аще царю, яко преобладающу, аще ли же князем, яко от него посланным,- яко свободни. Повинуйтесь, как свободные. Повинуйтесь, и пребывайте свободны.

Кто усомнился бы, довольно ли совместимы сии части учения, того спросил бы я: если есть обязанные долгом повиновения тебе, например - подчиненные по званию и должности, слуги, работники,- не примечаешь ли, что из них одни повинуются только по необходимости, неохотно, принужденно, другие - добровольно, охотно, усердно, следовательно - свободно? И не разумеешь ли, что повинующийся только по необходимости будет уступать сей необходимости не более, поскольку не может преодолеть ее, будет работать для тебя как можно менее, с малой заботой о успехе дела и о твоей пользе, и даже готов совсем пренебречь дело, как скоро не будет понуждать надзор или угрожать наказание и лишение платы. Напротив того, повинующийся по свободному расположению будет трудиться для тебя полной силой, верно и без надзора, тщательно и вне страха наказания. Итак, не очевидно ли, что повиновение может быть соединено со свободой и что такое повиновение лучше повиновения несвободного?

Но есть трудность в том, каким способом согласить и соединить повиновение и свободу, когда их направления представляются противоположными - свобода хочет расширять человеческую деятельность, а повиновение ограничивает ее. В сем случае дело зависит наиболее от того, как понимают свободу. Ибо едва ли есть в языках человеческих слово, которое столько было бы подвержено неправому пониманию и злоупотреблениям, как слово "свобода".

Некоторые под именем свободы хотят понимать способность и невозбранность делать все, что хочешь. Это мечта; и мечта не просто несбыточная и нелепая, но беззаконная и пагубная.

Знаете ли, кто первый на земле прельщен был сей мечтою? - Первый человек, Адам. Получив при сотворении высокие способности и могущественные силы, был поставлен владыкой рая и земли, он пользовался обширнейшей свободой, какую может иметь сотворенное существо. Но и сей свободе поставлен был предел - древо познания добра и зла. Адаму не предоставлено было свободы вкусить от плода его. Злоупотребитель свободы, старейший человека, чрез употребление свободы сделавшийся духом тьмы и злобы, темными внушениями научил тому же злоупотреблению человека. Человек захотел иметь свободу совершенно неограниченную, как Бог, и дерзнул переступить за предел, положенный заповедью Божией. И что же последовало? - Он не только не приобрел большей свободы, но утратил большую часть и той, которую имел. И если бы и не осудил его Бог, то естественная необходимость поврежденной грехопадением его природы так же осудила бы его на рабский труд: В поте лица твоего снеси хлеб твой.

Удивительно покушение праотца незаконно расширить область свободы и без того почти всемирную. Впрочем, оно может быть объяснено недостатком знания опытного, хитростью искусителя и самой обширностью действительного владычества, при которой легко было не остановится перед пределом, по-видимому, ничтожным. Что касается до его потомков, обнаруживающих подобное стремление, не знаю, более ли надобно дивиться тому, что они не уважают и как бы не видят пределов, указуемых человеческой свободе и законом Божиим, и самим составом общества человеческого, и необходимостью природы; или более оплакивать сию прирожденную заразу, которую они наследовали от зараженного злоупотреблением свободы праотца и которую, по омрачению ума, подобным образом наследственному, не довольно умеют усмотреть и еще менее уврачевать, хотя это и просто при свете истинном.

Разумейте же,- скажу с пророком,- разумейте безумнии в людех, и буии некогда умудритеся [Пс. 93:8]. Поймите, мечтатели безграничной свободы, гибельное безумие ваших мечтаний - поймите, наконец, хотя после жестоких опытов, когда сокрушившая свои пределы свобода не раз обагряла лицо земли невинной кровью и, проливая потоки крови человеческой, утопляла в них и сама себя!

Но как же правильнее понять и определить свободу? - Любомудрие учит, что свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее и что она по естеству есть достояние каждого человека. Чего бы, кажется, и желать более? Но сие учение имеет свой свет на высоте умозрения природы человеческой, как она должна быть, а нисходя к опыту и деятельности, какова она есть, оно встречает темноту и преткновения.

В неисчислимости рода человеческого многие ли имеют так открытый и образованный разум, чтобы верно усматривать и отличать лучшее? И те, которые видят лучшее, всегда ли имеют довольно силы - решительно избрать оное и привести в действие? От лучших из человеков не слышим ли жалобы: Еже хотети прилежит ми, а еже содеяти доброе, не обретаю? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстью, одержимы злой привычкой? Свободен ли корыстолюбец? Не закован ли в золотые цепи? Свободен ли плотоугодник? Не связан ли, если не жестокими узами, то мягкими сетями? Свободен ли гордый и честолюбивый? Не прикован ли, не за руки, не за ноги, но головой и сердцем, не прикован ли к своему собственному истукану?

Таким образом, опыт и сознание, по крайней мере, некоторых людей, в некоторых случаях, не говорят ли того, что вообще говорит Божественная Истина? Всяк творяй грех, раб есть греха? [Рим. 7:18].

Наблюдение над людьми и над обществами человеческими показывает, что люди, более попустившие себя в сие внутреннее, нравственное рабство - в рабство грехам, страстям, порокам - чаще других являются ревнителями внешней свободы - сколь возможно расширенной свободы в обществе человеческом пред законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? - Нет причины так думать. С большей вероятностью опасаться должно противного. В ком чувственность, страсть, порок уже получили преобладание, тот, по отдалении преград, противопоставляемых порочным действием законом и властью, конечно, неудержимее прежнего предастся удовлетворению страстей и похотей и внешней свободой воспользуется только для того, чтобы глубже погружаться во внутреннее рабство. Несчастная свобода, которую, как изъяснился апостол, имеют, яко прикровение злобы! Благословим закон и власть, которые поставляя, указуя и защищая по необходимости поставленные пределы свободным действиям, сколько могут, препятствуют злоупотреблению свободы естественной и распространению нравственного рабства, то есть рабства греху, страстям, порокам.

Я сказал, сколько могут, потому что совершенного прекращения злоупотреблений свободы и погруженных в рабство греха возведения в истинную и совершенную свободу не только нельзя ожидать от закона и власти земных, но для сего не довлеет и закон Небесного Законодателя. Закон предостерегает от греха, согрешившего обличает и осуждает, но не сообщает рабу греха силы расторгнуть узы сего рабства и не преподает средства загладить содеянные беззакония, которые, как огненная печать греховного рабства, лежит на совести. И в сем-то состоит немощное закона [Рим. 8:3], о котором не обинуясь свидетельствует апостол.

Здесь вновь представляет вопрос, что же есть истинная свобода, и кто может ее дать, и - особенно - возвратить утратившему ее грехом? - Истинная свобода есть деятельная способность человека, не порабощенного греху, не тяготимого осуждающей совестью, избирать лучшее при свете истины Божией и приводить оное в действие при помощи благодатной силы Божией.

Возвратить сию свободу рабу греха может только Тот, Кто даровал ее при сотворении безгрешному человеку. Сие объявил сам Творец свободы: Аще Сын вы свободит, воистину свободни будете [Ин. 8:36] Аще вы пребудете во словеси Моем, воистину ученицы Мои будете, и уразумеете истину, и истина свободит вы [31:32]. Иисус Христос, Сын Божий, в воспринятом естестве нашем пострадав и умерши за нас, Своей кровию очистил совесть нашу от мертвых дел [Евр. 9:14], и, расторгши узы смерти Своим воскресением, расторг и связующие нас узы греха и смерти, и, по вознесении Своем на небо, ниспослав Духа истины, даровал нам чрез веру свет Своей истины - усматривать лучшее, и Свою благодатную силу - творить оное.

Вот свобода, которой не стесняет ни небо, ни земля, ни ад, которая имеет пределом волю Божию, и это не в ущерб себе, потому что и стремится к исполнению воли Божией, которая не имеет нужды колебать законные постановления человеческие, потому что умеет в них усматривать ту истину, что Господне есть царствие, и Той обладает языки [Пс. 21:20], которая непринужденно чтит законную человеческую власть и ее повеления, не противные Богу, поскольку светло видит ту истину, что несть власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть [Рим. 13:1]. Итак, вот свобода, которая совершенно согласна с повиновением закону и законной власти, потому что она сама того хочет, чего требует повиновение.

Много имел бы я сказать о христианской внутренней, а не внешней, нравственной и духовной, а не плотской, всегда благоделающей и никогда не мятежной свободе, которая может жить в хижине так же удобно, как в доме вельможеском или царском, которой подвластный, не переставая быть подвластным, может пользоваться столько же, как властелин, которая и в узах, и в темнице ненарушима, как то можно видеть в христианских мучениках. Но уже время положить конец слову.

Возлюби свободу христианскую - свободу от греха, от страсти, от порока, свободу охотно повиноваться закону и власти и делать добро Господа ради, по вере и любви к Нему. И никто да не будет прельщен людьми, от каких остерегает нас апостольское слово,- которые свободу обещевают, сами раби суще тления [2 Пет. 2:19]. Аминь.

0

39

Высочайший Манифест 14 марта 1848 г.

Божиею милостию
Мы, Николай Первый,
Император и Самодержец
Всероссийский,
и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всенародно:

После благословений долголетнего мира, запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства.

Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России.

Но да не будет так!

По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших.

Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем:

С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!

Дан в С.-Петербург в 14 день марта месяца, в лето от Рождества Христова 1848-е, Царствования же Нашего в двадцать третие.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

"НИКОЛАЙ"

Император Николай Павлович в его речи к депутатам с.-петербургского дворянства, 21 марта 1848 г.

Сообщаемая далее на страницах "Русской Старины" речь императора Николая Павловича к депутатам С.-Петербургского дворянства, приносившим Его Величеству благодарность за вновь дарованные дворянству права и преимущества и выражавшим государю чувства дворян по поводу Венгерской кампании, была записана одним из депутатов, сенатором графом Василием Петровичем Завадовским, (р. 21 июня 1798 г. + 10 октября 1855 г.) и хранится в подлинной рукописи, в числе прочих бумаг графа, в моем архиве.

За буквальную верность сказанного Государем, по записке графа Завадовского, конечно нельзя ручаться, но, в виду исторического интереса слов Императора Николая Павловича, я считаю необходимым сообщить записку графа Завадовского редакции "Русской Старины", для напечатания на страницах ее уважаемого и столь интересного издания.

Позволяю себе надеяться, что лица, слышавшие, вместе с графом Завадовским, слова государя и прочитавшие их теперь на страницах "Русской Старины", не откажут исправить записанное графом Василием Петровичем Завадовским, если что либо, из сказанного государем императором Николаем Павловичем 21-го марта 1848 г., было им забыто или невольно изменено.

15-го июня 1883 г.
В.В. Голубцов.
Александровский-Голубцовский завод
Пермской губернии.

21 марта 1848 года, Государь Император удостоил принять избранных депутатов С.-Петербургского дворянства, для поднесения Его Величеству всеподданнейшего благодарения за всемилостивейше дарованные дворянству права и преимущества , а также для изъявления желания поднести Его Величеству адрес о готовности дворян снова принести в жертву престолу и отечеству личность и достояние.

Государь Император, удостоив братски обнять нас, изъявил монаршее благоволение за прежнюю и настоящую службу дворян и сказал, что он никогда не сомневался в преданности дворянства к престолу и отечеству.

После того Его Величество изволил сказать нам:

"Господа! Внешние враги нам неопасны; все меры приняты и на этот счет вы можете быть совершенно спокойны. Войска, одушевленные чувством преданности к престолу и отечеству, готовы с восторгом встретить мечем нарушителей спокойствия. Из внутренних губерний я получил донесения самые удовлетворительные. Не далее как сегодня возвратились посланные мною туда два адъютанта мои, которые также свидетельствуют об искренней преданности и усердии к престолу и отечеству. Но в теперешних трудных обстоятельствах я вас прошу, господа, действовать единодушно. Забудем все неудовольствия, все неприятности одного к другому. Подайте между собою руку дружбы, как братья, как дети родного края, так чтобы последняя рука дошла до меня и тогда, под моею главою, будьте уверены, что никакая сила земная нас не потревожит.

В учебных заведениях дух вообще хорош, но прошу вас, родителей, братьев и родственников наблюдать за мыслями и нравственностью молодых людей. Служите им сами примером благочестия и любви к царю и отечеству, направляйте их мысли к добру и если заметите в них дурные наклонности, старайтесь мерами кротости и убеждением наставить их на прямую дорогу. По неопытности они могут быть вовлечены неблагонадежными людьми к вредным для общества и пагубным для них самих последствиям. Ваш долг, господа, следить за ними.

У нас существует класс людей весьма дурной, и на который я прошу вас обратить особенное внимание - это дворовые люди. Будучи взяты из крестьян, они отстали от них, не имея оседлости и не получив ни малейшего образования. Люди эти вообще развратны и опасны как для общества, так и для господ своих. Я вас прошу быть крайне осторожными в отношениях с ними. Часто, за столом или в вечерней беседе, вы рассуждаете о делах политических, правительственных и других, забывая, что люди эти вас слушают и по необразованности своей и глупости толкуют суждения ваши по-своему, т. е. превратно. Кроме того, разговоры эти, невинные между людьми образованными, часто вселяют вашим людям такие мысли, о которых без того они не имели бы и понятия. Это очень вредно!

Переходя к быту крестьян, скажу вам, что необходимо обратить особенное внимание на их благосостояние. Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием. Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику. Это вещь святая и никто к ней прикасаться не может. Но я должен сказать с прискорбием, что у нас весьма мало хороших и попечительных помещиков, много посредственных и еще более худых, а при духе времени, кроме предписаний совести и закона, вы должны для собственного своего интереса заботиться о благосостоянии вверенных вам людей и стараться всеми силами снискать их любовь и уважение. Ежели окажется среди вас помещик безнравственный или жестокий, вы обязаны предать его силе закона. Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры и этого впредь не будет.

Господа! У меня полиции нет, я не люблю ее: вы моя полиция. Каждый из вас мой управляющий и должен для спокойствия государства доводить до моего сведения все дурные действия и поступки, какие он заметит. Если и в моих имениях вы усмотрите притеснения и беспорядки, то убедительно прошу вас, не жалея никого, немедленно мне о том доносить. Будем идти дружною стопою, будем действовать единодушно и мы будем непобедимы.

Правило души моей откровенность, я хочу, чтобы не только действия, но намерения и мысли мои были бы всем открыты и известны; а потому я прошу вас передать все мною сказанное всему С.-Петербургскому дворянству, к составу которого я и жена моя принадлежим, как здешние помещики, а кроме того всем и каждому."

Сообщ. В.В. Голубцов.

0

40

Император Николай и освобождение христианского Востока

В "Русской Старине", в заметках по поводу Восточной войны 1853 - 1856 годов, была высказана мысль, что если со временем появится в печати обширная собственноручная переписка императора Николая, прервавшаяся только за несколько дней до кончины государя и обнимающая собою все политические и военные вопросы того времени, то это будет лучшим памятником, воздвигнутым этому державному вождю России [См. "Русскую Старину" 1875 г., т.XIII, стр. 639]. С тех пор прошло много лет, но каждое вновь открываемое историческое свидетельство, касающееся этой эпохи и, вообще, тридцатилетия с 1825 по 1855 год, служит только подтверждением справедливости высказанного тогда взгляда.

К числу таких драгоценных памятников, доселе еще не сделавшихся достоянием истории, относится, без сомнения, помещенная ниже собственноручная записка императора Николая о восточном вопросе, предназначавшаяся для государственного канцлера графа Нессельроде; она написана государем в начале ноября 1853 года, в то время, когда недоброжелательство западных держав (в особенности же Англии) к России обрисовалось уже с достаточною ясностию. До сих пор, ни один историк Восточной войны 1853 - 1856 годов не упомянул об этой записке и никто не подозревал о том новом направлении русской политики, которую намеревался придать ей император Николай в 1853 году. Предания священного союза, связавшие Россию по рукам и по ногам, готовы были, наконец, прерваться и русскому государственному эгоизму предстояло вступить в свои законные права. Но злой рок воспрепятствовал осуществлению благих намерений государя и на Россию обрушились беспримерные испытания:

Вот что начертал император Николай для вразумления своего канцлера.

"Непозволительные заявления лорда Абердина, заключающие в себе явное намерение затруднить наши действия на море и в тоже время дозволение действовать против нас этим же путем [Великобританское правительство объявило, что оно ничего не предпримет на берегу Дуная, пока война не будет перенесена на правый берег; затем Англия предупреждала, что она доставит материальную поддержку Турции только в случае атаки, направленной нами с моря, против одного из турецких черноморских портов. Принимая подобную систему действий, Англия утверждала, что она тем не менее не находится с нами в разрыве.
На депеше барона Бруннова, сообщившего это оригинальное решение лондонского кабинета 26-го октября 1853 г., император Николай написал:
"С'est infвme. Et les turcs pourraient inopinйment passer la rive gauche; voilа un paradoxe digne des anglais. Ainsi c'est la guerre avec nous. Soit".
("Это подло. И турки смогли бы внезапно перейти на левый берег; вот порядок, достойный англичан. В результате война с ними. Пусть будет так". (фр.))
Синопский бой произошел 18-го ноября; англо-французский флот вступил в Черное море 22-го декабря 1853 года.], вынуждают нас обратиться к комбинации, способной вести нас прямо к нашей цели, увеличив наши средства действия и обеспечив их от нападений англичан.

Кажется, что английское правительство, вступаясь за турок, предвидит, что существование их империи в Европе сделается невозможным в весьма близком будущем и теперь уже соображает свои действия таким образом, чтобы иметь возможность обратить против нас последствия этого кризиса. Для этого, может быть, оно само встанет во главе освобождения европейских христиан с целью дать им затем такое устройство, чтобы условия их будущего существования шли бы совершенно в разрез с нашими существеннейшими интересами.

Не представляется ли, следовательно, нашим настоятельным долгом предупредить этот постыдный расчет и объявить теперь же всем державам, что, сознавая всю бесполезность общих усилий обратить турецкое правительство на путь справедливости и, вынужденные к войне, исход которой не может быть определен заранее, мы остаемся верны нашему провозглашенному уже принципу отказаться, по возможности, от всякого завоевания, но вместе с тем признаем, что наступило время восстановить независимость христианских народов в Европе, подпавших, несколько веков тому назад, оттоманскому игу. Принимая на себя почин этого святого дела, мы приглашаем все христианские нации присоединиться к нам для достижения этой священной цели. Дело идет не только о христианах греко-католического вероисповедания, но и о судьбе всех христиан, без всякого различия, подвластных в Европе мусульманскому владычеству. Таким образом, мы провозглашаем желание действительной независимости молдаво-валахов, сербов, болгар, босняков и греков с тем, чтобы каждый из этих народов вступил в обладание страною, в которой живет уже целые века, и управлялся человеком по собственному выбору, избранным им самим из среды своих же соотечественников.

Я думаю, что сделанное таким образом воззвание или заявление должно произвести быструю перемену во мнении всего христианского мира и, быть может, возвратить его к более правильным понятиям об этом важном событии или, по крайней мере, освободить его от исключительного и злонамеренного руководства английского правительства.

Я вижу только одно средство, способное положить предел недоброжелательству англичан, так как невозможно предположить, чтобы после подобного заявления они все-таки решились бы примкнуть к туркам, чтобы вместе с ними сражаться против христиан.

Само собою разумеется, что после достижения первоначальной цели, будущее устройство освобожденных областей должно быть предоставлено общему соглашению. Нет сомнения, что оно представит еще не мало затруднений, но я вполне убежден, что разрешение их не встретит непреодолимых препятствий. К тому же, если успех увенчает наши намерения, то представится более вероятия одержать верх и в остальных наших намерениях.

Было бы крайне необходимо послать без малейшего замедления в эти области способных людей, чтобы ознакомиться с их положением и собрать на месте как можно скорее точные сведения о действительном настроении местных жителей и о содействии, на которое мы можем рассчитывать со стороны их. Люди, подобные Ковалевскому, были бы для этого весьма полезны. Это следовало бы сделать по отношению к сербам и боснякам, так как все, что касается до болгар, нам уже известно. Сверх того, следует немедленно вызвать сюда из Молдавии и Валахии депутацию, избранную из самых рассудительных бояр и духовных лиц, чтобы ознакомить их с нашими намерениями насчет их будущности и тем склонить их на сторону этого проекта".

Император Николай передал эту записку гр. Нессельроде и по поводу содержавшихся в ней мыслей имел с ним продолжительную беседу. Легко себе представить с каким ужасом престарелый представитель преданий 1815 года выслушал смелые предположения, высказанные при этом свидании государем! Чтобы поколебать решимость императора Николая, граф Нессельроде ухватился за верное средство: он выставил противоречие этого проекта с политическим направлением, которому неуклонно придерживались почти полстолетия, и невозможность для консервативной Европы (l'Europe conservatrice) следовать за Россией по этому новому пути. Не довольствуясь словесным опровержением и выраженными сомнениями, граф Нессельроде представил государю, 8-го ноября 1853 года, еще записку ["Последний разговор, которым в. в., угодно было удостоить меня, оставил во мне самое тягостное впечатление, так как я имел несчастие не угодить в. в. Но почитая своим священным долгом не скрывать от в. в. ни одной из своих мыслей и представлять свои сомнения относительно проектов, которые совесть моя заставляет меня считать опасными для интересов России, представляю при сем записку о тех камнях преткновения, которые в. в. встретите на пути своем при выполнении плана, изложенного в вашей предыдущей записке". Н.III.], в которой доказывал невозможность для нас вызвать восстание христиан, не становясь в тоже время в противоречие с основными правилами, которыми мы до сих пор руководствовались, и не лишая вместе с тем консервативную Европу возможности присоединиться к нам и согласиться с нами. Она будет иметь право, писал граф Нессельроде, возражать нам словами всех наших заявлений, в которых мы постоянно уверяли, что, вступая в пределы княжеств, мы не предпримем ничего, что могло бы вызвать восстание христианского населения против султана.

По мнению канцлера, вопрос этот может представиться совершенно в ином виде в том случае, когда с наступлением весны мы будем вынуждены необходимостию вести против Порты беспощадную войну; если в это время, что весьма вероятно, христиане, без всякого с нашей стороны подстрекательства, восстанут поголовно, тогда мы можем принять их восстание как совершившийся факт. При решительном движении значительных сил, которые мы должны будем выставить на театре военных действий и при согласовании этого движения с восстанием христиан, Оттоманская империя не будет в состоянии выдержать такого удара и перестанет существовать. Конечно, Англия и Франция не возьмут на себя труда вновь завоевать шаг за шагом в пользу султана освобожденную уже территорию, защищаемую Россией и христианскими народами, готовыми умереть с оружием в руках за свою национальную независимость. Тогда независимость эта может быть провозглашена Россиею пред лицем всего мира, и это будет носить на себе характер такого беспристрастия и великодушия (un tel caractиre de dйsinteressement et de gйnкrositй), что недоброжелательность и недобросовестность не будут в состоянии ее оспорить. Вследствие этого, граф Нессельроде признавал необходимым теперь же разведать о настроении населений, о которых идет речь, и собрать точные данные о средствах борьбы, которыми они будут располагать, а также о размере денежной помощи, которая будет необходима им для приобретения оружия и боевых припасов.

Император Николай возражал государственному канцлеру. "Я не разделяю вашего чувства безопасности; я убежден, что англичане, весьма мало разборчивые в своих действиях, лишь только убедятся в том, что успех войны склоняется на нашу сторону, не задумаются переменить роль и тотчас же пожелают присвоить себе дело освобождения христиан, чтобы лишить нас инициативы в этом предприятии. Преследуя, без всякого стеснения, исключительно свои личные интересы, они постараются придать делу освобождения такое направление, которое, по их мнению, окажется для нас самым вредным. Должны ли мы допустить это? - полагаю, что нет. Провозглашение освобождения должно быть сделано нами лишь тогда, когда мы будем наверное знать, что христиане не только желают освобождения, в чем не может быть сомнения, но что они готовы действовать не щадя жизни и с напряжением всех их усилий при нашей поддержке.

Мнение графа Нессельроде восторжествовало. Все было отложено в долгий ящик и благоприятный момент безвозвратно утрачен.

26-го декабря 1853 г. барон Мейендорф донес из Вены, что по сведениям, полученным из Константинополя, представители четырех великих держав настаивают у Оттоманской Порты на освобождении ею христианских подданных. Император Николай написал на этой депеше следующие многознаменательные слова: "Вот оно, прав ли я?"

Н.К. Шильдер

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.