ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.


Николай I.

Сообщений 11 страница 20 из 147

11

Но терпение лопнуло и сравнительно крупный отряд вторгся в район действия Кази-Муллы и взял штурмом в 1832 году Гимры, где пал и сам Кази-Мулла. Имамом стал Хамзат-бек, который, следуя тем же террористическим методам, истребил всех членов Аварского ханского рода, не желавших ввергать Аварию в войну с русскими. Но за это Хамзат-бек поплатился от рук Хаджи-Мурата и Османа, убивших его в мечети. Имамом провозгласил себя Шамиль, очень умный, энергичный, деловой организатор. Дважды его разбивали русские и оба раза счастье оставалось на его стороне - в последние минуты ему удавалось бежать. Он стремился объединить в борьбе все племена центрального Кавказа, употребляя подкуп, насилие, террор, клевету, ложь и прочие тому подобные средства. Ему всеми этими средствами удалось втянуть в восстание Чечню и даже часть Аварии. Но с 1850 года стало сказываться наше превосходство и постепенное замирение Кавказа.

Кстати, о Шамиле. Как известно, император российский поселил его на мирное житие в Калуге, а что проделывал этот имам с нашими пленными? Он расстрелял тридцать шесть пленных и отпустил лишь одного поручика Демьянова, предварительно истязав его полутора тысячами ударами плети. Но Николай Павлович стремился к замирению, а не к порабощению кавказских народов. (А.И. Зиссерман. Материалы для истории Кавказской войны. "Русский вестник", т. 101, октябрь 1872.)

Итак, горцы были замирены, но их быт, их верования остались теми, которые они предпочитали. Не так было в парламентарной Англии. В Ирландии англичане запретили католическую религию; все государственные должности были закрыты для католиков. Земли принадлежали англичанам, которые могли удалить досрочно арендатора без всякого вознаграждения. (Шарль Сеньобос. Политическая история современной Европы. Т. 1.)

Соседняя Турция фактически принимала участие в этой войне, снабжая горцев оружием и боевыми припасами, что вызвало обострение наших отношений с нею, как на Кавказе, так и на Балканах, где турки угнетали славянские народы и препятствовали их культурному развитию. К тому же и положение Греции значительно ухудшилось из-за еще большего притеснения турками местного населения. Напомним, что Греция находилась под турецким владычеством с XV столетия и только в начале XIX греки, не выдержав угнетения, подняли восстание. Кроме того, не следует забывать, что именно они, турки, вызвали его, схватив в пасхальную заутреню в Константинополе греческого патриарха Григория и ряд других духовных иерархов и повесив их. Естественно, что император Николай I не мог оставаться равнодушным к этому беспримерному злодейскому акту, как не могли оставаться равнодушными и многие люди в Западной Европе, в числе которых был и поэт Байрон, вступивший в "филэллинское движение" и в ряды борцов за независимость Греции. Русский император стал призывать западные державы к защите христианства. В результате русский флот вошел в турецкие воды, поддержанный английским и французским флотами. Турецкий флот был разбит в Наваринской бухте (20 октября 1827 г.) и война закончилась Адрианопольским мирным договором, заключенным 2 сентября 1829 года, по которому союзники обеспечили за Сербией, Валахией и Молдавией автономное управление и признание Турцией самостоятельности Греции (3 февраля 1830 г.).

Но император Николай I предпочитал иметь по соседству Турцию, обязанную России, и потому он её спас от полного поражения восставшим египетским пашой Мехметом-Али, к которому присоединился и изменивший турецкий флот. Россия тогда послала свой флот в турецкие воды и экспедиционный корпус на тyрецкую территорию, угрожая египетским войскам, если таковые не прекратят своих враждебных против Турции действий. Таким образом Россия вмешалась в турецкие дела и в результате спасения её по Ункар-Искельскому договору (26 февраля 1833 г.) Турция обязалась закрыть Босфор и Дарданеллы для прохождения военных судов европейских держав, чем обеспечивалось спокойствие в Черном море. Но этот выигрыш России вызвал ревность и неприязнь со стороны этих держав.

Напрашивается, однако, вопрос,- правильно ли поступил император Николай I, когда сын египетского паши Ибрагим разбил турок в Сирии при Неджибе. Не было ли это ошибкой Государя? Так казалось всегда и мне самому. Я полагал, что нужно было оставить Турцию на произвол судьбы - ведь с ней мы бесконечно воевали и она помогала горцам бороться против русских! Но, во-первых, Англия готовила демарш с тем, чтобы заставить египтян отказаться от завоевания Турции; во-вторых, император Николаи I хотел предупредить этот демарш с тем, как мы уже заметили, чтобы султан спасением Турции был обязан своему северному соседу; в-третьих, император намеревался разрешить ряд наболевших вопросов, интересовавших Россию и балканских славян, а также касательно святых мест в Иерусалиме и духовных учреждений, опекаемых там Россией.

Интересно отметить, что пребывание русских войск под Константинополем для защиты его от египетских войск оставило по себе память в виде монумента, воздвигнутого на азиатском берегу Босфора на высоком мысу с плоской площадкой наверху. Этот мыс носит название Сельви-Бурну, что означает Кипарисовая гора, но теперь там кипариса нет. Памятник, поставленный на мраморную плиту, представляет кусок скалы высотой примерно в три метра. На памятнике имеется четырехстишие:

В этой равнине русские войска были гостями и ушли!
Этот обломок скалы да будет памятью и знаком,
Пусть дружба двух империй останется крепкой и стойкой
И да будет воспеваема устами друзей.

Когда-то этот текст был позолоченным, но со временем позолота сошла и, более того, некоторые буквы повреждены. На другой стороне памятника заметно углубление, в котором ранее была мраморная плита с датой "15 июня 1835 года", написанной по-русски. Говорят, что доска эта выпала и раскололась.

Но, увы, память осталась каменной, глухой, уста "друзей" стали говорить обратное, турецкое правительство, подогреваемое западными недругами России, забыло об этих словах и о самом памятнике и забыло услугу России.

Однако среди английского русофобского общества нашлись самостоятельно мыслящие люди, как, например, В. Стэд, написавший книгу "Правда о России", в которой он высказал мнение на тему, ревниво волновавшую Англию и Францию, следующим образом: "Босфор - это ворота дома (то есть России), а султан не более, как дворник, у которого ключи от этих ворот". Или, как сообщает П. И. Фирсов, другой англичанин, вступив с ним в беседу, сказал:

- Говорят, что Россия собирается воевать с Турцией. Дай-то Бог! Ах, если бы она хорошенько вздула турок!

И на вопрос, почему он не любит турок, англичанин пояснил:

- Да кто же их может любить, если только знает, как они терзают христиан. Я сам был в Турции, и под Севастополем сражался, это было давно, но и теперь стыдно вспомнить, что мы, англичане, защищали такое беспутное во всех отношениях турецкое правительство.

Надо сказать, что и премьер Гладстон относился к России справедливо, и, пока он был на посту, отношения с Англией у нас были нормальными. Он, между прочим, опубликовал книгу под названием "Россия", в которой подтверждает зверства турок и правдиво рисует Россию. Но его сменил русофоб Дизраэли. (П.Н. Фирсов. Император Николай I и Александр II. "Исторический вестник", т. 110, 1907.)

Крымская война, или, как её называют, Севастопольская кампания, началась столкновением с турками из-за того, что турки творили притеснения православному духовенству, а христианские державы Англия и Франция, а также Сардиния не только не поддержали справедливых и скромных требований России, но совместно с мусульманской Турцией обрушились на нее. А началось это, когда в феврале 1853 года русский посол князь Меншиков предъявил султану требования: 1) чтобы православное вероисповедание на всем востоке пользовалось защитой султана, как это было ранее; 2) чтобы Православная Церковь над Гробом Господним пользовалась равными правами с другими христианскими вероисповеданиями и 3) разрешить постройку в Иерусалиме православного храма и приюта для больных и бедных богомольцев.

Но возбуждаемый указанными державами и, возможно, католиками вообще, султан отклонил эти требования, а англо-французская эскадра подошла к Константинополю. Уже само это показывает, что эти державы искали повода, чтобы напасть на Россию.

В марте 1854 года Англия и Франция объявили войну России и 9 апреля, в страстную пятницу, их флот (флот христиан!) подошел к Одессе и открыл по ней огонь из четырехсот пятидесяти орудий, но огонь нашей наскоро устроенной полевой батареи заставил неприятельский флот удалиться. А 22 апреля англо-французская эскадра напала на Очаков, но и здесь её нападение было отбито. (История русских войн. Бесплатное приложение к журналу "Русский паломник" за 1915 год. Вып. 9.)

К вышеприведенному сообщению о нападении англо-французской эскадры на Одессу, на открытый город, приведем справки на основании свидетельства Палатина, прикомандированного к военному губернатору Крузенштерну. Он называет иную дату нападения,- 10 апреля, то есть страстную субботу, и даже указывает точное время,- 6.35 утра.

Эта эскадра появилась в составе двадцати шести кораблей действительно 9 апреля, но огонь открыла 10 апреля. Ответный огонь наших полевых батарей, одна из которых была в наиболее угрожаемом месте, т. к. она была устроена при появлении вражеской эскадры на самом берегу моря. И, как показывает Палатин, фактически сражалась одна именно эта батарея прапорщика Щеголева, остальные батареи не могли участвовать в битве против неприятельской эскадры, так как они были направлены в открытое море, в то время как неприятельская эскадра подошла с Пересыпской стороны. Прапорщик Щеголев только что прибыл по выпуску из военного училища. Его батарея сперва стреляла из всех четырех орудий, затем из оставшихся в строю двух и затем только из одного орудия, действуя против артиллерии неприятельской эскадры шесть часов, пока не взорвался пороховой погреб и не загорелся деревянный каркас батарейного бруствера (по тогдашнему - мерлона).

Три дня стояла против Одессы неприятельская эскадра, но все попытки высадить десант не удались. Батарея Щеголева стояла на крайнем левом фланге, практически у мола, почему эта часть местности стала затем называться Щеголевской. (Палатин. Одесские события. "Русский вестник", т. 127, 1877 г.)

Позже английский корабль "Тигр" налетел на подводную скалу и был расстрелян нашей полевой батареей, причем в плен было взято двадцать пять офицеров, включая раненого капитана и двести одиннадцать гардемаринов.

Итак, Крымская кампания началась нападением неприятельской эскадры на открытый город Одессу и, как известно, она была нами проиграна, ибо против России выступила коалиция в составе Англии, Франции, Турции и Сардинии, но, кроме того, хотя в активных действиях участия и не принимали, но стояли на стороне коалиции Австрия, Швеция и Испания. Страны этой коалиции испугались русских побед над Турцией, в особенности их взволновало занятие нами Валахии и Молдавии, а также произведенный русским флотом разгром турецкого флота в Синопе. Коалиция ввела в Черное море громадный флот и высадила в Евпатории десант почти в восемьдесят тысяч воинов в то время, как русские войска находились в Валахии, а в Севастополе и окрестностях имелось всего лишь тридцать три тысячи наших войск, вооруженных старыми ружьями, против коалиционных новых нарезных.

Помимо того, император Николай I должен был держать войска также на австрийской и на прусской границе и в Балтике, где крейсировала английская эскадра, как и в Северном море, где англичане осмелились бомбардировать Соловецкие острова, и даже на Дальнем Востоке, где они пытались завладеть Петропавловском. Но всюду их попытки были отбиты, кроме Крыма, где осада Севастополя продолжалась одиннадцать месяцев. На австрийской же границе мы должны были держать свои войска, поскольку в 1853 году Австрия потребовала отвода русских войск от Дуная, угрожая напасть на них с тыла, и это после того, как Франц-Иосиф при свидании с русским императором в Ольмуце обещал держать нейтралитет.

Так осложнилась международная обстановка и положение русских войск в Крыму. Николай Павлович уже послал было большие подкрепления в Крым, как вдруг скончался 18 февраля 1855 года. Но русские воины крепко удерживали свои позиции, пока (27 августа 1855 года) армии коалиции не удалось ворваться на Малахов курган, что заставило русских перейти на Северную сторону бухты. Такова фактическая сторона военных действий и общей обстановки.

У наших врагов, конечно, был лучший флот - паровые суда, скорострельные нарезные ружья, но у нас зато была героическая решимость защищаться. И разве это поражение? Скажут некоторые, что император Николай I вел неправильную политику, но так сказать - слишком просто, надо учесть многие факторы. Соблюдать честь России, твердо придерживаясь подписанных договоров или - поступая по-западному - плевать на свои подписи, на договоры, и считать их лишь кратковременным дипломатическим ходом. Быть непоследовательными, поступать по-иезуитски - сегодня идти в Святые места Крестовым походом против Ислама, а завтра идти с мусульманами против защитников христианства и христиан, и вместе с тем обвинять Россию в агрессии, не переставая самим пользоваться ею всюду и всегда... Нет, так русский император не мог поступать - это не по-русски!

Да, Николай Павлович был не таков, он был рыцарски благороден и до конца честен. Таким он слыл в народе, более - в народах, таким его рисуют в литературе и даже в живописи.

Наши успехи, начиная с разгрома Наполеона, успехи в Персии, на Кавказе, на турецких фронтах, против поляков и венгров, освобождение греков, защита балканских славян - вот, что вооружало западные державы против нас.

Я упомянул живописное восприятие Николая Павловича - да, действительно, как видно из статьи Льва Жемчужникова о художнике А.Е. Бейдемане, последний писал на соискание золотой медали Академии художеств картину на тему "Приидите ко мне все трудящиеся и обремененные", картину, необыкновенную для стиля академии, картину, в которой главная фигура - Николай Павлович. Надо заметить, что в то время страна переживала крупные события: войны за освобождения греков и славян, Севастополь находился под беспрерывным огнем крупной коалиционной флотилии, русские воины героически отстаивали свои редуты и гибли на них. И в это время Николай Павлович страдал за своих героев, за славян, наших братьев, и его душа часто обращалась с молитвой к Господу. Вот это состояние и схватил своей кистью художник, изобразив царя, схожего по виду с Николаем Павловичем, стоящим на коленях и обращающегося к Христу, а кругом - рабы, бедняки, славяне, греки, наши воины, плачущие дети.

Художнику все эти картины были знакомы из жизни, ведь он происходил из Молдавии, и ему гнет турок был хорошо известен, и потому он острее переживал происходящее, отчего и передал образ Николая Павловича как защитника угнетенных и страждущих народов. Его представление о царе - представление простого народа, ведь для искусства образ создает сам народ, художник же творчески воплощает этот народный образ.

Отметим, что А.Е. Бейдеман затем стал профессором Академии художеств.

Так судил народ о своем царе, интеллигенция же часто склонна к сомнениям и критике, но чтобы критиковать, чтобы судить о политике императора Николая I, надо сперва внимательно взглянуть на политику западных держав.

А надо сказать, что всё творившееся в Западной Европе - политические интриги и столкновения, временные объединения, затем разъединения, изменчивость режимов, частые смены правительств и отсюда смены политических курсов - всё это с трудом удается, нельзя сказать, понять или разобраться, но хотя бы представить в сколько-нибудь ясном виде.

Центр всех интриг находился во Франции, в той стране, которую следовало бы наказать, и наказать сурово, за принесенные Бонапартом многим странам Европы разрушения, разорения и унижения, но, как известно, император Александр I из излишнего своего благородства и европеизма пожалел Францию и ей очень слабо связали руки трактатами 1815 года. А Франция не оценила этого благородства и затаила, как говорится, "в своей душе хамство",- и именно против России, развенчавшей Наполеона и наполеоновскую Францию.

Как показывает С.С. Татищев, в продолжение тридцатилетнего царствования Николая I Франция успела четыре раза переменить у себя образ правления. При его воцарении Францией правила старшая ветвь Бурбонов, в лице короля Карла X. В июле 1830 года в результате уличных столкновений в Париже установилась конституционная монархия в лице герцога Орлеанского. Николай Павлович видел в этом нарушение божественного права наследственной монархии и нарушение международных договоров, и потому его отношение к "королю улицы" было брезгливым и весьма неприязненным. Через восемнадцать лет герцог Орлеанский был свергнут и Франция была объявлена республикой. И Николай Павлович поддерживал с республиканским правительством вполне нормальные отношения. А 2 декабря 1851 года президент Луи Наполеон, совершив государственный переворот, овладел неограниченной властью и год спустя восстановил Французскую империю. (С.С. Татищев. Император Николай I и июльская монархия во Франции, "Исторический вестник", т. 30, 1887.)

Нельзя, пожалуй, обвинять Николая Павловича в том, что можно предъявить в обвинение и другим нашим государям, например, Николаю II, в том, что он оставался верен союзникам до конца и не заключил сепаратного мира с Вильгельмом II; нельзя обвинять русского человека в том, что он верен своему другу. Но всё-таки какая-то изюминка, скорее перчинка, в этом есть. Нам представляется освещение графом А. Ржевусским этого сложного вопроса наиболее приближающимся к истине.

Граф А. Ржевусский был послан императором на Ближний Восток с целью поддержать молодого султана Абдулу-Меджида в критическую минуту поражения турецких войск от египтян. Когда он вернулся в Петербург и явился с докладом к Николаю Павловичу, то, выразив благодарность султана от его имени и от имени турецкого народа за мощную поддержку, оказанную ему русскими войсками, он указал также и на другую сторону чувств султана, а именно, что тот всё же чувствовал себя униженным, приняв помощь от христианского монарха против своих единоверцев-мусульман.

Император Николай I, будучи удивлен таким замечанием, сказал:

- То, что ты говоришь, возможно, но это ведь будет неблагодарностью.

- Народы всегда неблагодарны, Ваше Величество,- ответил граф.

- Народы да,- возразил Николай Павлович,- но не государи.

Из этой беседы граф Ржевусский заключил:

"Я привожу эти слова, так как они, мне кажется, дают ключ к пониманию характера Николая Павловича, который верил в солидарность монархов и предполагал в других те же рыцарские чувства, которые он вносил в свои отношения с ними. Это рыцарство осталось отличительной чертой личности великого императора, которому я имел честь служить в течение стольких лет. И оно было причиной главной ошибки его славного царствования: в помощи, которую он оказал молодому Францу-Иосифу в борьбе последнего с восставшей Венгрией, протянув ему ту же руку помощи, что и Абдулу-Меджиду в 1839 году" (Отрывки из мемуаров гр. А. Ржевусского. "Исторический вестник", том 82, 1913. Выделено нами. - М.3.).

Заметим, что Николай Павлович понимал и признавал свою неправоту, что видно из его слов, произнесенных в конце доклада графа:

- Кто знает, не был ли я неправ, и кто знает, не окажусь ли я неправым в будущем? Но человек не всегда свободен.

Думается, что Николай Павлович имел в виду его рыцарское отношение ко всем и даже к недостойным государям, но он по своим моральным принципам, его взглядам на долг Государя, не мог поступать иначе; в этом, думается, ключ, открывающий сердце и разум императора Николая I.

Итак, Крымская кампания закончилась неудачей спустя полгода после кончины этого неповторимого Государя.

Но каковы оценки "этой неудачи" нашими российскими деятелями?

Начнем с Ф.М. Достоевского, который, судя по его "Дневнику писателя", в нашей Крымской неудаче видел благословение судьбы:

"Самый полный переворот в политической жизни России наступит именно тогда, когда Европа убедится, что Россия вовсе ничего не хочет захватывать. Тогда наступит новая эра для нас и для всей Европы. Убеждение в бескорыстности России, если придет когда-нибудь, то разом обновит и изменит весь лик Европы. Убеждение это непременно наконец воцарится, но не вследствие наших убеждений; Европа не станет верить никаким уверениям нашим до самого конца и всё будет смотреть на нас враждебно. Трудно представить себе, до какой степени она нас боится. А если боится, должна ненавидеть. Нас замечательно не любит Европа и никогда не любила; никогда не считала нас она за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев. Вот почему-то она любит себя утешать иногда мыслью, что Россия будто бы "пока бессильна".

И это хорошо, что они так наклонны думать. Я убежден, что самая страшная беда сразила бы Россию, если бы мы победили, например, в Крымскую кампанию и вообще одержали бы тогда верх над союзниками! Увидав, что мы так сильны, все в Европе восстали бы на нас, тотчас же с фанатической ненавистью. Они подписали бы, конечно, невыгодный для себя мир, если бы были побеждены, но никогда никакой мир не мог состояться на самом деле. Они тотчас же стали бы готовиться к новой войне, имеющей целью уже истребление России, и, главное, за них стал бы весь свет. Шестьдесят третий год, например, не обошелся бы нам тогда одним обменом одних дипломатических нот; напротив, осуществился бы всеобщий крестовый поход на Россию"... И далее: "Но нас тогда сберегла судьба, доставив перевес союзникам, и вместе с тем сохранив всю нашу военную честь и даже еще возвеличив её так, что поражение еще можно было перенести" (Ф.М. Достоевский. Дневник писателя. Т. 1, 1876. СПБ, изд. Маркса, 1895).

Начальник Кунгурской экспедиции, инициатор и руководитель Кокандского похода в 1853 году генерал В.А. Перовский, друг В.А. Жуковского в письме к архиепископу Могилевскому Евсевию пишет, что Крымская война в результате "должна возродить Россию к новой жизни". (Письмо генерала В.А. Перовского к архиепископу Могилевскому Евсевию. Приложение к журналу "Русская старина".)

И, наконец, согласимся с Николаем Соловьевым, обратившим внимание на две войны одного и того же столетия - Отечественную, когда многие города России были либо сожжены, либо разорены, когда большая часть России стала пустыней, и - Крымская война, когда вся мощь союзной армии обрушилась на один город Севастополь, когда союзники долбили этот героический город одиннадцать месяцев, когда только французы потеряли сто тысяч своих воинов. (Н. Соловьев. Скорбные листы Крымской кампании. "Русский вестник", т. 101, 1872.)

И прав знаменитый медик Пирогов, сказавший, что "мы имеем право гордиться, что выдержали стойко Крымскую войну". (Там же.)

Но чтобы окончательно понять условия, в которых произошла неудачная для России Крымская кампания, постараемся разобраться в позициях западных держав и в их политике. Возьмем сперва зачинщицу войны - Францию.

Учитывая переменчивость политического строя Франции, что мы выше показали, а также её экспансию и авантюрную политику Бонапартов, Россия по отношению к Франции была внимательной и осторожной, впрочем, лучше, точнее сказать, сторожкой. У нас понимали, конечно, что Франция уязвлена трактатами 1815 года, но, во-первых, она своей наполеоновской экспансивностью и агрессивностью была в этом сама виновата, а, во-вторых, мы не могли допустить повторения бонапартизма и потому император Николай I всё время пытался опереться на эти трактаты сохранением противонаполеоновской коалиции, предъявившей Франции эти трактаты. Но союзники оказались тяжелыми и ненадежными: Англия первая отошла от обязанностей по ним, Пруссия же и Австрия то настаивали на соблюдении их, то умышленно их забывали. Так политика европейского равновесия колебалась и вследствие указанного поведения союзников задача по сохранению условий трактатов 1815 года ложилась исключительно на плечи российского императора.

Колебания партнеров России позволили Франции фактически превращать в пустой звук один за другим пункты этих трактатов, в особенности энергичным, а вместе с тем беспринципным Луи Наполеоном.

Ослабляя контроль, коалиция тем самым способствовала экспансии Франции, которая хищнически посматривала как в сторону Рейнских провинций, так в сторону Швейцарии, а в особенности в сторону Бельгии. Лишь ясная и твердая политика России, сумевшей в этом случае опираться на Англию, позволила сохранить независимость Бельгии.

Экспансивность Франции усилилась, когда Луи Наполеон взял бразды правления, совершив переворот, арестовал нежелательных ему парламентариев, и таким образом один своей волей стал вести Францию к реставрации бонапартизма и Бонапартов, вопреки конвенции 12 апреля 1814 года и второй статье трактата 20 ноября 1815 года, устранявших навсегда династию Бонапартов от французского престола. А совершил он переворот следующим образом: 2 декабря 1851 года здание Законодательного Собрания и все стратегические пункты Парижа были заняты войсками, причем квесторы Собрания были арестованы, как и ряд депутатов и генералов, а также других лиц, в том числе, например, и Виктор Гюго. Нежелательные газеты - "National", "Opinion publique", "Messager", "Rйpublique", "Avenement" и другие - были закрыты. 3 декабря декретом Луи Наполеона вместо Законодательного Собрания и Государственного Совета была составлена Временная Совещательная комиссия из назначенных лиц. (Месяцослов на 1853 год. Санкт-Петербург.)

Вопреки трактатам французская армия от месяца к месяцу всё время усиливалась и наполеоновские орлы снова стали парить на французских знаменах. Но Луи Наполеон, наблюдая колебания и нетвердость партнеров России, неуклонно стремился и к большему - к признанию его императором Бонапартом III.

Николай Павлович, учитывая его заслуги в разгроме революционного фронта, предупреждал по-дружески его не совершать этого рискованного шага, однако оставался в этом одиноким, не встречая поддержки своих партнеров. Русский император справедливо видел стремление Луи Наполеона возродить наполеоновскую империю и стать носителем короны Наполеона I. Более того, Николай Павлович видел в этом стремлении напрасность жертв России, принесенных для освобождения, увы, неблагодарной Европы. Он искал сочувствия в своей политике у Англии, боявшейся усиления Франции, однако внутренние британские неурядицы, перманентные смены кабинетов и связанная с этим смена политических линий задерживали переговоры, а в конце концов даже сорвали реализацию уже подписанного договора между Англией и Россией. И, в сущности,- боязливая нерешительность, стремление уйти от реальности в область сусальных представлений, свойственные демократиям; несмотря на непризнание Англией как Наполеона I, так тем более Наполеона III, Европа была убаюкана хитрыми заявлениями последнего об отсутствии у Франции каких-либо агрессивных намерений в отношении Англии. За Англией пошли на попятную и малые европейские страны.

Как мы уже отмечали, политика императора Николая I в отношении Франции не имела агрессивных намерений, но в коалиции русский император видел средство удержать Наполеона III от новой французской агрессии.

Австрия же и Пруссия, пугая нас призраком революции, воплощенной в лице Франции, в то же время придерживалась дружеских отношений с нею и пугала её мощью России, сея таким образом семена раздора. Франция в этих условиях пыталась, как мы уже отмечали, вмешаться в польские дела, но Пальмерстон, с которым Николай Павлович легко договаривался, отказал французам в поддержке из-за "долга перед Россией".

Австрия вообще вела себя двусмысленно, и особенно в польском вопросе. Даже французский премьер Тьер признавал, что в Вене лелеют мечту о восстановлении польского королевства под скипетром Габсбургов.

Выше мы указали дружественное расположение Пальмерстона к России - оно объяснялось исключительно боязнью соглашения между Россией и Францией или, как, он говорил, что "наибольшую опасность для Европы (а думал - для Англии. - М.3.) представляет возможность соглашения между Францией и Россией".

Одновременно французский премьер Гизо в 1847 году предлагал австрийскому канцлеру заключить тесный союз как против всемирной революции, так и против России на Востоке. Эту идею обрушиться на Россию на Востоке готовился реализовать и Наполеон III, отчасти из личной амбиции,- т. к. император Николай I не считал его равным среди коронованных особ,- отчасти из-за непризнания русским императором права Наполеона III короноваться Бонапартом, и отчасти из чувства мести за поражение первого Бонапарта. Он понимал, что в Европе ему не удастся нанести удар России, так как все державы будут бояться в то же время усиления влияния Франции на европейские дела, а потому решил нанести России удар с фланга, то есть на Ближнем Востоке, считая таковым Турцию и прилегающие к ней области. Этот расчет также базировался на том, что при таком варианте ему удастся вбить клин между Австрией и Россией и привлечь первую на свою сторону, а вместе с тем - и клин между Англией и Россией.

Об этой политике Наполеона III говорит и барон А. Жомини:

"Нельзя ли предположить, что Луи Наполеон, желая европейского осложнения и опасаясь, что оно было бы слишком серьезно на Рейне или в Бельгии, избрал для этой цели Восток, не щадя слабости Турции, не боясь прибавить еще один зародыш разрушения к тем, каковые уже угрожали Оттоманской империи, и имея единственной целью найти здесь элемент территориальных изменений, благоприятных для его стремления к славе и величию" (Барон А. Жомини. Россия и Европа в эпоху Крымской войны).

Мы добавим в качестве примечания, что эта цитата приведена в указанном труде в разрядку.

Тем не менее, несмотря на происки Луи Наполеона (тогда он еще не был Наполеоном III. - М.3.), международное положение России в период перед конфликтом из-за Святых Мест, казалось вполне благополучным, что отмечалось и политическим отчетом за 1852 год, представленным Николаю Павловичу. Действительно, вследствие мер, предпринятых Россией, был улажен вопрос о престолонаследии в Дании и Греции; удалось решительными мерами восстановить согласие между Пруссией и Австрией, а кроме того удалось ликвидировать опасность войны между Турцией и Черногорией, захватившей приморский район в Адриатике, находившийся под владением Турции. Кроме того, удалось ограничить поползновения новой Франции и добиться соблюдения ею трактатов 1815 года, хотя бы их духа, и также удалось получить заверение от Луи Наполеона о соблюдении статуса кво.

Но, как пишет тот же барон Жомини, "на революционной волне во Франции пришел к неограниченной власти человек предприимчивый, скрытный, склонный к внезапным решениям; единственным принципом которого было не иметь никаких принципов. Из тщеславия, или честолюбия, он стремился играть видную роль, угождая поочередно державам, поддержку которых он надеялся приобрести, выставляя на вид перед монархами услуги, оказанные им порядку, а перед революцией - свой демократический принцип" (там же).

Приведенный Жомини демократический принцип Луи Наполеона следовало бы поставить в кавычки, ведь этот принцип знаком нам, современникам "народных демократий".

Таким образом к концу 1852 года, казалось, ничего угрожающего для России, никаких видов на коалицию против России не намечалось, но на самом деле королю-авантюристу удалось своими настойчивыми интригами лишить Россию её сильного влияния на Востоке.

Итак, изложенное выше показывает, в каких сложных условиях, в полной неопределенности и переменчивости политики западных держав пришлось императору Николаю I вести российский корабль. Особенно витиевата была линия австрийского правительства. В 1808 году, в Петербурге, как повествует Р., австрийский посол граф Мерфельд предложил государственному канцлеру графу Румянцеву посредничество в делах между Турцией и Россией и даже заявил, что Австрия непрочь содействовать присоединению к России Молдавии и Валахии при известном условии, а именно - чтобы при наступлении благоприятного времени поделить между Австрией и Россией все турецкие владения, не спрашивая на то согласия какой-либо другой державы и менее всего Франции. Тогда Австрия интриговала против Франции и каково же было удивление, когда при назревшем конфликте из-за Святых Мест Австрия склонилась на сторону Турции и своей мобилизацией протестовала против занятия нами Валахии и Молдавии - занятия как предупредительной меры, а не как оккупации этих земель. И более того, Австрия встала на сторону Франции, которая и заварила коалиционную войну против России. Эта христианская коалиция вместо того, чтобы вместе с Россией отстаивать права христиан в турецких землях, сплотилась с мусульманской Турцией против христианской России. То они шли Крестовыми походами для освобождения Гроба Господня, то вместе с мусульманами обрушились на Россию, защищавшую интересы христиан.

Австрийский канцлер Меттерних, когда он оказался уже не у дел, скорбел не о том, что Европа не приняла мер для облегчения положения христиан в турецких землях, и в частности на Балканах, а о том, что Европа на Венском конгрессе не стала добиваться прочных гарантий в пользу Турции. (Р. - К истории восточного вопроса. "Русский вестник", т. 127, 1877.)

Это ли не циничность, это ли не вероломство Австрии!

А Англия? Она сочувствовала России, когда последняя поддержала Турцию против египтян, возбуждаемых Францией, но когда влияние России на Турцию усилилось, Англия заняла враждебную позицию по отношению к России. Благоприятное отношение к России, спасшей Турцию, объяснялось меркантильностью англичан, поскольку Египет стеснял торговлю Англии на Востоке.

Франция же всё время поддерживала египтян - стало быть, интриговала и против Турции, и против Англии, и против России. И то, что Англия, Франция и Турция объединились в коалицию против России, разъяснилось беседой Стратфорда де Реклифа с нашим поверенным в делах Озеровым, когда первый сказал:

"Положение России по сочувствию к ней христиан, подданных Турции, всегда будет внушать подозрения. Всякий одержанный вами успех на этой почве возбудит недоверие не только Порты, но и всех людей Запада... Скажу Вам прямо,- слишком тесная дружба между вами и Турцией возбудит столько же подозрений в Европе, сколько разрыв, который повлек бы за собой войну" (Из книги Богдановича "Восточная война 1853 - 1856 гг.". T.I).

Становится ясным: что бы Россия ни делала, как бы она ни поступала, всё равно во всех случаях Россию обвиняли бы, против России интриговали бы, на Россию точили бы мечи. Впрочем, таково жизненное положение, когда в среду нечестных партнеров попадается один честный, то в его честности видят лишь порок, видят лишь подвох.

Многие из россиян видят в спасении Турции от египетских полчищ, после победного сражения их, направившихся было уже к турецкой столице, ошибку императора Николая I и говорят, что ему следовало бы предоставить Турцию её судьбе, пусть египтяне обессилили бы её. Но, скажем мы, при указанной выше ситуации, при указанном к нам отношении Западной Европы, и в таком случае Европа увидела бы подвох России и стремление уничтожить Турцию, и потому опять-таки набросились бы на нас, выставив себя защитниками Оттоманской империи. Как говорится, куда ни кинь - всюду клин!

Чтобы положение России стало яснее, приведем характерное выступление одного из депутатов во французском парламенте того времени:

"Султану следовало бы приблизить к себе египетского пашу и руководствоваться его советами. Он должен был бы знать, что Магомет-Али самый ревностный поборник ислама. При нем Оттоманская империя снова окрепла бы и возвратила бы прежнее единство; сотни тысяч проникнутых верой воинов окружили бы престол; турецкий и египетский флоты охраняли бы Черное море, и для султана утратили бы всякое значение как само покровительство России, так и ее угрозы" (Von Grafen Prokesch - Osten. Mechmed-Ali, Vice-Konig von Egipten. Aus meinen Tage-buch. 1826-1841).

Создается впечатление, что депутат французского парламента вовсе не католик-француз, а мусульманский кадий и что его речь произнесена не во французском парламенте, а на паперти мечети. До того дошли французы в своей ненависти к русским и России. Видно, они никак не могли перенести поражение Наполеона в России и трактаты 1815 года, виновниками которых они ' сами и были. Бонапарт хотел покорить весь мир и был наказан, понаполеоновские французы жаждали вернуть былое их величие и были наказаны, но не русскими, против которых точили зубы, а пруссаками, и не раз, а дважды.

Россию всегда Европа обвиняла во всех грехах, обвиняла во вмешательстве в польские дела, в венгерские дела, в нападении на Персию, в навязывание своей воли многим странам, но посоветуем Европе вытащить из своих ветхих сундуков зеркало, протереть его от пыли и посмотреть на себя. Она не затрудняется этим, не желая смотреть правде в лицо, так сделаем это мы.

Мы уже отмечали возбуждение поляков французами и подготовку польских легионов во Франции, а ведь, кажется, Польша не соседствует с Францией и, наоборот, очень далеко от нее расположена, так какое французам до нее дело? Но вот и другие факты, определяющие хищнический, агрессивный характер самих западноевропейских держав.

Прежде всего наполеоновская агрессия в Египет, а затем - во всей Европе; вторжение в 1823 году в Испанию для восстановления там абсолютизма, а затем вмешательство Франции (в данном случае в содружестве с Англией) в 1834-1838 годах в гражданскую войну (карлистскую) и поддержка испанских либералов. Вспомним также, что обожаемого испанцами короля Фердинанда держали при Наполеоне во французском плену и посадили вместо него своего ставленника.

А в конце XVII столетия французские и английские войска оккупировали Португалию, причем в этом случае отдали управление страной даже не в руки ставленника-португальца, а просто английскому генералу Бирсфорду, провозглашенному в 1809 году регентом. Возникший же заговор против оккупантов был подавлен самым зверским образом. И позже англичане вмешивались во внутренние дела Португалии, а также в борьбу за престол между Марией де Глория (регентшей) и Мигуэлем.

Здесь мы привели примеры вмешательства Франции и Англии в судьбы Пиренейского полуострова и не затронули их вмешательства в судьбы Бельгии, Голландии, Италии, той же Турции, но и приведенного достаточно, чтобы зеркало показало лицемерные и циничные физиономии западных демократий, главных западноевропейских держав.

Аналогично можно показать и физиономию Австрии, которая многократно вмешивалась в судьбы Италии, Швейцарии, Германии, Дании и, конечно, балканских народов.

Но почему такая неприязнь со стороны западноевропейских держав по отношению к России, почему такие козни, предательства, неблагодарность, нападки и нападения дипломатические и военные на Россию? Причина одна: авторитет русского императора, а главное - мощь России. Вот этого и не могут перенести те, которые привыкли замечать сучок в глазу других, а в своем не видеть бревна (Многое, касающееся истории западных держав, взято нами у профессора Шарля Сеньобоса, из его "Политической истории современной Европы", а именно из I части).

Западные страны в нашем продвижении на восток видели российскую агрессивность, но фактически таковое следует признать естественным явлением. Мы полагаем, оно так же естественно, как законы статики, законы сопротивления материалов.

Действительно, сколь наша Русь страдала от давления Востока! Постоянно внутренне сжимаясь, Русь накапливала энергию отдачи. Нашествие монголов, более чем двухсотлетнее господство татар накопили в сжатой сфере столь энергии, что в дальнейшие четыре века сказывалась эта отдача, наше движение на Восток. И, как показала история, наша страна, наш народ эластичны, а неэластичные страны, по тем же законам механики, сжимаясь и не имея силы отдачи, хиреют, превращаясь в призрак прошлого, и на их остатках, по законам биологии, вырастают новые организмы. Эластичный же организм - вечно молодой, вечно растущий в своем изменении, не теряет корней своей основы, своего внутреннего, присущего ему органического богатства.

Но обратимся к авторитетам.

Ф.М. Достоевский, в том же своем "Дневнике", указывает на недоброжелательность к России Западной Европы: "...И что же: все эти освобожденные нами народы тотчас же, еще не добив Наполеона, стали смотреть на нас с самым ярким недоброжелательством и с злейшими подозрениями. На конгрессах они тотчас против нас соединились вместе сплошной стеной и захватили себе всё, а нам не только не оставили ничего, но еще с нас же взяли обязательства, правда добровольные, но весьма нам убыточные, как и оказалось впоследствии".

Эту тему поднял и А.С. Хомяков: "И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чем основана такая злость? Чем мы её заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого порабощенного мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщенья и т. д. Досада нам позволительна; но досада скоро меняется другими, лучшими чувствами - грустию истинной и сердечной..." (А.С. Хомяков. Полное собрание сочинений, т. I, изд. II. М., 1878).

Недоброжелательность к нам Западной Европы А.С. Хомяков, в том же томе сочинений, совершенно четко и ясно объясняет и ставит точки над "и": "Недоброжелательность к нам других народов очевидно основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы, и на невольной досаде перед этой самостоятельной силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут..."

Указанное в общей форме давление Востока на Русь можно проиллюстрировать конкретными данными. Как указывает историк Соловьев, за время с 1055 года по 1462 произошло двести сорок пять нашествий на Русь, из которых двести падают на период 1240-1462 гг.

Так и далее - не Россия напала на страны коалиции, а наоборот, Франция, Англия, Турция и Сардиния (и угрожающая нашим границам Австрия) нагрянули в Черное море и в Крым. И даже Пруссия встала на сторону врагов России во время мир-ной конференции. Было от чего негодовать, было от чего разочароваться, было от чего впадать в пессимизм императору-рыцарю духа Николаю Павловичу. Ведь именно Россия (Александр I) спасла в Тильзите Пруссию, которую Наполеон хотел стереть с карты Европы; ведь тот же Александр I спас Францию от окончательного развала и полного уничтожения, отказав Англии, Пруссии и Австрии поддержать их неумеренные требования в Париже; ведь именно Николай Павлович спас Австрию в 1849 году, что мы ранее показали, как и Оттоманскую империю от угрозы полного уничтожения египетским пашой Мехметом-Али. Видимо, неверные, вероломные, цинично-низкие люди не выносят рыцаря, благородство которого - слишком беспокоящее их совесть зеркало.

Использованная литература:

1. Проф. Шарль Сеньобос. Политическая история современной Европы, т. 1.
2. Е.В. Спекторский. Принципы Европейской России в XIX и XX веках. Любляна. 1936.
3. Н.К. Шильдер. Император Николай I, его жизнь и царствование, т. 1.
4. К.А. Военский. Николай I и Польша, "Исторический вестник", т. 92, 1903.
5. А.М. Белов. Иностранцы о России. "Исторический вестник", т. 136, 1914.
6. Записки графа Бенкендорфа. "Исторический вестник", т. 91, 1903.
7. В.А. Тимирязев. Воспоминания княгини Радзивилл. "Исторический вестник", т. 100, 1905.
8. А.С. Пушкин. Бородинская годовщина.
9. С.С. Татищев. Император Николай I и июльская монархия во Франции. "Исторический вестник", т. 30, 1887.
10. Ф.М. Достоевский. Дневник писателя. Ч. I. СПБ, изд. Маркса, 1895.
11. Н.В. Исаков. Венгерская кампания 1849 года. "Исторический вестник", т. 81, 1913.
12. Mйmoires, dokuments et йcrits laissйs par le prince de Meiternich publiйs par son fils. Vol. Ill-IV.
13. С.С. Татищев. Император Николай I и июльская монархия во Франции. "Исторический вестник", т. 30, 1887.
14. Lui Schneider. Aus meinem Leben.I-lII, Berlin, 1871.
15. Lui Schneider. Kalisch im September des Jahres 1835. Berlin, 1835. "Der Soldaten Freund".
16. История русских войн. Бесплатное приложение к журн. "Русский паломник" за 1915 г. Вып. 8-9.
17. Н.Г. Макаевский-Зубов. Кавказ и кавказские наместники. "Вестник Европы", кн. 2, 1906.
18. А.И. Зиссерман. Материалы для истории Кавказской войны. "Русский вестник", т. 101, октябрь 1872.
19. М.3. Русский памятник в Константинополе, ж. "Часовой", № 1 (610), январь-февраль 1978.
20. В. Стэд. Правда о России.
21. П.Н. Фирсов. Император Николай I и Александр II. "Исторический вестник", т. 110, 1907.
22. Палатин. Одесские события. "Русский вестник", т. 127, 1877.
23. Лев Жемчужников. Александр Егорович Бейдеман. "Вестник Европы", т. 1, февраль 1906.
24. Отрывки из мемуаров графа А. Ржевусского. "Исторический вестник", т. 82, 1913.
25. Письмо генерала В.А. Перовского к архиепископу Могилевскому Евсевию. Приложение к журналу "Русская старина".
26. Н. Соловьев. Скорбные листы Крымской кампании. "Русский вестник", т. 101, 1872.
27. Барон А. Жомини. Россия и Европа в эпоху Крымской войны.
28. Р. - К истории восточного вопроса. "Русский вестник", т. 127, 1877.
29. Беседа из книги генерала Богдановича "Восточная война 1853-1856 гг.", т. 1.
30. Von Grafen Prokisch-Osten. Mechmed-Ali, Vice-Konig von Egipten. Aus meinen Tagebuch 1826 - 1841.
31. А.С. Хомяков. Собрание сочинений, т. 1, изд. II. М., 1878.
32. Месяцеслов на 1853 год. С.-Петербург. Типогр. Императорской академии наук. Цензурой разрешено в 1852 г.
33. М.Г. Веселкова-Кильштет. Колычевская вотчина, ч. I. СПБ., 1912.
34. Бар. Б. Нольде. Юрий Самарин и его время. ИМКА-Пресс.
35. П. Гейсманс. Славянский вопрос в понимании русского добровольца 1876 г. Гл. IV. "Военный сборник", Ms 11, 1916.
36. Роман Дмовский. Германия, Россия и польский вопрос. Санкт-Петербург, 1909.

12

Глава 7. Общее заключение

18 февраля 1855 года скончался император Николай Павлович, а с ним ушла в историю Николаевская эпоха. В предыдущих главах мы обрисовали облик императора и в какой-то мере, на конкретных примерах, охарактеризовали его эпоху. Теперь пришла пора подвести конечные итоги и дать обшую оценку этой эпохе. Нам представляется верной и обстоятельной такой оценкой (и что важно - сторонней, стало быть объективной, беспристрастной) суждение англичанина Френсиса Скрайна.

Сравнивая два следующих одно за другим царствования и самих российских императоров - братьев Александра и Николая Павловичей,- он, естественно, прежде лает образ старшего брата и отмечает, что человечество в Наполеоновскую эпоху пыталось в лице императора Александра I найти жаждуемого мессию, которому предстояло примирить Европу и залечить, уврачевать обуянный безумием мир. Но, подчеркивает указанный автор, мир ошибся в Александре Павловиче, поскольку он оказался слишком женственным и слабым для этой цели и имел, к тому же, во многих отношениях недостойных советников, которые хотя и сумели войти в доверие к императору, но советы их были легковесными, неверными и, просто говоря, далеко не соответствовали высоте поставленных задач.

Далее Скрайн отмечает государственную мощь России, что и выдвинуло, по его мнению, Александра I на руководящую в мире роль. Следуя далее за жизнью Александра Павловича, автор отмечает непосильное для императора напряжение воли, громадную затрату энергии, физических и душевных сил и вследствие всего этого последующую реакцию, поведшую к упадку духа и сил. И, как результат последнего, император Александр I оказался вовлеченным в дебри мистицизма, появилось отталкивание от реального бытия и из-за этого сдача государственных дел своим, как автор уже отметил, недостойным и недалеким советникам, вовсе невежественным в деле управления государством, да еще таким громадным, как Россия.

Такова общая характеристика царствования императора Александра Павловича, Далее Ф. Скрайн переходит к следующему царствованию и дает личную характеристику Николаю Павловичу и его характеристику как Государя.

Николай Павлович, как его рисует Френсис Скрайн. был правдивым, ненавидевшим ложь и неправду, как и лесть, преданным долгу до самозабвения, основательным (thorough), с большим и добрым сердцем, проявившим себя бесстрашным и грозным оплотом против европейской революции, подавившим возмущение поляков, спасшим Австрию от распадения. И далее автор подчеркивает, что все эти качества императора Николая Павловича признавала Европа и величала его "рыцарем духа". Нам думается, хотя европейские политики и признавали его таковым, но, как мы уже отмечали, будучи сами противного типа, боялись и ненавидели этого русского рыцаря. Ведь в Европе забыли эпоху рыцарей и вечным им укором остался памятник испанскому "бедному рыцарю", поставленный в Мадриде.

Как пишет Скрайн, император Николай I, служил отчизне благородно, бескорыстно, беззаветно, с силой, примеров которой не знает история. Но, как утверждает указанный автор, стремление русского императора втиснуть существующий порядок вещей в стереотипные формы, несмотря на железную волю императора Николая I, не удалось, поскольку это нарушило естественный закон развития общества. Однако, подчеркивает Скрайн, реакционное царствование императора Николая I "явилось плодотворною поправкой к коренной ошибке, происходившей еще из времен до Петра Великого, в стремлении денационализировать Россию учреждениями, установлениями и бытом, привитыми извне. По смерти Николая Павловича, когда улеглись страсти, даже наиболее ожесточенные враги императора Николая I должны были признать, что его суровая политика вселила в народ и племена, принадлежащие к империи, сознание братского единения и бодрой веры в мощь России, что явилось предпосылкой к великому будущему".

И Френсис Скрайн отмечает, что российские подданные должны были по справедливости воссоздать в своей памяти стойкий, правдивый, приверженный отечеству и беспощадный к себе образ Государя, ценившего людей исключительно по личным достоинствам, образцового супруга, отца и друга. (Fr. Scrine. The expansion of Russia (1815-1900). Nr. 11 of the Cambridge historical series).

И действительно, широкие народные круги Государя Николая Павловича боготворили - для них он был настоящий русский царь. Любовь и уважение неразделимы, а уважать Николая Павловича было за что, начиная со справедливости, которую никто и никак не может отнять от него. А ведь справедливость для русского человека прежде всего, это самое дорогое, самое важное. Уважали и любили Николая Павловича за его простоту, за его доступность, за человечность, за его любовь к своему народу, за стремление улучшить жизнь своих подданных. Нельзя исключить и гордость русского человека за своего батюшку-царя, которого в Европе боятся, но и уважают, которому наступить на ногу остерегаются.

Но перейдем к фактам, к деловой оценке царствования императора Николая I. В стране установлен порядок, проведено упорядочение законодательства - составлен М.М. Сперанским Свод законов Российской империи, основа для устранения взяточничества, ликвидации своенравного толкования законов судьями, основа устранения судейских фокусов и комбинаций, а также прижигания ими простых людей.

Кроме того,- широкое развертывание просветительных учреждений: академий, институтов, университетов, средних и народных учебных заведений, а также распространение сети женского образования.

Широкое поощрение таланта, развитие журналистики, книгоиздательства, литературы, искусств.

Реформы в отношении государственных крестьян и подготовительные мероприятия к общекрестьянской реформе - ликвидации крепостного права. Устранение зла - в виде военных поселений, иначе говоря, ликвидация аракчеевщины.

Экономическое оздоровление страны и прежде всего государственных финансов. Не забудем, что царствование Екатерины Великой оставило потомству долг в двести восемьдесят миллионов рублей; увеличился дефицит и в царствование Александра I, вследствие войн. При Николае Павловиче же введена строжайшая экономия: в каждом ведомстве были созданы особые комиссии по сокращению расходов, причем эти комиссии как проектировали методы сокращения их, так и контролировали их осуществление. В результате в период 1823 - 1831 годов никаких дефицитов по государственным росписям не имелось. Приведем пример сокращения расходов по военному ведомству, когда сократили расходы против росписи на пятнадцать миллионов рублей, и по морскому министерству на 4,87 миллионов рублей.

Вообще надо сказать, что финансовая политика строилась на принципе народного благосостояния. Таможенная политика придерживалась умеренного протекционизма, национальной независимости, чтобы защитить развитие русского народного хозяйства, а вместе с тем, не допустить застоя русской промышленности, заставляя угрозой иностранной конкуренции совершенствовать свое производство. Таможенные налоги допускались лишь на предметы роскоши.

В результате всех этих мер русский рубль и русские ценные бумаги поднялись на заграничном рынке и держались твердо на этом достигнутом уровне.

При Николае Павловиче началось усиленное строительство магистральных шоссейных дорог, а также железных дорог, из которых главная Петербург-Москва.

Для развития промышленности и торговли уже в 1826 году был учрежден так называемый Мануфактурный совет с участием фабрикантов. Этот Совет обсуждал важнейшие законопроекты и административные меры, относящиеся к промышленности и торговле.

Для убедительности приведем некоторые данные развития нашей промышленности за время царствования Николая Павловича; так, в 1825 году число фабрик было 5261, с числом рабочих в них - 210568 человек, а в 1855 г., соответственно,- 10000, с числом рабочих - 500000 человек. (П.И. Лященко. История народного хозяйства СССР. Том II - Капитализм. Госиздат политической литературы. 1952.)

Металлургия в России развивалась на Урале, снабжавшем английский рынок, и по выплавке железа Россия в середине XIX в. стояла на первом месте в Европе, а хлопкопрядильная промышленность в России производила пряжи больше, чем германская. (Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. Кембридж. Масс. 1980. Перевод с английского В. Козловского.)

Перейдем к национальным и политическим темам, к достижениям в этих областях государственной жизни России. И прежде всего отметим замирение Кавказа и приобретение новых областей Средней Азии, ликвидацию в этих краях рабства, прекращение разбойничьих набегов, заложничеств, продажи в мусульманские страны похищенных девушек и мальчиков, устранение беззакония ханов и князьков, а также беков и их ставленников на местах, а главное - прекращение угнетения ими широких слоев населения в этих краях. И также - включение этих краев в экономическое и культурное развитие. И в духовной жизни в царствование Николая I имелись большие успехи, как видно из книги "Царские коронации в России", Николай Павлович смог внушить к себе такое доверие, как помазанник Божий, что 12/III 1839 г. греко-униатские епископы подали прошение об уничтожении унии и возвращении их в лоно русской православной церкви.

Таковы достижения, такова политика внутри страны, посмотрим и на внешнюю политику в западных наших областях, где главным было ликвидировать польский мятеж и приобщить поляков к общей жизни. В предыдущей главе мы подробно рассмотрели эти проблемы и потому не станем повторяться.

В целом же, говоря о царствовании Николая Павловича, отметим, что в этот период заложена правовая, культурно-просветительная, социальная и экономическая базы, политико-экономический фундамент, без которых невозможны были бы великие преобразования, совершенные его сыном, царем-Освободителем Александром Николаевичем. Можно также сказать, что Николаевская эпоха стала также основой к развитию и созреванию народной жизни России, когда страна стала перерастать в более сложный комплекс - в российскую нацию.

Но, разумеется, нельзя не заметить, что в последние годы царствования Николая Павловича, под влиянием внешних и внутренних событий, прежняя уверенность его стала ослабевать, что вызывало порой нерешительность в действиях.

Крушение Нидерландской монархии, где королевой была сестра Николая Павловича Анна Павловна, а также февральская революция во Франции, низвергшая монархию Луи-Филиппа, революционные движения в 1848 году в Германии, Австрии, Венгрии, Румынии, Ирландии и других странах Европы, а также крестьянские бунты, в связи с холерой, тяжелые воспоминания и переживания 14 декабря 1825 года, июльское восстание поляков в 1830 году - всё это поколебало веру Николая Павловича в его идеалы, разрушило фундамент его мировоззрения. Можно сказать поэтому, что император Николай I "потерял себя" и не смог найти новых, иных, до сих пор чуждых ему, путей. А когда возникла Крымская кампания, то само её возникновение, неблагодарность и Турции, и Австрии лишили его былой энергии и непреклонной воли, и, возможно, как и его предшественник - царственный брат Александр,- он заболел не столько физически, сколько духом, что подорвало его здоровье и определило раннюю его кончину. И, пожалуй, как и его старший брат, он стал искать этой кончины - на Крещенский парад, в связи с Иорданью, он пошел в сильный мороз в одном мундире на Неву и простоял всю крещенскую службу, вследствие чего простудился, а затем, не оправившись, несмотря на протесты врачей, вышел провожать полки, отправляющиеся в Крым.

Но, разумеется, даже такой гигант воли, мысли, энергии, как император Николай I,- всё же человек, и ему, как и его ближайшим сотрудникам, свойственны слабости, присущие и простым смертным. К тому же лесть, ложь, утаенная правда часто лишали императора возможности своевременных и правильных решений.

Приведем для иллюстрации беседу Николая Павловича с М.А. Паткуль, супругой совоспитанника цесаревича Александра Николаевича, когда, услышав от нее искренние слова, Государь сказал:

- Это несчастье, что все боятся говорить мне правду и никто не думает о том, насколько облегчили бы мне тяжесть царствования, если бы всегда говорили правду. (К.Г. - Памяти М.А. Паткуль. "Исторический вестник", т. 84, 1901.)

А баронесса М.П. Фредерикс записала в своем дневнике:

"Если бы император Николай I был окружен такими же честными людьми, как он сам, искренне преданными своему отечеству и делу, то величественное царствование его не затмилось бы к концу тем грустным и тяжелым событием, которое его преждевременно свело в могилу. Но, увы, таких честных и благородных людей, забывающих себя ради пользы отечеству, мало родится на Руси; их всё ищут, ожидают, но тщетно..." (Воспоминания баронессы М.П. Фредерикс. "Исторический вестник", т. 71, 1898).

Настоящая констатация баронессы Фредерикс особенно ценна, и прежде всего тем, что кому-кому, а уж человеку, всю свою жизнь жившему при царском Дворе, было доподлинно известно окружение императора, и она-то лучше всех могла дать истинную характеристику сановным людям. Кроме того, её показания тем ценны для нас, что они созвучны приведенному нами выводу относительно преждевременной кончины Николая Павловича.

И всё же, как отмечает И.А. Ильин, "надо признать, что весь XVIII век в истории России прошел под знаком борьбы честолюбивых и властолюбивых вельмож и дворян за выгодное им престолонаследие... и только при Николае I власть Государя упрочилась настолько, что "мнение меньшинства" могло быть утверждено его сыном и великие реформы шестидесятых годов могли быть проведены в жизнь" (И.А. Ильин. О монархии. Гл. VII).

Заметим также, что Николай Павлович родился в тяжелое, мятежное время, время легкомысленных, не умеющих смотреть дальше своего носа людей, когда, вследствие этого, управление обширным государством среди бушующего жизненного моря требовало крепких нервов, физических и духовных сил, а к тому же и благосклонности Фортуны, а последнего и не наблюдалось.

Не говоря уже о нечестности, отсутствии благородства и порядочности европейских партнеров, вспомним холеру, впервые посетившую Россию (а тогда средств борьбы с нею еще не знали), и во время этой эпидемии или сразу же после нее пришлось пережить неурожай и принимать для спасения населения экстраординарные меры, в том числе беспошлинный ввоз хлебов из заграницы, приостановление сбора податей и рекрутских наборов, проводить закупку семян, отпуск зерна из государственных резервов по заниженным ценам, и, как следствие всего этого,- непредвиденно большие затраты из государственного бюджета и сокращение расходов на оборону страны.

Холера принесла горе и непосредственно императорской семье: она унесла брата Николая Павловича - Константина.

Неблагосклонность Фортуны сказалась даже и в пожаре, охватившем Зимний дворец. Но, правда, этот пожар вызвал народное сочувствие Государю. Так, например, в дворцовом саду затем нашли мешок с пятьюстами рублей в мелких монетах и запиской, что эти деньги собраны крестьянами одной деревни с целью помощи Государю при восстановлении дворца, что их скромный дар - взаимосочувствие и взаимопомощь. (Факт приведен А.Я. Бутковской в "Историческом вестнике" за декабрь 1884 года. т. 18.)

Но, конечно, наибольшим несчастьем, отразившимся на физическом состоянии Николая Павловича, была Крымская война, в которой гибли, героически сопротивляясь, защитники Севастополя.

Касаясь вопроса о проигрыше Крымской войны, хочется сравнить его с другим печальным фактом из нашей истории - с русско-японской войной. Севастопольская кампания велась против коалиции, Японская - лишь против Японии. В обеих войнах театром действий были удаленные окраины: в обоих случаях невыгодные условия связи с действующей армией. С Крымом не было сообщения не только железной дорогой, но не было даже шоссейных дорог из Центральной России; во втором случае - Дальний Восток уже был связан, правда, еще не вполне законченной (если считать по требованиям эксплуатации) и необыкновенно растянутой, линией. В Крыму коалиция высадила 62000 войск, причем, когда Сардиния включилась в войну, она еще выслала 15000 человек; у Меншикова же в Крыму было всего 33 600 человек. Попытки десанта на других пунктах Черноморского побережья России, на Балтийском море и на Дальнем Востоке противникам не удались, они были отбиты русскими войсками. В Японскую же войну японцам удался десант у Порт-Артура, а затем и на Ляодунском полуострове, в Южной Манчжурии.

Севастополь пал лишь на 349-й день, отбиваясь от превосходящих сил коалиции, притом проявив героизм, составивший лучшую страницу русской военной истории; Порт-Артур был позорно сдан, можно даже сказать, предательски сдан Стесселем, вопреки достаточному наличию средств защиты крепости. В Севастопольскую кампанию выделились талантливые военачальники, в Японскую, увы, таких, как Корнилов, Нахимов, Тотлебен, не оказалось. Понятно, что в Японскую войну были и значительно большие потери: а именно 400 тысяч убитыми, ранеными и больными,- в то время как в Крымскую войну наши потери выражались в 12%.

Но в обоих случаях можно отметить: урок пошел на пользу: военные реформы, перевооружение современными средствами воины, повышение квалификации офицерских кадров и в особенности офицеров генерального штаба подняли российские военные силы на должную высоту.

Говорят, несчастье, если не к счастью, то хороший урок на будущее. Так мыслит и англичанин Френсис Скрайн, ранее нами уже цитированный. Он показывает на примере несчастных эпизодов из истории Западной Европы, как эти несчастья послужили дальнейшему благополучию данных европейских стран. Но Скрайн не ограничился констатацией данного исторического закона, а выразил уверенность, что и Крымская неудача послужит на пользу России. (Fr. Skrine. The expansion of Russia (1815 - 1900). № 11 of the Cambridge historical series.)

И в заключение нашего скромного труда об императоре Николае Павловиче приведем кое-что весьма существенное и характерное для него из его завещания сыновьям:

"Я был человек со всеми слабостями, коим люди подвержены, старался исправляться в том, что знал за собой худого, в ином успевал, в другом нет, прошу искренне меня простить".

Это признание и обращение - далеко не только к сыновьям Николая Павловича, но, полагаем, ко всему русскому народу, который он любил и для которого он не жалел своих данных ему Богом сил и талантов.

В конце завещания находим предсмертные слова доброго христианина:

"Благодарю всех, любивших меня, прощаю всем ненавидящим, прошу всех, кого мог неумышленно огорчить, меня простить".

А на докладе министра иностранных дел император, передавая его сыну, Наследнику-Цесаревичу Александру,- написал: "Дай Бог, чтоб удалось мне сдать тебе Россию такой, какою я стремился её оставить - сильной, самостоятельной, добродеющей: нам добро - никому зло".

Последние эти четыре слова и были символом веры Николая Павловича.

И, надо сказать, народ сохранил вечную память о Николае Павловиче, воздвигнув ему памятник на Исаакиевской площади. Но почему именно на ней? Здесь всё как бы дышит императором Николаем I. Исаакиевская площадь сливается с Сенатской, где произошло печальное событие 14 декабря 1825 года; здесь гордость и краса северной столицы - Исаакиевский собор, строившийся в течение царствования Николая I (сорок лет); здесь Мариинский дворец, построенный в 1839 - 1844 годы для высшего управительного органа страны - Государственного Совета; здесь два здания Министерства государственных имуществ, построенных в 1844 - 1853 годы; здесь здание Военного министерства, перед которым, как в "Медном всаднике" написал А.С. Пушкин:

С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые...

Стоят, как бы охраняя памятник Николаю Павловичу.

Здесь воплощенная в камень Николаевская эпоха, и в центре всего на высоком пьедестале красивый силуэт царственного всадника. Памятник этот сооружен по проекту О. Монферрана. Однако в нем также творчество П.К. Клодта, Н.А. Рамазанова и Р.К. Залемана, из которых первый (Клодт) создал модель в полную величину скульптуры всадника, второй - барельефы "14 декабря 1825 года", "Император Николай I на Сенной площади" и "Открытие Веребьинского моста на железной дороге Петербург- Москва в 1851 году"; третий (Залеман) создал барельеф "Подписание Сперанским Свода законов", а также аллегорические женские скульптуры.

Два царствования, два красивых памятника по соседству, не один, а уже два "Медных всадника" охраняют страну и столицу России.

Послесловие

Николай Бердяев в главе I своего труда "Смысл истории" ставит вопрос об осмыслении истории, осмыслении исторического процесса и, собственно, философии истории. Он пишет:

"Я думаю, что не может быть особенных споров о том, что не только Россия, но и вся Европа и весь мир вступают в катастрофический период своего развития. Мы живем во времена грандиозного исторического перелома. Началась какая-то новая историческая эпоха. Весь темп исторического развития существенно меняется. Он не таков, каким был до начала мировой войны и последовавших за мировой войной русской и европейской революцией - он существенно иной. И темп не может быть назван иначе, как катастрофический. Открылись вулканические источники в исторической подпочве. Всё заколебалось и у нас получается впечатление особенно интенсивного, особенно острого движения "исторического". Я думаю, что это острое чувство особенно важно для того, чтобы мысль человеческая и сознание человеческое обратилось к пересмотру основных вопросов философии истории, к попыткам построить по-новому философию истории. Мы вступаем в эпоху, когда к этим проблемам будет обращено сознание человеческое более, чем оно было обращено до сих пор..." (Николай Бердяев. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. Париж, ИМКА-ПРЕСС).

Читая только что приведенные мысли Николая Бердяева и вспоминая нами написанное о Николаевской эпохе, невольно устремляешься в философию истории, куда и зовет наш русский философ.

Николай Бердяев отмечает вступление в мир новой эпохи, катастрофической, и, глубже вдумываясь, хочется сказать о том, что этот перелом, стремление человечества к катастрофе, началось, пожалуй, уже в Николаевскую эпоху: французская революция 1848 года и революционные движения в других странах Европы. Ломка, порой катастрофического порядка, происходила уже тогда, вулканические сдвиги, подобные геологическим отталкиваниям и сталкиваниям, действительно происходили в ту, Николаевскую, эпоху: бонапартизм, охвативший всю Европу, вовлекший страны Европы, волей или неволей, в наполеоновский авантюризм, поход "двунадесяти языков" на Россию, и затем антитезис - поход России и многих стран, было примкнувших к Наполеону, против него, во Францию. Чем не катастрофические судьбы, то одних, то других. Попытка русского императора Николая I сдержать революционные взрывы и не допустить их в Россию, и снова антитезис: неблагодарная Европа опять ополчилась на Россию,- произошла Крымская война.

Как геологические катастрофы трудно предвидеть, а тем более устранить, так и у исторических катастроф есть неведомый закон, и их приложение, размеры и место приложения - та же терра инкогнита, и нахождение средств предупреждения не даны человеку.

Да и в европейской мысли, в творчестве, в самой философии происходили катастрофические сдвиги. Как пишет, цитируя Киреевского, С.А. Левицкий, "господство рассудка над интуицией и верой привело к тому, что "развилась сперва схоластическая философия внутри веры, потом реформация в вере, и, наконец, в последнее время - философия вне и против веры". Поэтому западная цивилизация становится безбожной и материалистической, что грозит ей духовной гибелью" (С.А. Левицкий. Очерки по истории русской философской и общественной мысли. "Посев", 1968).

Однако продолжим тему о катастрофических сдвигах в философии. Действительно, то Богочеловек определял философию, как и всю жизнь, то появился "сверхчеловек" Ницше, или, как его назвал Достоевский, "человекобог". Затем произошло свержение последнего с пьедестала и стирание человеческой личности; (наконец, всё завершилось идолизацией "коллектива", и, как показывает Достоевский в Инквизиторе,- господством духа небытия и самоуничтожения ("Братья Карамазовы").

Мы затронули лишь общий аспект философии истории, а другим, именно - сравнением Николаевской эпохи с настоящей, займемся теперь. Наше сравнение, полагаем, законно, как законна повторяемость вулканических извержений. Ведь и в истории человечества происходят через те или иные промежутки исторического времени повторяющиеся катастрофы. Это ясно, и мы уже этой стороны философии истории фактически коснулись в нашем труде, но здесь мы намерены поставить определенный акцент на отличии в характере этих двух эпох: если в Николаевскую эпоху обстановка (исторические, что ли, сдвиги) менялась и сменялась одна другой, и если не по дням и часам, то всё же, порой, по месяцам,- то в настоящую эпоху такой смены мы не наблюдаем: теперь историческая обстановка со всей ясностью выявила разделение мира на две части - на свободную и поработившую человека, на часть мира, который называют коммунистическим.

В начале нашего исторического изложения и исторического анализа,- в нашем замечании "От автора" - мы сказали, что наша цель дать правдивый портрет императора Николая Павловича. Думаем, что читатель, склонный к философским размышлениям, в плане постановки Николаем Бердяевым осмысления исторического процесса, может использовать изложенный нами материал и в этом смысле.

Февраль 1978 г.
Франкфурт-на-Майне
М. Залевский

Использованная литература к Главе седьмой и Послесловию:

1. Fr.Skrine. The expansion of Russia (1815 -1900). Nr. 11 of the Cambridge historical series.
2. П.И. Лященко. История народного хозяйства СССР. Том II. Госиздат политической лилитературы. 1952.
3. К.Г. - Памяти М.А. Паткуль. "Исторический вестник", Т. 84, 1901.
4. Из "Воспоминаний баронессы М.П. Фредерикс". "Исторический вестник".
5. А.Я. Бутковская. Рассказы бабушки. "Исторический вестник", декабрь 1884
6. Николай Бердяев. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. ИМКА-ПРЕСС. Париж.
7. М. Залевкий (А. Самойлов).. Исторический опыт и некоторые размышления. 1812-1862. "Посев", № 25, 24/VI 1962.
8. Царские коронации в России.
9. И.А. Ильин. О монархии. Гл. VII.
10. Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. Кембридж, Масс. 1980. Перевод с английского В. Козловского.

Библиографический указатель:

В данной библиографии, приведенной в алфавитном порядке, мы указываем как номера глав, так и порядковые номера в поглавном перечне источников, расположенных в порядке использования их в тексте главы. Таким образом, тот, кому понадобится по библиографии просмотреть то или иное свидетельство дословно, может пользоваться как общей алфавитной, так и поглавной библиографией.

1. Николай Агнивцев. Сборник стихов "Блистательный Санкт-Петербург". Лондон,1968. 4-34
2. К. Аксаков. Записка "О внутреннем состоянии России". Полное собрание сочинений под ред. И. С. Аксакова. 1861-1880. 4-23
3. Проф. Архангельский. Очерки по истории земельного строя в России. Казань. 5-26
4. Архив опеки Пушкина. Летопись Государственного литературного музея. 4-18
5. В. Безобразов. Война и революция. "Русский вестник", т. 101, 1872. 3-36
6. А.М. Белов. Иностранцы о России. "Исторический вестник", т. 136, 1914. 3-6, 6-5
7. А.П. Беляев. Воспоминания о пережитом и перечувствованном. "Русская старина". 2-12
8. Гр. Бенкендорф. Записки. "Исторический вестник", т. 91, 1903. 1-29, 6-6, 4-16
9. Гр. Бенкендорф. Записки о путешествии императора Николая I. 5-13
10. Николай Бердяев. Русская идея. ИМКА-Пресс. Париж. 4-22
11. Николай Бердяев. Смысл истории. ИМКА-Пресс. Париж. 7-7
12. Генерал Богданович. Восточная война 1853-1856, т. I. 6-29
13. А.К. Бородин. Из писем и показаний декабристов. СПБ, 1906. 5-24
14. И.А. Бороздин. Упразднение двух автономий. "Исторический вестник", т. 20, 1885. 3-34
15. А.Я. Бутковская. Рассказы бабушки. "Исторический вестник", т. 18, 1884. Введ.-5, 1-20, 3-13, 7-5, 5-9
16. А.А. Верещагин. Памяти прошлого. 5-1
17. М. Г. Веселькова-Кильштет. Колычевская вотчина. Ч. I. СПБ, 1912. 6-33
18. "Военный сборник", № 11, ноябрь 1916. 1-33
19. К.А. Военский. Николай I и Польша. "Исторический вестник", т. 92, апрель 1903. 6-4
20. То же, т. 92, май 1903. 6-4
21. Воспоминания военного врача. "Исторический вестник" 3-14
22. А.Н. Вульф. Из дневников. Сборник "Пушкин в воспоминаниях современников". Гос. изд. худ. литературы. 1950. 4-12
23. Б.П. Вышеславцев. Кризис индустриальной культуры. Изд. им. Чехова. Нью-Йорк. Введ. - 8
24. Кн. П.П. Вяземский. Письмо к А.С. Пушкину от 22 ноября 1827. Архив опеки Пушкина. Летопись Государственного литературного музея. 4-19
25. К.Г. Памяти М. А. Паткуль. "Исторический вестник", т. 84, 1901. 7-3
26. Е.И. Раевская. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 74, 1898. 1-38
27. П. Гейсманс. Славянский вопрос в понимании русского добровольца 1876 г. Гл. IV. "Военный сборник", № 11, 1976 6-35
28. А.И. Герцен. Былое и думы. 3-8, 5-27
29. А.И. Герцен. На краю нравственной гибели. 4-25
30. А.И. Герцен. О развитии революционных идей в России. СПБ, 1907. 2-18
31. А.И. Герцен. Письма к старому товарищу. 4-58
32. А.И. Герцен. Письмо к Тургеневу. 1857. 4-26
33. А.И. Герцен. Русский заговор. 2-19
34. Сергей Гессен. Декабристы перед судом истории. Л.-М., 1926. 2-11
35. Ф. Н. Глинка. Удаление А.С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 году. Сборник "Пушкин в воспоминаниях современников". Гос. изд. художественной литературы, 1950. 4-9
36. Государственный архив 1В № 11, 55-58. Кн. под ред. А.К. Бородина "Из писем и показаний декабристов. Критика современного состояния России и планы будущего её устройства". СПБ, 1906. 2-25
37. А.С. Грибоедов. Из начатой трагедии "Родалист и Зенобия". 2-22
38. А.Ф. Гримм. Русская императрица Александра Федоровна. Лейпциг, 1886. 2-35
39. Роман Дмовский. Германия, Россия и польский вопрос. Санкт-Петербург. 1909. 6-36
40. Ф.М. Достоевский. Дневник писателя, т. I. СПБ. Изд. Маркса, 1895. Введ.-З, 3-21,4-29,6-10
41. Ф.М. Достоевский. Дневник писателя, т. I, кн. II, СПБ, 1895 6-10
42. Ф.М. Достоевский. Из черновиков к "Бесам". 2-17
43. Ф.М. Достоевский. К Майкову. 4-29
44. А.Е. Евгеньев. Журнальное страстотерпство. "Исторический вестник", т. 118,1909. 3-23
45. И. Егер. Всеобщая история. 2-16
46. В.В. Ельяшевич. История права поземельной собственности. Париж, 1948 - 1951. 5-27
47. Александр Жемчужников. Подымовское дело. "Русский архив", кн. II, 1881. 1-15
48. Лев Жемчужников. Александр Егорович Бейдеман. "Вестник Европы", т. I, февраль 1906. 6-23
49. Воспоминания Жерве. "Исторический вестник", т. 73, 1898. 1-28
50. Барон А. Жомини. Россия и Европа в эпоху Крымской войны. 6-27
51. В.А. Жуковский. Письмо к Пушкину от второй половины сентября 1825 года. 4-13
52. Ив. Забелин. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. Москва. 1883. "Исторический вестник", т. 15, 1883. Введ.-4, 3-31
53. М.3. Русский памятник в Константинополе. "Часовой", № 1, 1978. Январь-февраль . 6-19
54. М. Залевский (А. Самойлов). Исторический опыт и некоторые размышления. 1812-1862. "Посев", № 25, 24/VI, 1962. 7-8
55. М. Залевский. Экономическая политика в сельском хозяйстве. Сборник "Экономическая политика Свободной России", изд. Социально-Экономического семинара под ред. М. Залевского. Разд. В, гл. 2. 5-29
56. Ив. Захарьин. Дружба Жуковского с Перовским. "Вестник Европы", апрель 1901. 1-7
57. А.И. Зиссерман. Материалы для истории Кавказской войны. "Русский вестник", т. 101, октябрь 1872. 6-18
58. Р.М. Зотов.Записки, т.65,1896. 2-5
59. В.Р. Зотов. Из воспоминаний. "Исторический вестник", т. 40, 1890. 3-10
60. В.Р. Зотов. Цензор и профессор. "Исторический вестник", т. 54, 1893. 5-3
61. И.А. Ильин. О монархии, гл. VII. 7-10
62. Кн. Николай Имеретинский. Пажеский корпус. "Русский вестник", т. 191, 1887. 1-6,27
63. Н.В. Исаков. Венгерская кампания 1849 года. "Исторический вестник", т. 81, 1913. 6-11
64. "Исторический вестник", т. 36, 1889. 1-19
65. "Исторический вестник", т. 40, 1890. 5-16
66. История русских войн. Бесплатное приложение к журн. "Русский паломник", 1915.Bbin.8-9. 6-16
67. Н. О. К. Сын Декабриста. "Исторический вестник", т. 125, 1911. 2-24
68. М.Г. Казаринов. Император Николай 1 и Наталия Пушкина. Сборник "А.С. Пушкин и его эпоха", изд. "Иллюстрированная Россия", 1937. 3-19
69. М.Ф. Каменская. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 56, 1894. 4-8
70. А.М. Каратыгина. Воспоминания. "Русский вестник", т. 152, 1881. 4-7
71. П.А. Каратыгин. Записная книжка. 4-33
72. П.П. Каратыгин. Из записной книжки П.А. Каратыгина. "Исторический вестник". 3-12
73. П.Е. Ковалевский. Исторический путь России. Париж, 1949. Ввел.-7
74. Марион Коваль. "Известия", № 234. 3-1
75. А.Ф. Кони. На жизненном пути. Ч. 1. Ревель-Верлин. 5-23
76. Корнилов. История России от Смутного времени до наших дней. Изд. "Иллюстрированная Россия". 5-25
77. Бар. М. Корф. Восшествие на престол императора Николая 1. СПБ, 1857. 2-34
78. Бар. М. Корф. Материалы и черты к биографии императора Николая I. Сборник Императорского Российского исторического общества, т. 98. 1-32
79. Н.А. Крылов. Кадеты сороковых годов. "Исторический вестник", т. 18, 1884. 1-21
80. Я.И. Костенецкий. Рассказы о Николае I. "Исторический вестник", т. 12, 1883. 1-22,5-11
81. Д.А. Кропотов. Жизнь М. Н. Муравьева. СПБ, 1874. 2-8
82. А.И. Куприн. Олеся. 3-33
83. Из воспоминаний кавалера Кюсси. "Исторический вестник", т. 68, 1896. 1-26
84. М.С. Лалаев. Исторический очерк "Император Николай I - зиждитель русской школы". СПБ, 1896. 4-1
85. М.Ю. Лермонтов. Сочинения. 6-4
86. Н. Лесков. Блоха. 1-24
87. И. Любарский. Варшавский дневник. "Исторический вестник", т. 54,1893. 3-11
88. Н. Любимов. Михаил Никифорович Катков. "Русский вестник", т. 194, 1888. 4-6
89. П.И. Лященко. История народного хозяйства СССР, т. II. Госиздат политической литературы, 1952. 7-2
90. М. - Павел Андреевич Федотов. "Исторический вестник", т. 54, 1893. 4-40
91. Н.Г. Макиевский-Зубов. Кавказ и кавказские наместники. "Вестник Европы", т. I, 1906. 4-5
92. То же, т. 2. 6-17
93. В.А. Маклаков. Воспоминания (Власть и общественность на закате Старой России). 5-22
94. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. VI. 3-38
95. Месяцослов в 1853 году. СПБ. 4-2, 7-44
96. И.В. Мещанинов. Памяти принца П.Г. Ольденбургского. "Исторический вестник", т.129,1912. 4-39
97. П.В. Митурич. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 33, 1888. 1-4, 2-29, 5-15
98. Д. Менделеев. К познанию России. Изд. Миловида, Мюнхен. 3-20
99. Граф Мариоль. Записки. "Исторический вестник", т. 67, 1896. 1-27, 2-1
100. То же, т. 117, 1909. 3-17
101. А.И. Михайловский-Данилевский. "Исторический вестник", т. 49, 1892 5-8
102. Н.К. Михайловский. Литературные воспоминания, тт. I и III. 4-28
103. В.С. Мышецкий. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 66, 1896. 3-1б
104. Ольга Н. Из воспоминаний. "Русский вестник", т. 191, 1887. 4-36
105. В.И. Назимский. Крушение Великой России и Дома Романовых. Париж, 1930. 3-15
106. "Наказ" имп. Екатерины II. 4-38
107. Н.А. Некрасов. Княгиня Трубецкая. 2-20
108. М. Николаевич. Историческая объективность или некоторые исторические параллели. Изд. "Эхо", 1948. 4-37
109. М. Николаевич. Крестьянский вопрос в России в эпоху императора Николая I. "Эхо", № 17, 14/IX 1946. 5-28
110. Барон Б.Э. Нольде. Юрий Самарин и его время. ИМКА-Пресс. 3-7, 6-34
111. С.С. Окрец. Воспоминания. 1-23
112. М.И. Осипова. Рассказы о Пушкине. Сборник "Пушкин в воспоминаниях современников". Госиздат художественной литературы. 1950. 4-11
113. В. К. П. - Исторические силуэты. "Исторический вестник", т. 44, 1891. 5-2
114. Тоже, т. 45, 1891.
115. Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. Кембридж. Масс. 1980. Перевод с английского В. Козловского. 7-11
116. Палатин. Одесские события. "Русский вестник", т. 127, 1877. 6-22
117. М.А. Паткуль. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 87, 1902. 1-18, 3-2
118. То же, т.88,1902. 1-11
119. В.А. Перовский. Письмо к архиепископу Могилевскому Евсевию. Приложение к журн. "Русская старина". 6-25
120. Петербургский старожил. К истории 14 декабря 1825 года. "Исторический вестник", т. 95, 1904 2-7
121. П.А. Плетнев. Стихотворение Дельвигу. 5-30
122. Н.А. Полевой. "Московский телеграф". 3-28
123. В.Д. Поремский. Что такое народ? "Посев", август 1977. 2-14
124. А.С. Пушкин. Бородинская годовщина. 6-8
125. А.С. Пушкин. Вольность. 3-25
126. А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Сборник. Гос. изд. художественной литературы, 1950. 3-30
127. Из рукописей Пушкина. "Русский архив", кн. II, 1881. 3-32
128. А.С. Пушкин. К друзьям. 2-27
129. А.С. Пушкин. Медный всадник. 2-30
130. А.С. Пушкин. Noel (Сказки). 3-24
131. А.С. Пушкин. Евгений Онегин. 3-18
132. Сочинения Пушкина. 4-14
133. Р. - К истории Восточного вопроса. "Русский вестник", т. 127, 1877. 6-28
134. Е.И. Раевская. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 74, 1898. 1-3
135. А.А. Раевский. Законодательство Наполеона III о печати. Томск, 1904. 3-29
136. Граф А. Ржевусский. Отрывки из мемуаров. "Исторический вестник", т. 82, 1913 6-24
137. С.В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802-1902. СПБ. 1902. 3-26
138. Д. Ротштейн-Смейский. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 36, 1889. 1-12
139. В. Е. Рудаков. Последние дни цензуры. "Исторический вестник", т. 125, 1911. 3-27
140. А. Самойлов. О восстании декабристов. "Эхо", № 2 (55) от 15/1 1948. 2-31
141. Проф. Шарль Сеньобос. Политическая история современной Европы, т. I. 3-37,6-1
142. Н.Н. Сергиевский. Чертова кукла. "Исторический вестник", т. 129, 1912. 5-10
143. А.Н. Сиротин. Князь А.И. Одоевский. "Исторический вестник", т. 12, 1883.
144. С.В. Скалон. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 45, 1891. 2-13
145. А.О. Смирнова. Записки. Сборник "Пушкин в воспоминаниях современников". Госиздат художественной литературы, 1950. 4-17
146. А.И. Соколова. Встречи и знакомства. "Исторический вестник", т. 123, 1911.
147. М.К. Соколовский. К характеристике Николая Первого. "Исторический вестник", т. 113, 1908. 5-14
148. Н. Соловьев. Скорбные листы Крымской кампании. "Русский вестник", т. 101, 1872. 6-26
149. Е.В. Спекторский. Принципы Европейской России в XIX и XX веках. Любляна, 1936. 6-2
150. И.В. Сталин. О задачах хозяйственников. Вопросы ленинизма. Ввел.-2
151. В. Стэд. Правда о России. 7-20
152. Е.В. Сухонин. Из воспоминаний измайловца. "Исторический вестник", т. 69, 1897. 1-9
153. Тоже, т. 68, 1897. 1-30
154. Н. Тальберг. Кончина императора. 1-31
155. С.С. Татищев. Император Николай I и июльская монархия во Франции. "Исторический вестник", т. 30, 1887. 6-13
156. И. Телешев. Император Николай I в Курске. "Исторический вестник", т. 33, 1888. 4-21
157. В.А. Тимирязев. Император Александр I и его эпоха. "Исторический вестник", т. 74, 1898. 2-3,3-5
158. В.А. Тимирязев. Воспоминания княгини Радзивилл. "Исторический вестник", т. 100,1905. 6-7
159. В.А. Тимирязев. Пионеры просвещения. "Исторический вестник", т. 64, 1896. 2-24
160. И.Р. Тимченко-Рубан. Из воспоминаний. "Исторический вестник", т. 40, 1890. 1-5
161. Л. Тихомиров. Монархическая государственность. Ч. I. "Русское слово". Переизд. с изд. 1905 г. 2-32,5-31
162. Лев Толстой. Педагогические статьи. 4-27
163. Граф М.Ф. Толстой. Мои воспоминания. "Русский архив", кн. 2, 1881. 5-21
164. А. Тройницкий. Крепостное население в России по десятой народной переписи. СПБ. 1861. 5-32
165. Н.И. Тургенев. Россия и русские. Из перевода с французского издания 1847 г. 2-10
166. Ф. Тютчев. 14 декабря 1825. 2-21
167. Ф. М. Уманец. Проконсул Кавказа. "Исторический вестник", т. 33, 1888. 4-31, 5-17
168. Д.В. Федоров. На царском пути. "Исторический вестник", т. 72, 1898. 1-14
169. П.Н. Фирсов. Император Николай I и Александр II. "Исторический вестник", т. 110, 1907. 6-21
170. Записки сенатора Фишера. "Исторический вестник", т. 113, 1908. 5-4
171. Бар. М.П. Фредерикс. Воспоминания. "Исторический вестник", т. 71, 1898. 1-8
172. Виктор Фукс. Реформа реформы 1864 года. "Русский вестник", т. 190, 1888. 4-3
173. А.С. Хомяков. Собрание сочинений, т. 1, изд. II, СПБ, 1878. 6-31
174. Царские коронации в России. 2-33,7-9
175. Евгений Чириков. Отчий дом. Введ.-l
176. В. Чичерин. Письмо к издателю "Колокола". Сборник "Несколько современных вопросов". 4-35
177. Н.К. Шильдер. Император Николай I, его жизнь и царствование, т. I. 1-1, 2-4, 3-4, 5-12, 6-3
178. С.Л. Ширяев. Отец-командир. "Исторический вестник", т. 82, 1900. 1-13
179. Фон Штейн. Иностранцы о России. Первое пятилетие царствования Николая Павловича. "Исторический вестник", т. 118, 1909. 2-2
180. П.Е. Щеголев. Император Николай I, "Исторический вестник", т. 92, 1903. 1-2
181. Тоже, т. 95, 1904. 3-35,5-19
182. П.Е. Щеголев. Дуэль Пушкина и Дантеса. "Исторический вестник", т. 100, 1905. 4-15
183. Кн. М.М. Щербатов. О повреждении нравов в России. 4-32
184. А.В. Эвальд. Рассказы о Николае I. "Исторический вестник", т. 72, 1898. 1-16
185. Н.А. Энгельгардт. Цензура в предреформенную эпоху. "Исторический вестник", т. 90, 1902. 5-5
186. И.Я. - К истории французского театра в России. "Исторический вестник", т. 70, 1897. Ввел.- 6,1-10
187. Н.М. Языков. Сочинения. 4-30
188. И.Д. Якушкин. Записки. Сборник "Избранные социально-политические и философские произведения декабристов", т. I. Госиэдат, 1951. 1-25, 3-3, 4-10
189. И.Д. Якушкин. Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. 2-6
190. И.И. Ясинский. Юношеская любовь И. М. Сеченова. "Исторический вестник", т.120, 1910. 3-22
191. Robert Bremner. Excursion in the Interier of Russia. London. 1839. 5-34
192. John Dundas Cochrane. Negative of Pedestrian. Journey throu Russia and Sibirian Tatary. London. 1824. 5-33
193. Daniel Field. "Kritik" No 2. Vol. 1 Cambridge, Mass, 1964. 5-35
194. Memoires, dokuments et ecrits laissйs par le prince de Meiternich publies par son fils. Vol. Ill-IV. 6-12
195. Von Graf Prokisch-Osten. Mechmed-Ali,Vice-K6nig von Agypten. Aus meinem Tagebuch 1826-1841. 6-30
196. Fr. Scrine. The expansion of Russia (1815-1900). No 11 of the Cambridge Historical Series. 7-1
197. Lui Schneider. Aus meinem Leben. I-III. Berlin, 1879. 6-14
198. Lui Schneider. Kalisch in September des Jahres 1835. Berlin, 1835. "Der Soldaten-freund". 6-15
199. Frederick Starr. Decemration and Self-Governement in Russia 1830-1870. 3-39

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/58016/199368979.46/0_1f4686_a9b416aa_XXXL.jpg

Франц Крюгер. Портрет императора Николая I. 1847 г.

14

Воспоминания о младенческих годах Императора Николая Павловича, записанные им собственноручно

Всем известно, кто был мой отец и кто моя мать; я могу только добавить, что родился 25 Июня стар. ст. 1796 г. в Царском Селе.

Говорят, мое рождение доставило большое удовольствие, так как оно явилось после рождения шести сестер подряд и в то время, когда родители мои перенесли чувствительный удар вследствие несостоявшегося бракосочетания старшей из моих сестер - Александры с Королем Шведским Густавом-Адольфом, тем самым, которого впоследствии так жестоко преследовала судьба, лишив его даже престола и наследия его предков; она обрекла его на прозябание без пристанища, скитание из города в город, нигде не позволяя остановиться надолго и разлучила с женой и детьми.

Причиной этого несостоявшегося брака было, говорят, упрямство Короля, который ни за что не хотел согласиться на то, чтобы сестра моя имела при себе православную часовню, а также неумелость графа Моркова, которому было поручено составление брачного договора и который, желая устранить это затруднение, откладывал существенный пункт договора до последнего момента - пункт, который, как это ему было известно, положительно отвергался Королем и без соблюдения которого Императрица Екатерина не желала согласиться на брак, как почти основной закон Нашего Дома. Это было очень жестоким ударом для самолюбия Императрицы. Сестра моя была уже причесана, все подруги ее в сборе - ожидали лишь жениха, когда пришлось все это остановить и распоряжения отменить. Все, которые были этому свидетелями, говорят, что это событие чуть не стоило жизни Императрице, с которой приключилось потрясение, или апоплексический удар, от которого она уже более не могла оправиться.

Я родился и думаю, что рождение мое было последним счастливым событием ею испытанным; она желала иметь внука,- я был, говорят, большой и здоровый ребенок, она меня благословила, сказав при этом: "Экий богатырь". Слабое состояние ее здоровья не позволяло ей лично участвовать в обряде крещения; она присутствовала при крестинах, помещаясь на хорах Придворной церкви Царского Села. Государь, тогда еще Великий Князь Александр, и сестра моя Александра были моими восприемниками.

С давних пор существовал обычай определять к каждому из нас по Англичанке, в качестве няньки, и нескольких дам, долженствовавших по очереди находиться при наших кроватях в течение всего первого года. При мне была назначена состоять мисс Лайон, шотландка, взятая от генеральши Чичериной; г-жи Синицына и Панаева состояли при ночных дежурствах, и не более и не менее, как четыре горничных для услуг, кроме кормилицы - крестьянки Московской Славянки.

Императрица Екатерина скончалась 6-го Ноября того же года; при ее жизни все мои братья и сестры всюду неотлучно за нею следовали; таким образом мы, разлученные с отцом и матерью, мои сестры и я, оставались на попечении графини Ливен, уважаемой и прекрасной женщины, которая была всегда образцом неподкупной правдивости, справедливости и привязанности к своим обязанностям и которую мы страшно любили. Мой отец по вступлении на престол утвердил ее в этой должности, которую она и исполняла с примерным усердием. Обязанности ее, при жизни Императрицы, были тем более тяжелыми, что отношения между сыном и матерью были часто натянутыми и она, постоянно находясь между обеими сторонами, только благодаря своей незыблемой прямоте и доверию, которое она этим внушала, умела всегда выходить с честью из этого трудного положения.

6-го Ноября отец удостоил зачислить меня в Конную гвардию, зачислив моих братьев во 2-й и 3-й гвардейские полки. По возвращении в 1799 г. из Итальянского похода, брат мой Константин был переведен в Конную гвардию, а я получил вместо него 3-й гвардейский полк, который с тех пор навсегда и сохранил. Впечатление, которое на меня произвело это известие, было столь сильно, что оставило в памяти моей живой след о том, каким образом я об этом узнал и сколь мало я в то время был польщен этим назначением. Это было в Павловске, я ожидал моего отца в нижней комнате, он возвращался, я пошел к нему к калитке малого сада у балкона; он отворил калитку и, сняв шляпу, сказал: "Поздравляю, Николаша, с новым полком, я тебя перевел из Конной гвардии в Измайловский полк, в обмен с братом".

Я об этом упоминаю лишь для того, чтобы показать, насколько то, что льстит или оскорбляет, оставляет в раннем возрасте глубокое впечатление - мне в ту пору было едва три года!

Вскоре после кончины Императрицы Екатерины ко мне приставили в виде старшей госпожу Адлерберг, вдову полковника, урожденную Багговут. Во время коронования Государя и путешествий, как предшествующего, так и последующего, сестра моя Анна и я, так как были слишком малы, чтобы сопутствовать Государю, были оставлены в Петербурге, под присмотром обер-шенка Загряжского. Одновременно с сестрою Анною же нам была привита оспа, что по тогдашним временам представлялось событием необычайной важности, как совсем в обиходе не знакомое. Оспа у меня была слабая, у сестры же она была сильнее, но мало оставила следов.

Одновременно с нами также привили оспу сыну и единственной дочери госпожи Адлерберг, сыну Панаева и еще нескольким детям. Это происходило в Зимнем дворце; некоторое время спустя, в виду того, что в то время переезжали в Павловск, мы были отделены от прочих и помещены с сестрою в доме Плещеева. Михаил, родившийся 28 января 1798 года, находился в то время сперва в Мраморном дворце с Дурновым, а впоследствии в Царском Селе.

Когда мы поправились, нас взяли в Зимний дворец, и я был помещен в верхнем этаже, над комнатами Государя, близ малого садика. События того времени сохранились весьма смутно в моей памяти, и я могу перечислить их лишь без соблюдения последовательности. Так помню, что видел Шведского Короля, вышеназванного Густава-Адольфа, в Зимнем дворце, в прежней голубой комнате моей матушки; он мне подарил фарфоровую тарелку с фруктами из бисквита. В другой раз помню, что был в Зимнем дворце, в комнате моего отца, где видел католических священников в белых одеяниях или куртках и страшно их испугался. Припоминаю свадьбу моей сестры Александры в Гатчине с Эрц-Герцогом Австрийским, ожидавшим начала церемонии в спальне моей матушки. Императрица, в то время еще Великая Княгиня, Елисавета возила меня на шлейфе своего платья.

Во время венчания по православному обряду меня посадили в кресло на хорах; раздавшийся пушечный выстрел меня сильно испугал, и меня унесли; во время католического венчания, происходившего в большом верхнем зале, престол был устроен на камине. Мне помнится, что я видел желтые сапоги гусар венгерской дворянской гвардии. У меня еще сохранилось в памяти смутное представление о лагере Финляндской дивизии, пришедшей на осенние маневры в Гатчину; стрелки были поставлены на передовые линии, в лесу; я был этим поражен так же, как и всем порядком тогдашнего лагеря. Помню также, как несли первые штандарты кавалеров мальтийской гвардии. То были серебряные орлы, держащие с помощью цепочек, малиновую полосу материи с серебряным на ней крестом ордена Св. Иоанна. Во время происходившего на гатчинском дворе парада, отец, бывший на коне, поставил меня к себе на ногу. Однажды, когда я был испуган шумом пикета Конной гвардии, стоявшего в прихожей моей матери, в Зимнем дворце, отец мой, проходивший в это время, взял меня на руки и заставил перецеловать весь караул.

Пока я числился в Конной гвардии, я носил курточку и панталоны сперва вишневого цвета, потом оранжевого и наконец красного, согласно различным переменам в цветах парадной формы полка. Звезда Св. Андрея и крестик Св. Иоанна были пришиты к платью; при парадной форме - лента под курточкой. А иногда - супервест Св. Иоанна из золотой парчи с серебряным крестом под обыкновенной детской курточкой.

Отец мой нас нежно любил; однажды, когда мы приехали к нему в Павловск, к малому саду, я увидел его, идущего ко мне на встречу со знаменем у пояса, как тогда его носили, он мне его подарил; другой раз Обер-Шталмейстер граф Ростопчин, от имени отца, подарил мне маленькую золоченую коляску с парою шотландских вороных лошадок и жокеем.

В это время я познакомился с детьми госпожи Адлерберг: дочь ее, Юлия, была 8-ю годами старше меня, а сыну ее, Эдуарду, было тогда пять лет. Я шел по Зимнему Дворцу к моей матушке и там увидел маленького мальчика, поднимавшегося по лестнице на антресоли, которые вели из библиотеки. Мне хотелось с ним поиграть, но меня заставили продолжать путь; в слезах пришел я к матушке, которая пожелала узнать причину моего плача; - приводят маленького Эдуарда и наша 25-ти летняя дружба зародилась в это время. Сестра моя в то же время нашла в лице Юлии подругу, которая 25 лет спустя, должна была сделаться гувернанткой моей старшей дочери.

Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей, за исключением этикета, которому тогда придавали необычайную важность. С момента рождения каждого ребенка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек или горничных, кормилицу, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников. Во время церемонии крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицы. Представьте себе странную фигуру простой русской крестьянки из окрестностей Петербурга, в фижмах, в высокой прическе, напомаженную, напудренную и затянутую в корсет до удушия. Тем не менее это находили необходимым. Лишь только отец мой, при рождении Михаила, освободил этих несчастных от этой смешной пытки. Только в течение первого года дежурные дамы находились ночью при детской кровати, чередуясь между собой,- позднее они оставались лишь в течение дня - ночью же присутствовали лишь няньки с одной горничной.

Когда нас возили на прогулку в экипаже, что при жизни Императрицы никогда не случалось без предварительного разрешения самой Императрицы, после же ее смерти, с дозволения графини Ливен, то мы обыкновенно выезжали в полдень, моя сестра со мною вместе; впоследствии сестра выезжала одна, а Михаил и я катались вдвоем.

То были позолоченные шестиместные кареты, которым предшествовали два гвардейских гусара, позднее впереди ехали два вестовых в сопровождении конюшенного офицера с вестовым; два лакея - сзади за каретой. В праздничные дни карета была в семь стекол, т. е. вся прозрачная, кроме спинки. Две англичанки с детьми на коленях занимали заднее сидение, две дежурные дамы помещались против них. Когда госпожа Адлерберг была приставлена ко мне, то преимущественно она со мною выезжала, и с нею дежурная дама.

Ничто не делалось без разрешения графини Ливен, которая часто нас навещала. Обедали мы, будучи совсем маленькими, каждый отдельно, с нянькой, позднее же я обедал вместе с сестрою. Обыкновенно это давало повод к частым спорам между детьми и даже между англичанками из-за лучшего куска.

Спали мы на железных кроватях, которые были окружены обычной занавеской; занавески эти, также как и покрышки кроватей, были из белого канифаса и держались на железных треугольниках таким образом, что ребенку, стоя в кровати, едва представлялось возможным из нее выглядывать; два громадных валика из белой тафты лежали по обоим концам кроватей. Два волосяных матраса, обтянутые холстом, и третий матрас, обтянутый кожей, составляли саму постель; две подушки,- набитые перьями; одеяло летом было из канифаса, а зимой ватное из белой тафты. Полагался также белый бумажный ночной колпак, которого мы, однако, никогда не надевали, ненавидя его уже в те времена. Ночной костюм, кроме длинной рубашки, на подобие женской, состоял из платья, с полудлинными рукавами, застегивавшегося на спине и доходившего до шеи.

Скажу еще несколько слов о занимаемых нами помещениях в Царском Селе. Я помещался с самого дня моего рождения во флигеле, который в настоящее время занят лицеем, в комнате, находившейся против помещения покойной Александры, устроенной немного лет тому назад для Императрицы. Брат мой помещался за мною с противоположной стороны. В Зимнем дворце я занимал все то же помещение, которое занимал Император Александр до своей женитьбы. Оно состояло, если идти от Салтыковского подъезда, из большой прихожей, зала с балконом по середине над подъездом и антресолей в глубине, полукруглое окно которых выходило в самое зало. Зало это было оштукатурено и в нем находились только античные позолоченные стулья да занавеси из малиновой камки. Зало это или гостиная предназначалась в сущности для игр; комната эта, пока я не научился ходить, была обтянута в нижней части стены, также как и самый пол, стеганными шерстяными подушками зеленого цвета; позднее эти подушки были сняты. Стены были покрыты белой камкой с большими разводами и изображениями зверей, стулья - с позолотой, обитые такой же материей, в глубине стоял такой же диван с маленьким полукруглым столом - маркетри; две громадных круглых печи в глубине занимали два угла, между окнами помещался стол белого мрамора с позолоченными ножками.

Затем следовала спальня, в глубине которой находился альков; эта часть помещения, украшенная колоннами из искусственного мрамора, была приурочена к помещению в ней кровати, но там я не спал, так как находили, что слишком жарко от двух печей, которые занимали оба угла; напротив двух других, у алькова, крайне узкого, находились два дивана, упиравшиеся в печи; два шкафа в стене алькова помещались в двух углах напротив печей, а рядом со шкафом, стоящим с правой стороны, находилась узкая, одностворчатая дверь, которая вела к известному месту.

Комната была оштукатурена с богатой живописью фресками в античном вкусе по золоченному фону; такой же был и карниз; паркет великолепного рисунка был сделан из пальмового, розового, красного, черного и другого дерева, в некоторых местах сильно попорченный ружейными прикладами и эспантонами моих старших братьев,- изъян, который Михаил и я с тех пор старались усугубить, свалив, конечно, все это на наших братьев. Два больших трюмо стояли одно против другого, одно из них помещалось между двумя окнами этой комнаты, другое же находилось между двумя арками алькова. В комнате стоял лишь античный позолоченный диван, крытый зеленой камкой с ярко зелеными разводами и огромные стулья со съемными пуховыми подушками. Диваном, крытым подобной же материей и помещавшимся у левой стены, пользовалась англичанка; перед диваном находился маленький полукруглый столик, украшенный деревянной мозаикой. Два наброска, писанные масляными красками "Александр у Апеллеса" и тот же "Александр, отвергающий подаваемый ему воином шлем с водой", висели на боковых стенах, один против другого.

Налево под ним находился рисунок карандашом моей матери: - белая ваза, а под ним миниатюрный портрет моего отца. Между окнами помещались белый мраморный стол на ножке из красного дерева, а треугольный, красного дерева, стол в левом углу комнаты предназначался для образов; существовал обычай, и я его сохранил для моих детей, что Императрица дарила каждому новорожденному икону его святого, сделанную по росту ребенка в день его рождения. За этой комнатой следовала другая, узенькая, в одно окно, по стенам которой стояли большие красного дерева шкафы; в них в прежнее время помещались книги Императора Александра, а самая комната служила ему кабинетом; в глубине этой комнаты находилась лестница, о которой я упоминал выше.

Маленькая одностворчатая дверь вблизи этой лестницы вела в другую, сходную с ней по размерам, комнату, оканчивающуюся большой стеклянною дверью; эти две комнаты предназначались: первая - для дежурной горничной, позднее для хранения халатов, а вторая была отведена для остальных служащих; для хранения вещей прислуга имела маленькую каморку под этими деревянными лестницами, которые вели к тем же антресолям, как и другая лестница; эти антресоли были расположены над обеими комнатами и находились под помещением госпожи Адлерберг; в них моя англичанка занимала одну часть, а госпожа Адлерберг - другую.

Нас часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин, доктор Императрицы, господин Рюль, доктор моего отца, господин Блок, другой его доктор, господин Росберг, хирург, господин Эйнброт и доктор Голлидей, который нам привил оспу.

Говоря о свадьбе моей сестры Александры, я забыл сказать, что смутно вспоминаю мое прощание с ней в ее комнатах в Гатчине, но не могу припомнить ни ее вида, ни ее лица; с трудом представляю себе лицо моей сестры Елены. То же самое могу сказать и относительно Великой Княгини Анны, первой супруги брата моего Константина, которую припоминаю тоже лишь в редких случаях; так, помню ее во время спуска кораблей "Благодать" и "Св. Анна", из коих спуск первого не удался - событие, наделавшее в то время много шума, в особенности же в моих ушах. Нас поместили у Императрицы Елисаветы. Бастион Адмиралтейской крепости находился тогда как раз под ее окнами, и, когда раздался пушечный выстрел, я с криком бросился на диван; Великая Княгиня Анна старалась насколько возможно меня успокоить. Видел я ее на вечере у моей матушки в голубой комнате; я стоял тогда за ее карточным столом. Это было в один из вечеров, когда мой отец, проходивший всегда через спальню, дверь которой Кутайсов ему открывал изнутри, дал мне пачку гравюр, которую он держал под мышкою; гравюры эти представляли нашу армию в прежней форме; фигуры были такие же, как они изображены в коллекции прусской армии времен Фридриха II.

Одно из последних событий этой эпохи, воспоминание о котором будет для меня всегда драгоценным, это удивительное обстоятельство, при котором я познакомился со знаменитым Суворовым. Я находился в Зимнем дворце, в библиотеке моей матери, где увидел оригинальную фигуру, покрытую орденами, которых я не знал; эта личность меня поразила. Я его осыпал множеством вопросов по этому поводу; он стал передо мной на колени и имел терпение мне все показать и объяснить. Я видел его потом несколько раз во дворе дворца на парадах, следующим за моим отцом, который шел во главе Конной гвардии. Это повторялось моим отцом каждый день. По окончании парада мой отец свертывал знамя собственноручно. Я помню также несколько неудавшихся парадов. Мой отец несколько раз заставлял проходить неудачно парадировавшую гвардию.

Одно лето мы провели некоторое время в Царском Селе. Помню парад там и учение на дворе. Под колоннадой близ аркад находился артиллерийский пикет, который шел в караул под начальством офицера; я помню, что присутствовал при его смене; одна батарея была расположена близ спуска к озеру. Как мне кажется, именно в это время скончалась маленькая Великая Княжна Мария Александровна в Новом дворце; я был у нее перед ее смертью один или два раза. Я припоминаю парад Семеновскому полку во время моего пребывания в Петергофе и происшедший от удара молнии взрыв порохового погреба в Кронштадте. Я находился в портретной комнате близ балкона, когда произошел взрыв.

Надо думать, что чувство страха или схожее с ним чувство почитания, внушаемое моим отцом женщинам, нас окружавшим, было очень сильно, если память об этом сохранилась во мне до настоящего времени; хотя, как я уже говорил, мы очень любили отца и обращение его с нами было крайне доброе и ласковое, так что впечатление об этом могло быть мне внушено только тем, что я слышал и видел от нас окружавших.

Я не помню времени переезда моего отца в Михайловский дворец, отъезд же нас, детей, последовал несколькими неделями позже, так как наши помещения не были еще окончены. Когда нас туда перевезли, то поместили временно всех вместе, в четвертом этаже, в анфиладе комнат, находившихся не на одинаковом уровне; довольно крутые лестницы вели из одной комнаты в другую. Отец часто приходил нас проведывать, и я очень хорошо помню, что он был чрезвычайно весел. Сестры мои жили рядом с нами, и мы то и дело играли и катались по всем комнатам и лестницам в санях, т. е. на опрокинутых креслах; даже моя матушка принимала участие в этих играх.

Наше помещение находилось над аппартаментами отца, рядом с церковью; смежная комната была занята англичанкою Михаила; затем следовала спальня, потом - комната брата, столовая была общая, моя спальня соответствовала спальне отца и находилась непосредственно над нею; потом шла угловая круглая комната, занятая сестрою Анною, за нами помещались сестры; за моей спальней находилась темная витая лестница, спускавшаяся в помещение отца. Помню, что всюду было очень сыро и что на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость. Всем было очень скверно и каждый сожалел о своем прежнем помещении, всюду слышались сожаления о старом Зимнем дворце.

Само собою разумеется, что все это говорилось шепотом и между собою, но детские уши часто умеют слышать то, чего им знать не следует и слышать лучше, чем это предполагать. Я помню, что тогда говорили об отводе Зимнего дворца под казарму; это возмущало нас, детей, более всего на свете.

Мы спускались регулярно к отцу в то время, когда он причесывался; это происходило в собственной его опочивальне; он тогда бывал в белом шлафроке и сидел в простенке между окнами. Мой старый Китаев, в форме камер-гусара, был его парикмахером,- он ему завивал букли. Нас, т. е. меня, Михаила и Анну впускали в комнату с нашими англичанками, и отец с удовольствием нами любовался, когда мы играли на ковре, покрывавшем пол этой комнаты.

Как только прическа была окончена, Китаев с шумом закрывал жестяную крышку от пудреницы, помещавшейся близ стула, на котором сидел мой отец, и стул этот отодвигался к камину; это служило сигналом камердинерам, чтобы войти в комнату и его одевать, а нам,- чтобы отправляться к матушке; там мы оставались некоторое время, играя перед большим трюмо, стоявшим между окнами, или же нас посылали играть в парадные комнаты; серебряная балюстрада, украшающая придворную церковь и в прежнее время окружавшая кровати большой опочивальни, была местом наших встреч и ее-то мы по преимуществу и избирали для лазания по ней.

Однажды вечером был концерт в большой столовой; мы находились у матушки; мой отец уже ушел, и мы смотрели в замочную скважину, потом поднялись к себе и принялись за обычные игры. Михаил, которому было тогда три года, играл в углу один в стороне от нас; англичанки, удивленные тем, что он не принимает участие в наших играх, обратили на это внимание и задали ему вопрос: что он делает? он не колеблясь отвечал: "Я хороню своего отца"! Как ни малозначащи должны были казаться такие слова в устах ребенка, они тем не менее испугали нянек. Ему, само собою разумеется, запретили эту игру, но он тем не менее продолжал ее, заменяя слово отец - Семеновским гранадером. На следующее утро моего отца не стало. То, что я здесь говорю, есть действительный факт.

События этого печального дня сохранились также в моей памяти, как смутный сон; - я был разбужен и увидел перед собою графиню Ливен.

Когда меня одели, мы заметили окно, на подъемном мосту под церковью, караулы, которых не было накануне; тут был весь Семеновский полк в крайне небрежном виде. Никто из нас не подозревал, что мы лишились отца; нас повели вниз к моей матушке и вскоре оттуда мы отправились с нею, сестрами, Михаилом и графиней Ливен в Зимний дворец. Караул вышел во двор Михайловского дворца и отдал честь. Моя мать тотчас же заставила его молчать. Матушка моя лежала в глубине комнаты, когда вошел Император Александр в сопровождении Константина и князя Николая Ивановича Салтыкова; он бросился перед матушкой на колени, и я до сих пор еще слышу его рыдания. Ему принесли воды, а нас увели. Для нас было счастьем опять увидеть наши комнаты и, должен сказать по правде, наших деревянных лошадок, которых мы там забыли.

15

Памяти Императора Николая I

В.С. Соловьев

Могучий Самодержец, которого сегодня благочестиво поминает Русское царство, не был только олицетворением нашей внешней силы. Если бы он был только этим, то его слава не пережила бы Севастополя. Но за суровыми чертами грозного властителя, резко выступавшими но требованию государственной необходимости (или того, что считалось за такую необходимость), в императоре Николае Павловиче таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания. не перед одною же внешнею силой преклонился гений Пушкина и не одна грандиозность привязала к государю сердце поэта! Лучшая сторона характера и образа мыслей императора Николая I, хорошо знакомая в кругах, близких к престолу, скрывалась и доселе скрывается для большинства за подавляющим обликом державного великана. В нынешний день, когда всюду поется вечная память императору Николаю Павловичу, хорошо напомнить именно эту, менее известную, человечную и духовную сторону его личности: земное величие проходит; для императора, потрясенного и сокрушенного внешними неудачами и внутренними разочарованиями, - блеск этого величия померк еще ранее смертного часа, - только добро и правда, связанные с высшею природой человека, достойны вечной памяти.

Когда после трагической смерти Пушкина появилось письмо Жуковского к его отцу с описанием последних дней великого поэта, одно обстоятельство могло показаться странным и загадочным, именно поручение государя: "Скажи Пушкину, что я его прощаю". К чему, собственно, относилось это прощение? И почему государь как будто брал на себя то, что принадлежит к обязанности духовника? Конечно, дуэль, будучи тяжким грехом, есть, вместе с тем, легкий проступок против законов государственных, но за этот проступок смерть была уже и так слишком большим искуплением. В последние годы обнародованные по этому делу документы и известия разъяснили недоумение, "к новой славе императора Николая Павловича". Сердечно полюбивший поэта, гордившийся своим Пушкиным, государь знал его необузданный характер и боялся за него. С нежною заботливостью следил он за его поступками и после первой несостоявшейся дуэли призвал его и потребовал от него честного слова, что в случае необходимости новой дуэли он прежде всего даст об этом знать ему, государю. Но в деле ложной чести была забыта первая обязанность честности. Если бы Пушкин исполнил данное им слово, Россия не потеряла бы своей лучшей славы, и великодушному государю не пришлось бы оплакивать вместе с гибелью поэта и свое рыцарское доверие к человеку. Было здесь что прощать, и есть в этом деле за что помянуть вечною памятью императора Николая I!

Еще более характерно его отношение к Ю.Ф. Самарину в тяжелый 1849 г., когда под впечатлением революционного движения в Европе император счел себя вынужденным усилить строгость правительственных мер. Притом дело шло не о знаменитом поэте, которым восторгалась вся Россия и которым государь должен был дорожить уже из одного патриотического чувства: дело шло о начинающем чиновнике, который тогда успел заявить себя только неумеренной ревностью к обрусению Остзейского края, вопреки видам государя и местной администрации: Самарин был обвинен в том, что он нарушил служебный долг, распространяя рукописную книгу со вверенными ему по службе секретными документами и с проповедью насильственного введения православия и русской народности в Прибалтийских губерниях. За обвиненного могло говорить только то, что государь когда-то знал его родителей. Самарин подлежал суду, но император "своею, - как он сам выразился, - деспотическою властью" велел посадить его в крепость, через несколько дней послал к нему для беседы своего духовника, а затем потребовал его к себе и имел с ним наедине в высшей степени замечательный разговор. Упрекнув Самарина за формальное нарушение служебных обязанностей, государь обратился к содержанию книги: "Вы, очевидно, - сказал он, - возбуждали вражду немцев против русских, вы ссорили их, тогда как следует их сближать; вы укоряете целые сословия, которые служили верно: начиная с Палена, я мог бы высчитать до 150 генералов. Вы хотите принуждением, силой сделать из немцев русских, с мечом в руках, как Магомет: но мы этого не должны именно потому, что мы - христиане. Вы писали под влиянием страсти: я хочу думать, что она была раздражена личными неприятностями и оскорблениями. II далее: "Вы пишете: если мы не будем господами у них и т.д., т.е. если немцы не сделаются русскими, русские сделаются немцами; это писано было в каком-то бреду. Русские не могут сделаться немцами; но мы должны любовью и кротостью привлечь к себе немцев". В заключение государь сказал: "Теперь вы должны совершенно перемениться, служить, как вы присягали. верой и правдой, а не нападать на правительство. Мы все так должны служить; я сам служу не себе, а вам всем; я обязан наводить заблуждающихся на путь истины: но я никому не позволю забываться: я не должен этого но той же самой присяге, которой и я верен. Теперь это дело конченное: помиримся и обнимемся... Поезжайте теперь в Москву и успокойте ваших родителей; поезжайте завтра, если соберетесь; ступайте сейчас к министру внутренних дел и скажите ему, что я вас отпускаю"... Двадцать лет спустя Самарин писал: "Я благодарен судьбе, доставившей мне случай видеть покойного императора с глазу на глаз, слышать прямодушную речь его и унести в память из кратковременного с ним свидания образ исторического лица, неожиданно передо мной явившегося в строгой и благородной простоте своего обаятельного величия" [Сочинения Ю.Ф Самарина. т VII. стр. ХС - XCVI].

Но наше впечатление не ограничивается этим. Кроме великодушного характера и человеческого сердца в этом "железном великане", - какое ясное и твердое понимание принципов христианской политики! "Мы этого не должны, именно потому, что мы - христиане", - вот простые слова, которыми император Николаи I "опередил" и свою и нашу эпоху, вот начальная истина, которую приходится напоминать нашему обществу! В последние дни в высшей степени своевременно напомнил их нам знаменитый государственный человек, начавший свое полувековое служение в царствование Николая I. "В вопросах верования народного, - пишет К.П. Победоносцев в начале своей замечательной книги,- - "государственной власти необходимо заявлять свои требования и устанавливать свои правила с особливою осторожностью, чтобы не коснуться таких ощущений и духовных потребностей, к которым не допускает прикасаться самосознание народной массы. Как бы ни была громадна власть государственная, она утверждается ни на ином чем, как на единстве духовного самосознания между народом и правительством, на вере народной: подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого, на вере основанного сознания. Народ, в единении с государством, много может понести тягостей, много может уступить и отдать государственной власти. Одного только государственная власть не вправе требовать. одного не отдадут - того. в чем каждая верующая душа н отдельности и псе вместе полагают основание духовного бытия своего и связывают себя с вечностью. Есть такие глубины, до которых государственная власть не может и не должна касаться, чтобы не возмутить коренных источников верования в душе у всех и каждого" ["Московский сборник", изд. К.П. Победоносцева. М., 1896, стр. 1 - 2].

Эти прекрасные слова выражают истину общего значения, особенно важную в такой стране, где - как у нас в России - народная масса разделена на многие племенные и религиозные группы и где так легко под благовидным предлогом отдаться той неразумной антихристианской ревности, которую с такою несокрушимою простотой император Николай I обличил и осудил в молодом славянофильстве. Ограждая от внешних принудительных требований и правил то, "в чем,- по превосходному выражению К.П. Победоносцева,- каждая верующая душа в отдельности и все вместе полагают основание духовного бытия и связывают себя с вечностью",- должны ли мы исключить при этом все те души, которые веруют иначе, чем мы, и не по-нашему связывают себя с вечностью,- должны ли мы признать их веру не за веру и их не за душу? Из-за сводов царственной гробницы звучит величавый ответ: "Нет, не должны, именно потому, что мы - христиане". Провозглашая ныне вечную память императору Николаю I, забудем ли мы лучший из его заветов!?:

16

Дворцовое строительство императора Николая I

Александр Н. Бенуа, Н. Лансере

Еще совсем недавно все, что оставила эпоха, отстоящая от нас на шестьдесят -восемьдесят лет, казалось верхом безвкусицы, чем-то таким, что совершенно лишено художественного смысла и прелести. Какие только эстетические громы не обрушивались на создания наших дедов. В этом видели нагляднейшие примеры того, к какому позору может привести крайний эклектизм, обвиняли произведения искусства (особенно архитектуру и прикладные художества) в отсутствии личного вкуса, поэзии, чувства; потешались над тем, как люди того времени ложно и глупо понимали и возвышенную готику, и прекрасный ренессанс, и утонченный рококо, и поэтичное русское зодчество. И действительно, казалось, что нельзя ожидать чего-либо путного от художников, вышколенных на строгости классицизма и затем отдавших свои силы на самые разнообразные прихоти вкуса, черпая из сокровищницы старинных форм то одно, то диаметрально противоположное, ни на чем по долгу не останавливаясь, ничто не превращая в свое - так, как это сделали, например, те же классики с Римом и Грецией.

И, однако, за последнее время замечается и здесь неизбежный поворот отношения. Непонятным образом то, что всего лет десять тому назад казалось отвратительным, стало теперь казаться трогательными и милым. Уже без умиления мы не можем смотреть на курьезы "псевдоготики" и чем безумнее эти курьезы, тем они трогательнее. А теперь и все остальное, что создала эпоха, обнимающая собой приблизительно с 1820 по 1855 годы, начинает почему-то нравиться. Странным это, впрочем, может казаться лишь, если не считаться с законом, мы бы сказали, культурно-органического характера. Вчерашний день нам всегда кажется бессмыслицей, а прошлый год - всегда менее важным и интересным, нежели текущий. Молодежи свойственно вовсе не оглядываться и все свои надежды возлагать на будущее: "То ли мы и те, кто к нам подойдут, покажем!" Прошлое начинает становиться привлекательным только тогда, когда мы всем своим существом чувствуем, что оно действительно прошлое, что оно отошло в бездну веков и "больше не мешает". Этот-то закон, сколь он ни трагичен ("Отцы и дети"), и движет культурой. Мы ненавидим наших отцов, пока они мешают нам сказать свое слово. Но потом наступает примирение. Премудрое время обдает все своим ласковым, успокаивающим светом. Детям становится жаль отцов, дети начинают понимать самую суть того, чему их учили и чего они в горячке протеста не хотели (и все по тому же закону не должны были) понять и принять. От ненависти они переходят к почтению, от почтения иногда к энтузиазму. Но затем еще раз грозит повториться то, что уже раз произошло. Если прошлое слишком приближается, слишком предки "вмешиваются" в жизнь потомков, то происходит опять мятеж последних против первых. Так, например, в 1830-х годах возненавидели Рим, так в наши дни намечается уже (незаслуженная, но необходимая) ненависть к XVIII веку.

До этого "стилю Louis Philippe" [Луи Филипп (фр.)], по-немецки искусству Biedermeiezeit, по-нашему Николаевскому искусству - еще далеко. Его еще только перестали ненавидеть и проклинать, едва-едва пробуждаются какие-то симпатии к нему. Но уже заранее, на основании других опытов, можно утверждать, что на этом дело не остановится. Положим, трудно предположить, чтобы искусство этого времени стало бы руководящим примером. Как будто (говорим "как будто" - ибо наверняка здесь говорить опрометчиво - еще может статься, что и ошибаемся) и так, как будто искусству середины XIX века не достает той цельности, которую мы привыкли требовать от всякого образца. Оно несколько пестрое и "как будто" дряблое. Но вот в чем a priori сомневаться нельзя: и в нем проявилось немало таланта, знания, вкуса, чувства, поэзии, а это все такие ценности, которые должны воздействовать на людей чутких ко всему, что обнимает слово "красота", не взирая ни на что. Было бы более чем легкомысленно предположить, что то время было лишено и талантов и вкуса, что люди тогда так поглупели, что могли за золото считать одну лишь мишуру. Золото было в то время, в этом не может быть сомнения, а в настоящее время у нас уже начали открываться глаза для этих драгоценностей, и мы готовы уделить художникам этой эпохи заслуженные места в пантеоне.

Сейчас же поднимается один важный вопрос, решение которого и обусловит все наше отношение к этому прошлому. Решения этого мы не предлагаем. Его должно выработать время. Но намечается этот ответ "ближайшего будущего" и нами. Вопрос в следующем: можно ли вообще говорить о "вкусе" разбираемого времени, а следовательно и о продукте этого вкуса - о стиле? Существует ли вообще этот style Louise Philippe или, по-нашему, Николаевский стиль? Кстати сказать, последний термин ведет прямо к недоразумению. Под словами "Николаевский стиль" мы уже привыкли подразумевать самую суровую, самую "казарменную" форму ампира и она как-то сливается в нашем представлении с военщиной "Николаевского времени". Но на самом деле имя Николая Павловича должен носить иной мир форм, ибо лишь в первые годы своего царствования император еще терпел "вокруг себя" классицизм и считал его отвечающим потребностям государственной жизни. Начиная же с 1830-х годов, и затем в течение всех двадцати пяти лет своего царствования, Николай I увлекался всем тем, чем увлекались при дворах Фридриха Вильгельма IV прусского, Людвига I и Макса I баварских и даже ненавистного ему Луи Филиппа; и вот творчество, вызванное этими увлечениями Николая Павловича (послужившее, в свою очередь, образцом всему художественному творчеству России за тот же период времени), заслуживает называться "Николаевским искусством", а совокупность отличительных его черт - "Николаевским стилем".

Поставим еще раз помянутый вопрос в несколько более суженной форме: можно ли вообще говорить о каком-то определенном "Николаевском стиле"? А если и можно, то не есть ли этот "Николаевский стиль" только нечто отрицательное, "безвкусное"? Можно ли охарактеризовать художественное творчество того времени не только такими выражениями как "подражательно", "пестро", "легкомысленно", но и ссылками на то, что именно присуще в хорошем смысле, что в нем своеобразно-красивого? На этот вопрос мы и ограничимся обещанным "намеком на ответ". Сейчас еще рано (да в настоящей статье и неуместно) определять эти положительные и своеобразные черты, но что они существуют, в этом для нас нет сомнения. Произведения этого времени ни в каком случае не подделки, их ни за что не принять за то, чему они подражали. При этом в них начинает для нас проглядывать и настоящая прелесть, а прелесть их заключается именно в том, чем они отличаются от своих образцов. Можно наметить во всем этом творчестве две категории, и в нашем предпочтении оной перед другой мы еще колеблемся. Одна категория обнимает явления, обнаруживающие большое понимание того старинного искусства, которому подражали художники середины ХIХ века. Другая обнимает те явления, в которых особенно отчетливо выразилось непонимание этих образцов, "невежество" авторов. Первой категории отвечают в живописи произведения Делароша, Лейса, Менцеля, нашего Иванова, отчасти прерафаэлитов; второй - произведения Делакруа, Брюллова и бесчисленных других художников. И в той и в другой категории личное свободное начало выражалось, несмотря на обилие знаний или на отсутствие или игнорирование их.

Русская архитектура и декоративное художество времени Николая Павловича не уступают, во всяком случае, ни обилием талантов, ни проявившимися знаниями, ни изобретательностью тому, что было создано в то же время на Западе. В категории подлинных знатоков, которые могли бы спорить и с Шинкелем, и с Виолле ле Дюком - мы насчитываем таких мастеров, как Штакеншнейдер, Ефимов, Боссе, Н. Бенуа, Садовников, А Резанов, А. Кракау; к ним же мы причисляем последних ампиристов - знатоков классицизма: Стасова и Росси. В категории художников более свободных мы находим А. Брюллова, К.А Тона, А. Жилярди, Петцольда, И. Шарлеман, Горностаева, Быковского и массу других.

К этим русским художникам нужно еще причислить иностранцев, работавших при Николае Павловиче для русского Двора: Шинкеля, построившего часовню в петергофской Александрии, Менеласа, открвышего у нас эру псевдоготики, продолжавшейся лет двадцать (до самого того момента, когда вернувшийся из пенсионерства Н.Л. Бенуа построил грандиозные петергофские конюшни, в которые он вложил все свое знание средневековой архитектуры [К сожалению, громадные знания Н.Л. Бенуа не были использованы после этого первого, столь удавшегося опыта, подобающим образом. Художнику досталось в любимом своем готическом стиле построить лишь еще петергофский вокзал и две-три дачи, после же смерти Николая Павловича ему пришлось строить и в русском стиле, и в рококо, и в ренессансе, причем всюду обнаруживались его внимание и "архитектурная мудрость", но уже без того пламени вдохновения, который сказывается как в общей идее, так и во всех деталях "конюшен"], и Кленце, по проектам которого сооружено одно из самых красивых задний этого времени - Императорский Эрмитаж.

В чем уступает художественное творчество России за этот период художественному творчеству на Западе - это, пожалуй, лишь в том, что ни одному из названных художников не дано было высказаться вполне, дать целиком все то, что он в себе таил. Подобно тому, как осталось недосказанным то, что имел сказать А.А. Иванов (все ли сказал Пушкин, Гоголь, Лермонтов?), подобно этому лучшее, что могли дать такие мастера, как А.П. Брюллов, К. Тон, Боссе, Н. Бенуа, не выявилось и пропало бесследно. Слишком быстрая смена увлечений, дилетантизм меценатов, во многих случаях и деспотическая воля монарха, внесли в художественное творчество некоторую хаотичность и именно ту пестроту, которая больше вредит общему впечатлению от него. А. Брюллов, бесспорно один из самобытнейших и тончайших архитекторов-творцов, не создал после постройки Лютеранской церкви на Невском (1832) ни одного крупного сооружения; К. Тон, ампирист по воспитанию и убежедениям, принужден был играть роль какого-то воскресителя отечественной архитектуры и, следовательно, всю жизнь как бы играл комедию. отразившуюся роковым образом на всем церковном строительстве, от него проистекавшем; раздробленным, измельченным представляется и творчество Боссе, Ефимова, Бенуа, Горностаева, Шурупова, тогда как каждый из них успел себя заявить превосходным специалистом по тому или другому стилю и художником, способным к выдержанному цельному творчеству.

На архитектуре того времени, и всего больше, конечно, на дворцовой архитектуре Петербурга и его окрестностей, отразились наиболее сильно и заметно типичнейшие черты личного вкуса Николая Павловича, имевшего такое решительное влияние на все остальное художественное творчество и перестройки и реставрации существовавших старых дворцов [Хотя сюда, конечно, нельзя отнести такие переделки, как, например, возобновление Зимнего дворца, Мраморного, половины Ольги Николаевны в Большом Петергофском дворце и тому подобные, принадлежащие, в сущности, к новым постройкам].

В новых постройках можно наметить смену вкусов Николая Павловича. Вначале он "по инерции" отдает предпочтение, по крайней мере в больших сооружениях, классическому стилю и только в личных дворцах, особенно у себя за городом, увлекается готикой. Однако, уже тогда он пытается возродить русский стиль, и закрепляет официально этот стиль для церковных построек. Проба применить этот стиль для грандиозных сооружений - постройка Кремлевского дворца - видно, не удовлетворила Николая Павловича; для архитекторов же, не изучивших памятники своей старины, и не имеющих ничего подобного на Западе, которому безусловно следовали и даже рабски подражали, это было слишком трудно. Только во вторую половину XIX века "русский стиль" (но какой!) стал проникать в богатые салоны и дворцы. Затем Николай Павлович отдал свои симпатии стилю ренессанса и "новогреческому" или, как тогда называли, "помпейскому", а под конец жизни - возродившемуся стилю рококо, особенно вошедшему в моду в следующем царствовании.

Но и в тех реставрационных работах, где стремились воспроизвести или сохранить "старину", характерный вкус того времени кладет свой особенный отпечаток на все работы. В петровском стиле - сухость и мелочность (также и в "ампире"), в Елизаветинском стиле - обилие позолоты, тяжелой, грубой с типичными "пробелками": в резьбе уже нет той виртуозности, легкости и фантастичности, которые отличают произведения XVIII века.

История дворцового строительства Николая Павловича еще не была никем предпринята и мы не претендуем сейчас восполнить этот пробел журнальной статьей. Но нам думается, что читатель будет нам благодарен и за такую беглую и поверхностную сводку материала, которая уже сама собой рисует, насколько художественная деятельность при дворе Николая I была интенсивной и какой заметный след она оставила в истории русского искусства.

Николай Павлович унаследовал от своей великой бабки такую же страсть к строительству, каким отличались и отец его и, в особенности, старший брат, боготворимый им Александр I. Правда, личные свойства характера, педантичность и любовь к прядку, тяжелые условия жизни, а также новые времена с новыми вкусами - оказали громадное влияние на строительство императора: нет широкого размаха, эпической величавости и той истинной простоты, которая богаче всякой роскоши. Большое влияние на Николая Павловича имела супруга его, прусская принцесса Шарлотта, впоследствии императрица Александра Федоровна. Ей удавалось смягчать резкие и жестокие черты характера Николая I и способствовать развитию в нем любви к искусству. С другой стороны, она, своим мечтательным, сентиментальным и несколько мистическим настроением безусловно оказывала влияние на привитие у нас романтизма, господствовавшего в то время в Германии и нашедшего себе отклик в русском обществе.

Раздвоение характера Николая Павловича, как человека и как императора, отразилось и на возводимых им сооружениях: во всех постройках, предназначенных для себя и для своей семьи, видны желания интимности, уюта, удобства и простоты, начиная уже с первых построек в Александрии; так и работали для него Менелас, Монигетти и характернейший исполнитель и выразитель его желаний -Штакеншнейдер [Штакеншнайдер далеко не самый даровитый в этой плеяде, но он потому и пришелся больше всего по вкусу, что он был более гибок, нежели остальные, что он с беспечной легкостью переходил от одного крайнего контраста к другому, увлекаясь всем, чем в данную секунду увлекались власть имущие. Вот почему Штакеншнейдер - самый характерный художник для эпохи, но при всей своей талантливости далеко не самый ценный с художественной точки зрения. То, что в дано им, носит всегда отпечаток чего-то на лету схваченного и не вполне ассимилированного. В то же время, он наименее "личный" из художников Николаевского времени, совершенно не знавший углубления в предметы и радости создания новых жизнеспособных форм]. В официальных же зданиях отразились, конечно, сухость, суровость и холодность,- все равно, делалось ли это в классическом стиле, или уже в новом духе с намерением передать "национальность" - как, например, в дворцах (Николаевский и Большой в Московском Кремле), в православных церквах К.А. Тона, многочисленных дворянских собраниях, губернаторских домах, присутственных местах, казармах, госпиталях и подобных зданиях, не без основания заслуживших термин "казарменного стиля", так как, и при грандиозных размерах, широкого размаха и гениальных идей предыдущих царствований здесь не найти, а если художнику и приходили фантастические мысли, то никогда они не осуществлялись (такова судьба проекта Э. Хр. Анерта перекинуть арку через канал для соединения двух домов с пятиглавой церковью над ней так, чтобы суда могли проходить под нею!).[1]

Сделавшись императором, Николай Павлович унаследовал целый ряд архитекторов, уже прославившихся в предыдущие царствования, и потому архитектура первых лет царствования мало чем отличается от классических образцов эпохи Александра I. Росси был завален заказами Александра I. Стасов почти столько же был обременен целым рядом царских заказов, преимущественно в Царском Селе. Первый как раз в это время заканчивал очаровательный Елагинский дворец, арку Главного Штаба и Михайловский дворец. Николай Павлович, в свою очередь, поручает ему всевозможные проекты, начиная с самых мелких до таких грандиозных, как здание Сената и Синода (1829 - 1834), Александринский театр (1827 - 1832) с Театральной улицей и зданиями Министерств на Чернышевой площади (1828 - 1832) и Публичную библиотеку (1828 - 1832), заказывает ему "Военную Галерею в Зимнем дверце" (1826 г.), перестройку грота в Летнем саду, Михайловского манежа и пр. [2]

К Стасову Николай Павлович был еще больше расположен, может быть, отчасти, даже из-за какого-то сходства характеров - у обоих доминировали черты суровости, строгости. После грандиозного пожара Зимнего дворца он поручает ему возобновление его (1838 - 1839). Стасовым были сделаны: парадная лестница, аван-зала, большая зала, концертная зала, малая и большая церкви, Помпеевская галерея, Фельдмаршальская зала, зала Петра I, Белая зала, Гренадерская зала, и тогда же (1839) работы по возобновлению Императорского Эрмитажа. В 1833 - 1838 гг. Стасов сооружает по повелению Николая I триумфальные Московские ворота в память войне в Персии, Турции и при усмирении Польши. В это же время ему поручается отделка внутренности собора Смольного монастыря (1830); а в Царском Селе, где еще при Александре I он отделывает апартаменты государю и императрице Марии Федоровне, он продолжал (1827 г.) заканчивать эти работы. Ему же было поручено наблюдение за всеми царскосельскими работами.

Помимо этих двух великих мастеров, целый ряд зодчих классического направления продолжал украшать столицы отличными памятниками архитектуры. Таковы Плавов, Менелас, два брата Шарлеман, Смарагд Шустов, беспокойный Александр Витберг, Михайлов 2-й, Александр Брюллов, А. Жилярди, Горностаев и "последний классик" Мельников. Но и из них большая часть скоро изменила классицизму и стала работать в новом стиле, подлаживаясь под изменившиеся вкусы и требования заказчиков. Вот тогда-то и началось "бросание" архитекторов от одного стиля к другому - начинается подделка под прежде бывшие стили; во внутренней отделке приспособление к готовой старой мебели, в пристройках - к существующим старим зданиям и т.д. Одного цельного общего для всех стиля, как при Елизавете, Павле или Александре - больше уже нет и все стало мельчать, засушиваться, а в это время явилось увлечение русской стариной (Горностаев, Константин Тон, Штакеншнейдер и др.). Уже тогда началось собирание и изучение материалов по русской археологии (труды Солнцева, Рихтера). Такая быстрая перемена направления безусловно была обязана личному вмешательству и требованиям Николая Павловича. Он искренне считал своею обязанностью во все проникать,- все решать самому - не только в государственных делах, но и в вопросах искусства и даже в вопросах частной жизни.

В Петербурге ни один частный дом в центре города, ни одно общественное здание в Росси не возводилось без его ведома: все проекты на такие постройки он рассматривал и утверждал сам. И что он вникал в характер каждой постройки, было видно из замечаний и надписей, делавшихся им на проектах. [3] Попутно напомним характерный анекдот. На одном из представленных на Высочайшее утверждение проектов архитектор нарисовал для масштаба фигуру человека в цилиндре, цветном фраке, жилете и панталонах. Государь зачеркнул фигуру с надписью: "это что за республиканец?" И по поводу этой заметки по корпусу инженеров путей сообщения был издан приказ, чтобы масштабные фигуры на проектах изображались только в виде солдата в шинели и фуражке.

Новое направление уже ярко выразилось в грандиозных работах по возобновлению после четырехдневного (в декабре 1837 г.) пожара Зимнего дворца, в которых приняли участие, кроме упомянутого уже Стасова, архитекторы Штауберт, Монферран, Ефимов и Александр Брюллов. Работы последнего особенно характерны. Им (совместно с помощником Горностаевым) возобновлены покои государя и государыни, великих княжен, наследника и великих князей, парадных комнат наследника, Александровского зала и покоев, называемых половинами имп. Марии Федоровны и короля Прусского.

Во всех этих работах Брюллов уже работает в новом направлении, подчиняясь новым вкусам. [4] Александровскую залу в каком-то фантастическом стиле, полуготическую, полуампируню ротонду в "греческом духе", спальную в том же стиле, малую столовую в помпейском духе, ванную комнату в мавританском и проч. В перестройке Мраморного дворца (1844 - 1850 гг.) Брюллов продолжал работать в том же духе. Особенно типична для него Большая зала в своеобразном "готическом" стиле. [5] В Гатчинском дворце Брюлловым спроектированы готическая галерея (в первом этаже арсенального карре) с веерными сводами - не дурной образец николаевской псевдо-готики, а также китайская тоже "готическая" галерея (во втором этаже) гораздо скучнее и неудачнее первой. Для членов своей семьи Николай Павлович отделал целый ряд комнат в арсенальном карре. Помимо общего характера этой архитектуры - такой сухой и измельченной, лишенной главной прелести апмира, типично для этого времени обилие "Николаевских" орлов и замена римской арматуры славянским оружием.

Еще при Александре I, отчасти благодаря Наполеоновским войнам, отчасти как отголосок общего "пробуждение народностей", началось увлечение национальным искуством. При Николае Павловиче это уже вылилось в определенные формы и получило как бы официальный оттенок.

Уже в 1818 г. Росси на углах сада Аничковского дворца построил павильоны, на фасаде которых поставлены фигуры воинов в мнимо славянских доспехах. Подобные же доспехи "славянские" нужно было сделать Монферрану и на пьедестале Александровской колонны (1829 - 1834). [6]

В 1840 году начались работы по сооружению грандиозного здания нового Эрмитажа. Большая часть нового Эрмитажа занимает место прежнего Шепелевского дома на Миллионной. Проект здания сочинен мюнхенским архитектором Лео фон Кленце, [7] сочинившим и внутреннюю отделку, отличающуюся чрезвычайной роскошью. Работы производились под руководством Н.Е. Ефимова. Ближайшее участие, без сомнения с собственными рисунками и композициями, принимал и Андрей Штакеншнейдер. [8] Фасад - это типичнейший и самый ранний образец "новогреческого" стиля. Несмотря на некоторую сухость, он очень благороден и строг, благодаря большим плоскостям стен, украшенным лишь бронзовыми статуями великих художников и ученых. Особенно внушительное впечатление производит главный подъезд с его 10 исполинскими атлантами из сердобольского гранита, исполненными по моделям мюнхенского скульптора Гальбига Александром Шеребеневым. Кроме Шеребенева принимали участие в скульптурных работах Н.А. Токарев и Свинцов. Внутри очень удачна по эффекту парадная прямая лестница между полированными, золотистого тона, мраморными стенами, служащими основанием под колоннаду, поддерживающую прямой с глубокими кессонами потолок. Превосходны и некоторые залы нижнего этажа. Эрмитаж был открыт 5 февраля 1852 года.

Если лично для себя Николай Павлович ограничился лишь реставрациями и переделками существующих дворцов (Аничков дворец был значительно перестроен архитектором Шаткеншнейдером), явно сдерживая свои строительные порывы, проявляя их в небольших дворцах загородных резиденций, зато он подарил Петербург целым рядом новых дворцов для великих князей. На первое место по количеству построек следует поставить архитектора Андрея Штакеншнейдера, лучшим образцом искусства которого можно считать Мариинский дворец (ныне здание Государственного Совета). Николай I начал его по случаю бракосочетания старшей своей дочери великой княгини Марии Николаевны с Максимилианом герцогом Лейхтенбергским в 1839 году. Этот дворец построен на месте превосходного здания Де-Ламота, когда-то принадлежавшего графу И.Г. Чернышеву, а впоследствии куленного в казну и занятого школою Гвардейских подпрапорщиков. В 1817 г. предположено было на месте Чернышевского дворца построить здание Кабинета и архитектором Росси даже был сочинен проект. [9] Когда было решено на этом месте строить дворец для великой княгини Марии Николаевны, то этот первоначальный проект сочиняется Росси (1838 г.). [10] Но, очевидно, 63-летнему зодчему эта постройка была уже не под силу - и Николай Павлович поручает ее талантливому молодому Штакеншнейдеру, незадолго до этого получившему звание академика (в 1834 г.). Сравнивая планы старого дома графа Чернышева с существующим - можно предположить, что Штакеншнейдер воспользовался частью существовавшими фундаментами. Дворец этот построен с чрезвычайной роскошью и в нем выразился не только сам автор - повторяем, этот дворец есть шедевр Штакеншнейдера,- но и личный вкус самого Николая Павловича (главным образом, во внутренней отделке).

Фасады дворца величественны и не лишены известной суровости, массы строго симметричны. Среднюю часть занимает главный подъезд, над которым устроен балкон с баллюстрадами и большими итальянскими вазами. Очень эффектна эта часть благодаря массивному аттику с сильными волютами, напоминающими аттик Инженерного замка Бренны. Вообще, он так сильно напоминает стиль концы XVIII века, что разве только подъездом своим выдает принадлежность к эпохе Николая I. И вот тут приходит мысль, не оставил ли Штакеншнейдер старые пропорции Валлен-Де-Ламота? И здесь и там тот же рустированный первый этаж, под окнами те же кронштейны; такой же пояс отделяет первый этаж от второго; затем тот же коринфский ордер высотою в два этажа, то трехчетвертными колоннами, то пилястрами, несущими тяжелый антаблемент и карниз, очень сходные. Строгий фасад не испещрен орнаментами и мелкими пилястрами, чем отчасти страдают фасады Штакеншнейдера. Боковые выступы с такими же трехчетвертными колоннами, несущими фронтонами.

Зато внутренняя отделка - типичный Штакеншнейдер. Красива первая зала (приемная) с темными пилястрами, с богатейшими дверьми, с белыми барельефами и с умеренной позолотой. Если бы не итализированный потолок, не прибавка в раскреповках фриза пальметок, не изобилие мелких тяг, рамочек и профилей, вообще не сухость лепных работ и мелочность обработки (отсутствие широких свободных пространств) - то это была бы замечательная и редкая зала! Барельефы над карнизом трактованы "по-гречески" и суховаты, а арматура над пилястрами "римская" очень мелка. Работа с технической стороны великолепна - особенно поражают двери (работы Fortner Schreiner Meister в Мюнхене, 1842 г.), инкрустированные с прелестными вставками в медальонах и чудесной бронзы ручки. Очень курьезны в этой зале два мраморных камина, у которых изображены на пилястрах деревья, а во фризах какие-то идиллии в духе сентиментального немецкого романтизма. Отголосок ли это увлечения романтизмом или же влияние вкуса императрицы Александры Федоровны?

Из приемной мы попадаем в ротонду с двумя ярусами колонн (бывший зал Общих Собраний Совета), явное подражание Шинкелю (например, даже решетки такие же точно, как в Берлинском музее). Ротонда, несмотря на сухость деталей, очень эффектна и красива. Следующая зала - переход к новому залу Государственного Совета - украшена по стенам росписью в стиле итальянского возрождения. Потолок разбит красивыми кессонами. Скучнее обработан теперешний зал Совета Министров, бывший концертный зал, хотя по идее задуман интересно (хороши низкие диваны вдоль всей стены и великолепные хрустальные люстры). Здесь введено слишком много неогреческих деталей (особенно измельчен антаблемент и карниз над кариатидами). Живописный фриз отзывает слишком немецким духом. Хороши простые двери.

Удивительно типична для Штакеншнейдера отделка гостиной (ныне библиотеки) с квадратными пилонами, сплошь заполненными мелким итальянским орнаментом со вставленными медальончиками. Изящны медальоны во фризе, а также удачна разбивка на кессоны потолка, напоминающая чертежи Stuart'а и Revett'а и встречающаяся также у Шинкеля. В этой комнате отличный камин. Свое действительное умение владеть всеми стилями Штакеншнейдер показал в отделке крошечного будуара, несмотря на сухость в деревянной резьбе, очень милой, и где, главное, в расцветке стен нет робости и пошлой сладости ложного "рококо". Нечто подобное мы встречаем в будуаре великой княгини Ольги Николаевны в Большом Петергофском дворце.

На Дворцовой набережной на месте бывшего дома Шереметева, купленного казной, Штакеншнейдер построил для великого князя Михаила Николаевича дворец, с эффектным фасадом и богато отделанным внутри. Фасад - типичный образец "Николаевского вкуса". Каждый этаж расчленен карнизом и обработан своим ордером: внизу пилястры с рамочками, над окнами барельефы; второй этаж - коринфский ордер, наличники окон с тяжелыми сандриками совершенно давят тонкие пилястры; верхний этаж, отличный по рисунку, тоже расчленен пилястрами. Очень эффектна средняя часть; не лишены прелести кариатиды. В pendant к нему - дворец великого князя Николая Николаевича (ныне Ксениинский институт), на Благовещенской площади. По разбивке этажей и обработке их очень напоминает предыдущий. Характерно также обилие маленьких чугунных балконов. Особенностью этого дворца является пустой передний двор, cour d'bonneur, огражденный богатой ажурной решеткой. Такого приема, в духе начала XVIII века, трудно было ожидать в сравнительно позднее время (дворец постройкой окончен в 1862 году). [11]

В Царском Селе Штакеншнейдеру не пришлось много работать и создать такие цельные уголки, как мы это увидим ниже в его Петергофских постройках.

Значительных построек в Царском Селе не было, а в бывших в царствование императора Николая Павловича работах принимал участие целый ряд архитекторов. И здесь нужно разделить строительство на две категории: на постройки новых дворцов и на реставрацию старых. В последних работах принимали участие и классик Стасов, и ловкий Штакеншнейдер, и более тяжелый и грубый, хотя подчас и не лишенный некоторой сочности Монигетти. [12]

На новых постройках мы встречаем имена также и классиков и "модернистов".

Первые постройки Николай Павлович поручает Менеласу, уже строившему при Александре I Белую башню (1821 - 1824), ферму (1820) в готическом (английском) стиле - этот стиль, по-видимому, импонировал Николаю I, любившему показывать себя "рыцарем". Наиболее характерная псевдоготическая постройка Менеласа - это Арсенал, построенный на месте Елизаветинского Монбежа (и, вероятно, на старых фундаментах) (1830 - 1834 гг.). Здесь Николай Павлович устроил оригинальный маскарад, представляя средневековый турнир (23 мая 1842 г.).

Совсем в другом роде Менеласом построены в 1829 году Кузьминские ворота, в "египетском стиле", со скульптурой Демут-Малиновского (отливалась на Александровском заводе). [13] Отличные по общему силуэту устойчивые башни-пилоны с сочным карнизом, покрыты сплошь египетскими иероглифами отчетливого, но не сухого рисунка. Еще лучше столбы решетки. Все сооружение проникнуто удивительным спокойствием и мощью (в этом проекте Менелас на много выше своих готических композиций). Особенно красивы ворота в час заката, когда красные лучи заходящего за Дудергофскими высотами солнца окрашивают стены в горячий цвет, а от "египетских" барельефов на стене скользят длинные тени: [14]

Классическим же духом проникнуты и другие ворота в Царском Селе - "Московские", построенные архитектором Ал. Горностаевым, будущим пропагандистом русского стиля, в 1831 г. Решетка по рисунку арх. Глинки отлита на заводе Грейсон. [15] Если бы не тяжелый и в то же время беспокойный карниз (совершенно такие же у Шинкеля в новой гаупвахте и в Ратхаузе в Берлине) и не каннелированные колонны и немного суховатые детали - то это произведение можно было бы смело отнести к эпохе Александра I.

Горностаевым же (в 1830 г.) был построен для детей Николая Павловича павильон на "Детском острове" в собственном садике.

Штакеншнейдер в Царском Селе строил довольно мало. По его проекту мраморным мастером Катоцци поставлен в 1845 г. [16] мраморный памятник в виде часовни, со статуей работы проф. Витали, в память безвременно почившей дочери Николая I Александры Николаевны (недалеко от арсенальной аллеи). Тут же в 1845 г. построен по проекту Н. Ефимова небольшой деревянный домик на берегу пруда. Штакеншнейдером же в 1846 г. построена Розовая или Баболовская караулка, на месте, где с 1825 по 1847 г. существовали грандиозные ворота с двумя караулками и галереей, построенные арх. Менеласом и сломанные по повелению Николая I.

Удачной постройкой Монигетти является павильон "Турецкая баня" в Царском Селе.18 В 1848 году на мысе, выдающемся в Большое озеро, император Николай Павлович повелел поставить каменное здание турецкой бани в память победоносной турецкой войны 1828 - 1829 гг. Первоначальный проект турецкой бани был составлен Росси, но Николай Павлович, по-видимому, оставшись недовольным проектом, препроводил его архитектору Монигетти для составления нового проекта, приказав использовать мраморные украшения, доставленные Государю из Адрианополя. Проект Монигетти утвержден в апреле 1850 г. Построена баня к 1852 г. (за 30 000 р. вместо исчисленных 37 838 р. - Николай Павлович, скинув со сметы, велел архитектору построить, изворачиваясь, как сам знает). Снаружи, известный каждому, вид турецкого храмика с минаретом и золоченым куполом; внутри великолепная отделка в мавританском стиле, мрамором, лепкой, живописными орнаментами, с фонтаном и бассейном - все обильно позолочено.

В 1848 г. для сторожей построены швейцарский домик Монигетти и по его же рисунку, вензелевые ворота Собственного садика, отлитые в Петербурге в 1856 г.

Однако лучшие загородные дворцовые постройки Николая Павловича принадлежат не Царскому Селу и не Гатчине.

В любимом своем Петергофе Николай Павлович дал особенную волю своей страсти к постройкам. Здесь ему удалось осуществить свое стремление к созданию уютных интимных уголков.

Еще в бытность великим князем, Николай Павлович получил от Александра I для постройки загородной дачи участок земли близ Петергофа и сейчас же принялся за устройство своей летней резиденции. В 1826 г. Николай поручает Менеласу, как "английскому" архитектору, построить сельский загородный дом в стиле английских коттеджей. Тогда же был выстроен и каменный домик фермы, тоже в английском вкусе, но в 1841 г. перестроен и увеличен по проекту Штакеншнейдера. Работы, прерывавшиеся вследствие войн с Персией, а после с Турцией, были окончены в 1832 г. и с этих пор Николай Павлович каждое лето со своей семьей проводил лето в любимой им "Александрии", как была им названа новая резиденция. Тогда же была построена церковь в виде готической часовни во имя Александра Невского, по рисунку арх. Шинкеля, которому Николай Павлович во время пребывания в Берлине в 1832 г. поручил составить проект. Николай I неоднократно издавал указы о застройках земли частными лицами, и благодаря его неусыпным заботам Петергоф изменился до неузнаваемости. Николай лично рассматривал и утверждал все планы и фасады, не только казенных зданий, но и всех частных домов и дач; на постройки давались ссуды и пособия, даже и окрестным деревням, где часто дома строились по плану и на счету казны. После, чтобы еще живее поощрить застройку, раздавались участки в полную собственность. [19]

Все пространство от Верхнего сада до Бабьегонских высот, прежде покрытое лесом и болотами, было превращено в обширный парк с озерами и дворцами. Всюду по пустынным местам были проложены аллеи и дорожки; разных пород деревья и кусты для посадки отпускались из Таврического сада и, кроме того, десятками тысяч ввозились из-за границы и разных мест России. Главным садовником был "садовый мастер" Эрлер. В 1848 г. Петергоф был сделан уездным городом, и в это время построены дворцовые конюшни, фрейлинские дома, театр, придворный госпиталь, почта, собор Петра и Павла (последний по проекту К. Тона).

В местности, называвшейся "охотничьим болотом", где теперь раскинут "колонистский парк", в 1837 и 1938 годах по повелению Николая Павловича были выкопаны пруды, а из вынутой земли образовано два островка, на которых по проекту Штакеншнейдера построено было по павильону. Первый на "Царицынском острове", начатый в 1842 г. (14 августа) и оконченный 20 июня 1844 г. [Гейрот: "Описание Петергофа"] - является первой пробой постройки загородного увеселительного дворца в "помпейском духе". Особенно это сказалось во внутреннем устройстве, где в архитектуру вкомпанованы даже подлинные античные фрагменты: настоящая помпейская мозаика (средняя часть), окруженная уже подделкой (Петергофской гранильной фабрики 1850 г.), - в столовой; в кабинете государыни императрицы - отличные помпейские колонны, в гостиной - стол мозаичный. Самый план - желание представить помпейский дом: главная зала в виде атриума с "открытым" (но застекленным!) потолком и имплувиумом, на парапет которого установлены уменьшенные копии с известных античных статуй. Белая мраморная статуя "Психеи" эффектно вырисовывается на темном фоне ниши. И роспись стен - подражание помпейским фрескам, но, увы, лишенная подлинной легкости и свободы.

Снаружи павильон - типичная Штакеншнейдеровская постройка, в так называемом "новогреческом" стиле с башней, нарочно поставленной сбоку для несимметрии, "столовая" в виде пристройки выделена большей высотой и портиков о 4 колоннах, от которого спускается к воде каменная лестница с двумя бронзовыми фигурами "Мальчика-рыболова" В. Ставассера и "Рыбака" А. Степанова. Вообще у Николая Павловича была склонность, в принципе достойная подражания,- украшать статуями архитектуру, для чего заказывались и покупались произведения молодых скульпторов. Царицын остров особенно обильно украшен скульптурой. Здесь мы видим фонтан с фигурой "Нарцисса" работы Климченко, а в нише открытой галереи, увитой сплошь зеленым плющем (pergola), поставлен общеизвестный Пименовский "Мальчик, просящий милостыню". Кстати, нужно упомянуть о великолепных мраморных обломках - грандиозных капителях и частях колонн, настоящих античных римских, когда-то присланных из Италии папой Пием IX в подарок Николаю I, а ныне заброшенных в кусты и полузасыпанных землей:

На южном фасаде перед входом в вестибюль устроен искусственно "уютный", заросший зеленью, дворик, откуда поднимается лестница на башню. Тут и мраморная скамья, украшенная античными бюстами, и фонтан в стене, и античная капитель, и трельяж, увитый плющем, одним словом, маленький "античный уголок". Такие "уголки" и чистенькие "декорации" к римской жизни любили впоследствии изображать Альма Тадема, а нас Семирадский и Бакалович.

Несмотря на всю роскошь и живописность Царицына острова - павильон на Ольгином острове, более простой, не менее интересен. Перед нами одна из "строительных шуток" Государя. Задуманная и даже временно по бутафорски в два месяца построенная к первому приезду из-за границы великой княгини Ольги Николаевны после ее замужества с наследным принцем Вюршембергским, а потому и названная "Ольгиным островом", постройка эта также принадлежит Штакеншнейдеру. Можно сказать, что архитектору вполне удалась эта "итальянской архитектуры" башня с узкой наружной лестницей, напоминающая фермы в римской Кампаньи. В каждом этаже только по одной комнате, в каждом этаже балконы, то в виде терасс, то небольшие железные висячие, а над верхним этажом открытая площадка (с деревянным трельяжем), откуда открывается прелестный вид на окрестности. Забавны еще не вполне вяжущиеся с общим латинским характером здания, дождевые водостоки в виде крылатых драконов, вырезанных из листового железа. Построен павильон и окончательно отделан в 1846 - 1847 гг. В саду тоже поставлены статуи (бронзовая "Венера" Витали, а в озере, в уровень с водою - "Русалка" Ставассера).

Одновременно с постройкой павильона Ольгина острова построен - также по проекту Штакеншнейдера - павильон "Озерки" или "Розовый павильон", как и "Царицын", в "новогреческом" стиле. Все типичные черты штакеншнейдеровского стиля здесь выражены очень ярко. В плане и отделке видны боязнь симметрии и стремление к живописности. Неизменная башня с открытой террасой, галерея, лоджии, трельяжи, ниши: И снаружи и внутри павильон отделан роскошно. На стороне, обращенной к бассейну, где лунной ночью 11 июля 1851 г. было знаменитое представление балета "Наяда и Рыбак", устроен трельяж (pergola), поддерживаемый великолепными 16 гермами из серого сердобольского гранита, работы Александра Шеребенева. В наружной нише помещена брозовая фигура императрицы Александры Федоровны работы Л. Вихмана (копия с мрамора, находящегося в Зимнем дворце).

Внутренние помещения - зала, кабинет и гостиная - отделаны с большим вкусом и значительно выше по отделке других павильонов; особенно удачна роспись залы с превосходными по рисунку и тону медальонами во фризе, такие же в лоджии (остальная роспись подновлена и засушена). Изящен камин, чуть-чуть суховатый в деталях, классического стиля. Сад украшен многими статуями.

Бельведер на Бальегонских высотах, также построенный Штакеншнейдером, начат постройкой в 1833 году и окончен уже при Александре II в 1856 г., вследствие перерыва в работах из-за недоставления мраморных колонн по случаю войны. Здание исполнено тоже в излюбленном "греческом стиле", но здесь, в противоположность описанным выше павильонам, все обращено на симметрию и строгость, даже известный холод. Красива темная гранитная лестница, украшенная белыми статуями. Лестница ведет к портику из четырех кариатид работы Ал. Шеребенева. Фигуры эти мелки по сравнению с давящим их карнизом и грандиозной колоннадой верхнего этажа. Зато последняя чрезвычайно эффектна. В первом этаже большая белая мраморная зала с десятью коринфскими колоннами каррарского мрамора. Во втором этаже тоже большая зала и две гостиные. Материал для постройки очень дорогой - мрамор и гранит. Верхняя колоннада состоит из двадцати восьми ионических колонн серого гранита. Великолепен вид из наружной колоннады, и удивительно сочетание греческих колонн, обрамляющих пейзаж с русской церковью. Эта пятиглавая церковь во имя св. царицы Александры с недурной шатровой колокольнею построена также Штакеншнейдером в 1851 - 1854 годах. Она является последней законченной постройкой императора Николая I. Иконостас перенесен из церкви Петра Великого в Дубках близ Сестрорецка. Вместе с Никольским и Сельским домиками, постройка эта показывает нам, насколько Штакеншнейдер лучше понимал и ближе подходил к подлинным русским древним памятникам, чем знаменитый Константин Тон и его школа.

В Никольском домике очень много милого в духе русской старины, особенно, в расписных ставнях и в чувстве меры по отношению к деревянной резьбе подзоров и "полотенец". Конечно, многое трактовано слишком сухо и академично, но нельзя забывать времена, когда все это делалось. Никольский домик - ранняя работа Штакеншнейдера, за которую, по-видимому, он получил звание академика,- построен в 1834 г., как сюрприз императрице Александре Федоровне. Известна шутка Николая Павловича, нарядившегося ветераном и просившего за своих детей, тоже наряженных.

В таком же роде и Сельский домик (1858 г.) по проекту Штакеншнейдера в Александрии и сторожка у дер. Низино на Бабьем-Гоне (1853 г.).

На пути из Петергофа в Ораниенбаум, в местности "приморской дачи", впоследствии названной "Собственной дачей", подаренной Николаем Павловичем в 1843 г. наследнику (Александру II), Штакеншнейдер построил двухэтажный дворец, для чего был сломан старый дворец Екатерины II (постройки Фельтена 1770 г.). Чрез несколько лет, в 1850 г., дворец был с большой роскошью отделан заново и тогда же надстроен мансардный этаж. Там же (в 1858 г.), на месте деревянной церкви, Штакеншнейдер выстроил небольшую церковь во имя св. Троицы. Недалеко от "Собственной дачи" Штакеншнейдер построил для герцога Лейхтенбергского "Сергиевскую дачу" в излюбленном своем "новогреческом стиле".

Заканчивая обзор петергофских построек архитектора Штакеншнейдера, надо еще упомянуть, что по его же проекту был перестроен в 1853 г. "львиный каскад" Воронихина, а именно пристроена открытая колоннада ионического стиля. У бельведера поставлена им же живописная "руина" из оставшихся колонн Михайловского замка, и кроме того им же построен целый ряд сторожек в русском и швейцарском стиле (среди них и большая мельница).

Но не один Штакеншнейдер был исполнителем строительных затей Николая Павловича. При распланировании и застройке Петергофа при Николае I принимал участие архитектор Иосиф Шарлеман I (1782 - 1861). Им были построены (в 1836 - 38 гг.) в готическом вкусе, кроме казенных зданий в городе, каменные двухэтажные дома при кавалерских домах.

Первой и самой грандиозной постройкой Н.Л. Бенуа - было здание Императорских главных конюшен, возведенных по повелению Николая I в 1847 - 1852 гг. Здание построено в стиле английской готики. По плану здание конюшен представляет неправильный четырехугольник длиною по фасаду около 100 сажень. Девять массивных башен по углам и при соединении отдельных корпусов придают ему вид средневекового замка. Во дворах устроены сараи для экипажей, кузницы и проч. В нем устроены помещения на 328 лошадей и квартиры для огромного штата служащих. Средину главного фасада занимает манеж (в виде портала готической капеллы), внутри которого очень эффектна и красива система открытых деревянных стропил. Здание построено из кирпича и только некоторые части оштукатурены (наличники, карнизы, парапет с башенками и зубцами). Все детали до последних мелочей, как, например, дверные скобки, замки и проч., исполнены в стиле. Английская готика изучена совершенно и эта обдуманность во всем, в соединении с изысканными пропорциями, увлекает и покоряет. Но насколько было бы еще впечатление сильнее, если бы вместо штукатурки, чуть ли не ежегодно подкрашиваемой и исправляемой, кирпичные стены (отнюдь без чистки!) сочетались с мягким песчаником! И вот странность: в ампире штукатурка дает неизъяснимую прелесть архитектуре, а в "готике" ее мертвенная чистота отталкивает. Здесь хотелось бы видеть почерневшие камни, покрытые мхом!.. [В семье строителя Н.Л. Бенуа сохранился любопытный и очень характерный для того времени рассказ об эпизоде, относящемся к постройке этих конюшен. Николай Павлович на плане конюшен собственноручно зачеркнул обозначенное внутри двора строение кузницы и поместил его по оси ворот. Н.Л. Бенуа был в отчаянии: задуманная им перспектива трех башен с воротами одним росчерком карандаша Государя уничтожалась совершенно. С этим помириться Н. Л. Бенуа не мог, и вот он делает 2 чертежа: на одном отображает свободную перспективу трех ворот с въезжающей тройкой лошадей, а на другом чертеже ту же перспективу, заслоненную злополучной кузницей. Свой проект с этими чертежами Бенуа принес для представления Государю. Принимавший проект князь Петр Михайлович Волконский (министр Императорского Двора), увидев неисполнение приказания Государя, не хотел даже нести представлять проект, но Бенуа убедил его это сделать. Через несколько минут Волконский вышел из кабинета Николая Павловича и, возвращая проект, сказал: "Государь много смеялся твоей дерзости, но согласился сделать по твоему!.."]

Такую же серьезность в изучении стилей Н.Л. Бенуа показал и в другой крупной постройке: кавалерских или фрейлинских домах свиты Императорской фамилии; они построены на месте прежних пяти деревянных кавалерских домов. Постройка начата еще при Николае Павловиче, но окончена лишь в 1858 году. Тщательность исполнения сказывается как в наружных деталях, так и во внутренней отделке и меблировке. Распределение комнат было исполнено по собственноручному плану Николая Павловича. Особенно удачны ворота, соединяющие два корпуса и угловые выступы их. Однако, на всей постройке лежит оттенок некоторой, мы бы сказали, притворности (свойственной, впрочем, всем постройкам "рококо" этого времени), может быть благодаря общим пропорциям, переутонченности, может быть, даже и измельченности, в орнаментах и карнизных тягах. Отлично нарисованы решетки балконов и балюстрада на переходике (над воротами), а особенно, профили наличников окон (главным образом в первом этаже) и дымовых труб.

Превосходной постройкой Н. Л. Бенуа является и Петергофский вокзал, задуманный с большим размахом смело и легко, но, к сожалению, исполненный далеко не с той роскошью, какая была в проекте и которую пришлось отменить вследствие финансовых затруднений, вызванных последствием Крымской кампании (оконченный уже в при Александре II); Бенуа же принадлежат и небольшие постройки в городе: почты, в готическом стиле, придворного госпиталя и богадельни, а также и часовни в русском стиле на Торговой площади.

Что касается старых дворцов, то и здесь были производимы ремонтные и реставрационные работы, подобно тому, как и в Царскосельских дворцах, порядочно испортившие, несмотря на желание "только подновить", чудесные intйrier'ы Петра и Елизаветы (например, кабинет Петра I). В Большом дворце в 1834 году были переделаны дворцовые корпуса, примыкающие к гербу, и рядом с ними построены вновь обширные каменные кухни.

В противоположном, соответствующем этому, корпусе (около церкви) весь второй этаж был совершенно переделан специально ко дню свадьбы великой княжны Ольги Николаевны 2 июля 1846 года. Эти комнаты, носящие до сих пор название комнат или половины Ольги Николаевны, отделаны очень богато со всем вкусом того времени. Всюду изобилие изделий Императорского фарфорового завода: камины, облицованные расписным фарфором, зеркала в фарфоровых рамах, великолепное трюмо в широкой фарфоровой раме с полочками для туалетных принадлежностей (в спальне), роскошные чаши, вазы и т. д.

Наш обзор дворцовых построек Николая Павловича не был бы полным, если бы мы не упомянули о грандиозном Кремлевском дворце в Москве, оказавшем громадное влияние на последующую эпоху. Большой Кремлевский дворец построен архитектором Константином Тоном в течение десяти лет (1839 - 1849). [20] Великолепный образчик псевдорусского стиля - постройка эта отразила все наиболее неприятные черты Николаевской архитектуры, сухость и измельченность, несмотря на грандиозные размеры. Внутренние помещения дворца отделаны чрезвычайно богато в разных стилях. Однако, подробное описание этого творения Тона не входит в границы настоящей статьи.

Примечания

1. Н. Собко: "Словарь русских художников". Т. I, в. 1.
2. См. биографии Росси и Стасова: "Ист. Вестн. Арх.", стр. 64 - 65, и "Ист. Русск. иск." Иг. Грабаря, т. III, стр. 543.
3. Известный каждому архитектору закон строительного устава, гласящий, что максимум высоты здания в Петербурге, считая от уровня тротуара до начала крыши, равен 11 саженям, утвержден также Николаем I (издан 6 ноября 1844 года).
4. Любопытно, что в этом же году Совет Академии постановил, что "архитектурные чертежи для получения Академического звания непременно должны быть делаемы в изящном и классическом стиле". Арх. Ак. Худ. "Сб. Мат". Петрова.
5. У Брюллова были помощниками: арх. Лев Фом. Адамини, а также и его сын Фома Львович. Собко: "Словарь русских художников". Т. I.
6. Подробное описание в очерке: "Сооружение Алекс. колонны" Н. Н. Божерянова. ("Петерб. старина"), а также в статье бар. Врангеля в т. V "Ист. русского искусства" Иг. Грабаря.
7. Muller: "Kunstler-Lexicon". III. S. 382.
8. На постройке у Штакеншнейдера был младшим архитектором Владимир Шрейбер, получивший профессорское звание за особенное искусство и отличные познания, доказанные им как раз на этой постройке (а также, и главным образом, по Исакиевскому собору); затем короткое время Фома Львович Адамини, ученик Конст. Тона, в качестве сверхкомплектного помощника (после перешел к А. П. Брюллову на перестройки Мраморного дворца). Его отец Лев Фомич - строитель католической церкви в Царском Селе - тоже работал до 1845 г. при постройке в качестве "каменных дел мастера".
9. Имеются 4 чертежа в Публичной Библиотеке.
10. Сохранилось 9 чертежей в Публичной Библиотеке.
11. К типичным постройкам Штакеншнейдера нужно отнести построенный им дворец князей Белосельских-Белозерских у Аничкого моста; Штакеншнейдер же перестраивал и Аничков дворец; наконец, им же исполнен для Государя проект часовни на Николаевском мосту (1851 г.), модель которой хранится в Имп. Эрмитаже.
12. Большой дворец. Реставрация дворца в 1840-х годах (1848 - 1850). Церковная лестница и церковная зала сделаны арх. Стасовым в 1843 г. На фасадах новая окраска вялой зеленоватой краской исполнена худ. Мекешом с одобрения архитектора Монигетти - тогда же окраска лепных украшений под бронзу. Неудачная реставрация плафонов антикамер и в Большой галерее художниками Вундерлихом и Франчиуоли по ходатайству архитекторов Штакеншнейдера и Монигетти (1857 г.). Штакеншнейдер переделал паддуги большой галереи, удачно, без сухости, а Монигетти убедил не прибегать к позолоте с пробелкой. Лепка - работа мастера П. Дымова. Лепные украшения серебряной комнаты исполнены Штакеншнейдером, но посеребрена в 1861 г. Парадная лестница отделана заново в 1859 г. арх. Монигетти. Реставрация Янтарной комнаты токарем мастером Эшем в 1830 - 1833 гг. (не испортила). В 1843 г. грот переделан совершенно в одну общую по проекту Стасова залу.
Эрмитаж. Реставрация его в 1828 г. (искажение живописи). Группы мальчиков исполнены проф. Демут-Малиновским в 1829 - 1832 гг.
В Гроте реставрация в 1833 г. Заведовал реставрацией К. А. Тон и арх. Черфолио (рапорты арх. Глинки и арх. Горностаева). Чугунные базы капители лепил Фридолино Торичелли, раковины - лепные мастера Е. Петров и А. Васильев.
13. Арх. Царскосельского Дворцового Управления. Д. 2 ст. 1827 г. №8 - 1.
14. Кроме того Менеласом построены: в 1826 году "зверинец", в 1827 году "Руина" и пенсионные конюшни каменные с башней для старых лошадей собственного седла их величества, в 1828 году деревянный павильон "слоны".
15. Арх. Царскосельск. Дворц. Управл. № 7 - 5, 1831 г.
16. Там же. Д. 2 ст. 1850 №38 и 1852 №29 (Вильчковский, стр. 191).
17. Там же. Д. 11 - 1. (С. Н. Вильчковский "Царское Село", стр. 177 - 178).
18. Там же. Д. 21 - 1848 г. (С. Н. Вильчковский "Царское Село", стр. 161 - 162).
19. Составлено, главным образом, по Гейроту: "Описание Петергофа" и М. И.: "Путеводитель по Петергофу 1909 г.".
20. Почти все архитектора второй половины царствования Николая Павловича и последующих царствований пребывали у К. Тона в качестве помощников - в Академии сделалось чуть не традицией по окончании Академии отсылать перед заграницей в Москву на постройки храма Спасителя и Большого дворца.

17

Сочинение В.К. Николая Павловича о Марке-Аврелии

(Письмо к профессору морали Аделунгу). 1813 г.

Ученическое произведение покойного государя, написанное в бытность его великим князем, в 1813 г. и ныне печатаемое в "Русской Старине", составляет только один образчик из целой серии подобных упражнений, оригиналы которых мне довелось видеть и читать в архиве IV Отделения Собственной Его Величества Канцелярии, где они составляют папку значительного объема под общим названием: "Les etudes du grand duc Nicolas" [Учебные занятия великого князя Николая (фр.)].

Существование этой папки вместе с другою, такого же содержания и характера: "Les etudes du grand duc Michel" [Учебные занятия великого князя Михаила (фр.)], мне пришлось открыть по следующему поводу.

Приглашенный к составлению истории с.-петербургского Воспитательного Дома по архивным источникам, я узнал случайно, в 1871 г., что в архиве IV Отделения находится особый шкаф с бумагами, никем еще не разобранными, которые, по смерти императрицы Марии Федоровны (в 1828 г.), были опечатаны в ее кабинете статс-секретарем Вилламовым и, без описи, сданы в архив IV Отделения. Так и оставались они там в течение 40 слишком лет. Поработав несколько недель в неожиданно-открывшихся мне сокровищах,- где было много материалов и для истории Воспитательных Домов,- я сделал им краткую опись, которую, помнится, и передал одному из лиц, служащих в IV Отделении.

Из этой описи видно, что в помянутом собрании бумаг сохранилось множество в высшей степени важных документов, кроме вышеупомянутых, вместе с огромною, занявшею несколько коробок, собственноручною перепискою знаменитой государыни. Так например, здесь нашел я письма к императрице: Вязмитинова, Кутузова-Смоленского, Оленина, барона Николаи, Уварова и других значительных лиц той эпохи. Помнится, там же есть и краткий отчет Уварова об осмотре им, по поручению императрицы, московских институтов. Встречаются и собственноручные записки императора Александра Павловича, также как и письма к императрице от некоторых европейских дворов. Словом, все эти бумаги на столько любопытны и так живо знакомят нас с личностью императрицы, с ее общественными заботами и семейными интересами, что было бы вполне необходимо издать их особым сборником, хоть например, под названием: "Кабинет императрицы Марии Федоровны". Русская история была бы от этого в явном выигрыше, а личность Марии Федоровны,- столь памятная в развитии филантропических и образовательных учреждений в России,- осветилась бы совершенно новым и вполне благоприятным для нее светом.

Возвращаясь к сочинению Николая Павловича о "Марке-Аврелии", я должен заметить, что оно написано было по вызову профессора Аделунга, который, состоя преподавателем морали при великом князе (предмет этот заключался в чтении и разборе нравоучительных статей, преимущественно исторического содержания), воспользовался с моральною целью "Похвальным Словом Марку-Аврелию", прочтя его в подлиннике великому князю. Сочинение это носит следы стилистических поправок (над строками) профессора Аделунга и, как все учебные упражнения Николая Павловича, не избежало внимания заботливой матери, следившей изо дня в день за ходом занятий своих сыновей.

Не лишним будет прибавить, что "Похвальное Слово Марку-Аврелию" было переведено Фон-Визиным, и некоторые мысли, заимствованные оттуда, вложены автором "Недоросля" в уста Стародума, на что есть указания в статье моей в примечаниях, помещенных в последнем (1866 г.) издании "Сочинений Фон-Визина".

А. П. Пятковский

24-го января 1813 г.

Милостивый государь! Вы доставили мне удовольствие прочесть, на одном из ваших дополнительных уроков, похвальное слово Марку-Аврелию, соч. Томa: этот образчик возвышенного красноречия принес мне величайшее наслаждение, раскрыв предо мною все добродетели великого человека и показав мне в тоже время, сколько блага может сотворить добродетельный государь, с твердым характером. Позвольте мне, милостивый государь, возобновить перед вами уверения в моей благодарности за то, что вы пожелали познакомить меня с этим интересным и прекрасным произведением французского красноречия. Вы были так добры, что предложили мне написать сочинение по поводу прекрасного произведения Томa; я чувствую всю трудность этой работы, но буду вполне счастлив, если мне удастся преодолеть ее.

Томa изображает нам тот момент, когда пышная и торжественная процессия со смерными останками Марка-Аврелия, умершего в Виенне, приближается к Риму в невозмутимой тишине и мертвом молчании. Коммод, во главе населения всемирной столицы, выходит на встречу тела - своего отца отца и отца народа. В этой толпе находился и воспитатель Марка-Аврелия, Аполлоний,- человек редкой добродетели, безупречный по своей жизни. Остановив погребальное шествие, к удивлению всех присутствовавших, почтенный старец, обладавший величественной наружностью, произнес речь в честь Марка-Аврелия, в которой он, чтобы дать сильнее почувствовать всю горечь утраты, только что причиненной смертью необыкновенного государя, указал в беглом обзоре главнейшие черты его общественной и частной жизни. Самым замечательным в этой речи мне кажется то место, где Аполлоний, описывая физическое и нравственное воспитание Марка-Аврелия, говорит: "он был деятелен и ловок во всех телесных упражнения, что дало ему возможность впоследствии выносить все тягости войны; учился он также весьма старательно, так как понимал всю пользу этих занятий для своего будущего". Далее Аполлоний повествует о мудрости Марка-Аврелия, как частного человека, и, в доказательство того, что этот государь чувствовал всю трудность управления своей обширной империей, сообщает, что в ту минуту, когда он, получил известие о своем избрании на престол,- он впал в задумчивость, а потом, бросившись на шею к своему учителю, просил у него советов, чтобы сделаться достойным выбора римлян. Затем автор, приводя размышления Марка-Аврелия об его двояких обязанностях, как человека и как члена общества, влагает в уста его следующую речь:

"Я пришел к мысли, что люди смыкаются в общества по велению самой природы. С этой минуты я смотрел на себя с двух точек зрения: прежде всего я видел, что составляю лишь ничтожную частицу вселенной, поглощенную целым, увлеченную общим движением, которое охватывает собой все живущее; затем я представлял себя как бы отделенным от этого безмерного целого и соединенным с человечеством посредством особого союза. Как частица вселенной, ты обязан, Марк-Аврелий, принимать безропотно все, что предписывает мировой порядок; отсюда рождается твердость в перенесении зол и мужество, которое есть ничто иное, как покорность сильной души. Как член общества, ты должен приносить пользу человечеству: отсюда возникают обязанности друга, мужа, отца, гражданина. Переносить то, что предписывается законами естества, исполнять то, что требуется от человека по существу его природы: вот два руководящих правила в твоей жизни. Тогда я уразумел, что называется добродетелью, и уже не боялся более сбиться с прямого пути".

Далее, сообразив свои обязанности, как государя, и изумившись тяжести их, Марк-Аврелий говорит о себе:

"Испуганный моими обязанностями, я захотел познать средства к их выполнению,- и мой ужас удвоился. Я видел, что мой долг превышал силы одного человека, а мои способности не выходили из размера этих сил.

Для выполнения таких обязанностей нужно было бы, чтобы взор государя мог обнять все, что совершается на огромнейших расстояниях от него, чтобы все его государство было сосредоточено в одном пункте пред его мысленным оком. Нужно было бы, чтобы до его слуха достигали все стоны, все жалобы и вопли его подданных; чтобы его сила действовала так же быстро, как и его воля, для подавления и истребления всех врагов общественного блага. Но государь так же слаб в своей человеческой природе, как и последний из его подданных. Между правдою и тобою, Марк-Аврелий, воздвигнутся горы, создадутся моря и реки; часто от этой правды ты будешь отделен только стенами твоего дворца,- и она все-таки не пробьется сквозь них. Помощь, тебе оказанная, не слишком пособит твоей слабости. Дело, доверенное чужим рукам, или идет медленно, или уторопляется, или извращается в самой своей задаче. Ничто не исполняется согласно с замыслом государя; ничто не доходит до него в надлежащем виде: добро преувеличивается, зло - прикрывается, преступление - оправдывается, и государь, всегда слабый или обманутый, всегда подверженный влиянию заблуждений или измены тех лиц, которые поставлены им затем, чтобы все видеть и слышать,- постоянно колеблется между невозможностью знать и необходимостью действовать".

Правление этого государя вполне подтверждает, что он не говорил пустых фраз, но действовал по плану, глубоко и мудро обдуманному, никогда не отступая от принятого пути. Я предполагал было, милостивый государь, поговорить об ораторской отделке этой речи; но опасаясь растянутости и думая, что для моей цели достаточно двух приведенных отрывков,- скажу, в заключение этого сочинения, что я писал его с величайшим сочувствием к личности государя, вполне достойного удивления и подражания.

Свидетельствуя вам еще раз мою признательность, остаюсь, милостивый государь, с особенным к вам почтением и пр.

Заметка Аделунга. С чувством живейшего удовольствия я узнаю в этом сочинении и силу впечатления, произведенного на великого князя "Похвальным словом Марку-Аврелию", и старание, которое приложил он, чтобы достойным образом передать свое впечатление.

18

Император Николай Павлович

Известно, что Император Николай не получил почти никакого школьного или книжного образования, равно как и младший брат его - Михаил; но природа дала одному здоровый сильный ум, а другому доброе, благородное, преданное сердце. Потому в жизни Императора Николая Павловича встречаются моменты и даже довольно сложные действия, на которых лежит ясная печать здравого смысла, ознаменованного просветительною рассудительностью. Вот, например, случай, когда он обнаружил эту рассудительность, еще бывши великим князем, и когда имел надобность применяться к действиям и воле своего державного брата Александра I-го.

Великий князь, Николай Павлович, тотчас по исключении из университета молодого профессора Арсеньева, принял его к себе в главное инженерное училище и рекомендовал его и других гонимых своей матери, вдовствовавшей Императрице Марии Федоровне, которых она поместила у себя в заведениях. По этому случаю была у него довольно забавная встреча с Руничем, который сам рассказывал о ней в виде жалобы.

Когда Рунич получил Анненскую звезду, Император Александр был в каком-то путешествии(по его обыкновению); а получивши награду, по принятому при дворе обычаю, должен представиться и благодарить старшего из князей. Доложили Николаю Павловичу о Руниче,-он вышел и, не давши ему сказать ни слова, начал от себя, от матери и от брата Михаила Павловича благодарить Рунича за Арсеньева и других выгнанных из университета, которых они теперь с радостью приобрели в свои заведения.

- Сделайте одолжение, нам очень нужны такие люди, пожалуйста, выгоняйте их побольше из университета, у нас для всех найдутся места.

Месяцев через шесть после своего воцарение, он приказал министру представить ему полный список всех запрещенных книг на французском, немецком и английском языках, с показанием причин, выпиской зловредных мест и с отзывами вообще о достоинствах каждого сочинения запрещенного и сравнительно, чего более можно ожидать от них: вреда или пользы? - Цензоры набрали более 120 названий и до 300 томов; он разбирал этот список вместе с Шишковым и, - как некоторые говорят,-с Жуковским, и нашли возможным безусловно запретить только менее десяти книг и столько же, кажется, продавать только ученым, а остальные более ста книг - пустить в общую продажу; преимущественно же при запрещении обращал внимание на мистические книги.

Наконец, я вспомнил случай, в котором я был очевидцем и даже, некоторым образом, участником действия. Один раз, в 1829 году, я сидел в офицерском классе кадетского корпуса и, разбирая басни Крылова, сравнивал его басню "Воспитание Льва" с баснею того же названия и содержания Флориана. Да, я забыл сказать, что это было в морском корпусе; а там старший офицерский класс помещался рядом с залою, из которой вход был устроен так, что сидевшему на кафедре не видно того, кто входил. Так, занятый своим делом, слышу кто-то входит крупным и твердым шагом и не один. Не кончивши мысли, я не имею обыкновение обращаться к посетителю. Но вдруг слышу громкое приветствие и, взглянув, вижу пред собою величественную фигуру Николая Павловича. Я еще не успел опомниться и сообразить всех обстоятельств, прерванный в чтении внезапно, слышу вопрос: "Что вы делаете?"-Читаю исторФед русской литературы.-"Хорошо, но именно что?"-Но, обратившись к директору Крузенштерну:

- В наши времена, сколько я помню, об этом и слуху не было; ты, Иван Федорович, учился ли этому?

- "Нет, Ваше Величество; это новая наука". Это меленькое отступление дало мне возможность собраться с духом. Надо признаться, я таки порядочно струсил и от внезапности, и от этого не легкого Воспитания Льва. Но додать нечего, улика на лице и запираться поздно; надо идти прямым путем, следовательно кратчайшими "Да, так продолжайте". (Я сел в рассеянности). "Я разбирал, Ваше Величество, басню Крылова - "Воспитание Льва" и сравнивал ее с баснею Флориана того же содержания".

- "Хорошо, это интересно, послушаем".

Я начал читать. Государь, заметив, что офицеры, желая записывать, наклонялись к столам, тотчас велел им сесть, а сам все стоял. Думая, что он скоро уйдет, я старался выехать на сравнении фраз и оборотов речи; но все это стало истощаться, а он все стоял и слушал. Пришлось приниматься за мысли, за содержание и, главное, за это преимущество отрицательной формы в басне пред положительной. Я отдавал предпочтение отрицательной и на этом основал превосходство Крылова, как карателя порока и нравоучителя. Наконец, он вышел и, что удивило всех, вышел на цыпочках, а не с шумом, как обыкновенно он делывал. По замечанию офицеров слушателей, Государь пробыл в классе час и десять минут; (в те времена утренние лекции обыкновенно продолжались 2 часа) - я наверное не могу сказать: сначала казалось мне очень долго, а потом, когда уже увлекся, я не замечал времени. А все таки, когда он вышел, мне стало как будто легче. Но когда пробило два часа, я кончил лекцию и офицеры окружили меня, вдруг Государь возвратился назад и остановился против меня и притворно сердитым голосом сказал:

- "Как ты смеешь учить, когда тебе это запрещено! Ну, если узнает Рунич? а? Иван Федорович, как ты принял к себе в корпус такого вольнодумца? Вас обоих под суд к Магницкому".

И с этими словами ушел. Меня опять обступило множество народу; между прочим, протеснился инспектор классов М.Ф. Гарковенко и обратился ко мне с полуначальническим и с полудружеским упреком:

- "Ах, Василий Тимофеевич, как же батюшка, это возможно?"

- Что такое, М. Ф.?

- "Ведь Государь Император велел вам продолжать, не сказав: садитесь; а вы тотчас сели".

- Благодарю вас покорно, только жаль, что поздно. Вам бы тогда это сказать, когда я сел. Все засмеялись и он также.

- А знаете, сказал он с каким-то младенческим удовольствием, ведь Государь очень доволен остался, он даже три раза это сказал! ".Сначала, говорит, мне показалось, что он как будто сконфузился, но потом, говорит, с каким огнем читал", и так далее. Потом директор Крузенштерн объявил мне это же самое тихонько, как будто секрет какой.

Казалось бы, что это случилось и кончилось, и сдавай в архив, пусть грызут мыши. Нет, по нашему не так. Мы, как русские, как прямые потомки славян, беспечны, и не любим хлопотать о том, что уже прошло; но, как ученики немцев, мы ужасно хлопотливо и бестолково заботливы и любим себя спрашивать: что, если бы это не так счастливо прошло, если бы это приняло вот такой оборот? И это предполагаемое, возможное, а иногда даже и вовсе невозможное несчастие более тревожить нас, нежели действительное. Так и на этот раз произошла сильная тревога и для многих неприятная и печальная, которая точно было в чужом пиру тяжелое похмелье. Чрез два дня после этого происшествия я получаю приказание от главного директора сухопутных корпусов, генерала Демидова: "с получения сего немедленно явиться к главному директору" и пр. Так как я на службе состоял в Морском, то и не счел нужным спешить исполнением грозной воли его высокопревосходительства и отложил это до другого дня. Когда я явился к нему, то должен был выслушать шумную с неистовыми скачками, перевертываниями и кривляниями ругатню за поздний к нему приход. Все это кончилось словами:

- "Если бы вас начальник звал к себе в три часа ночи, когда вы спите еще, и тогда вы должны тотчас явиться".

- Я учу, в. в-о, в пяти учебных заведениях, [В морском, в артиллерийском, в академии художеств, в школе гвардейских подпрапорщиков и во втором кадетском корпусе. Ред.] так если будут требовать по ночам все пятеро, мне не только не придется никогда заснуть, даже не успею у всех перебывать. - "Как? в пяти заведениях! этому я положу конец, этого не должно быть".

- Слушаю, в. в-о; завтра же я останусь только в четырех.

- "Как? ах, да; что ты там наделал в морскому корпусе? Какие ты читал стихи Государю Императору?

- Я Государю Императору никаких стихов не читал.

- "Как, ты еще отказываешься, запираешься. Я заставлю тебя говорить".

- Я не понимаю, к чему этот допрос. Мне кажется, в. в-во, не за того меня принимаете, кто я действительно.

- "Как? ведь вы Плаксин?"

- Да, я Плаксин; но я не помню, чтоб я имел несчастье навлечь на себя гнев Государя Императора.

- "Как! ты и этого не помнишь, не знаешь, что Государь Император не любит сих гнусных ваших стихов; убирайся вон, несчастный нечестивец !"

Я ушел и тотчас написал генералу Марковичу, что больше не могу учить во 2-м кадетском корпусе. Добрый старик упросил меня, по крайней мере, сдать экзамены. Между прочим, Демидов отдал исступленный приказ, что б никаких стихов никто не смел не только читать, но даже иметь у себя во всех четырех корпусах и не только кадеты, но и офицеры, и учители, под страхом изгнания. Я сдержал свое слово, оставил 2-й кадетский корпус. Гонение на поэзию продолжалось, пока жил Демидов и драл бедных кадет любителей стихов. Но в 1832 году холера сжалилась над страждущими во имя поэзии. Демидов умер и поэзия вступила в свои права. Василий Плаксин.

Примечание. Василий Тимофеевич Плаксин родился в 1796 году в рязанской губернии. В 1817 году поступил в главный педагогический институт в Петербурге, предварительно окончив курс в Рязанской семинарии в том же году, или в 1816 году. В 1819 году Плаксин был уже в вновь учрежденном С.-Петербургском университете. В 1822 году, во время разгрома университета и изгнания профессоров: Галича, Германа, Payпаха, Куницына, Арсеньева и других, Плаксин был в числе многих исключен из него без прав по неблагонадежности. Но в 1823 году доследовало разъяснение, что "студент Василий Плаксин неблагонадежен только к учительскому делу, и может быть принят в государственную службу, почему он и определен в департамент народного просвещение канцеляристом". Странное дело: этот неблагонадежный человек, спустя три года, а именно с 1826 до 1866 год, т. е. в течении 40 лет пробыл учителем!

В 1826 году возвращены ему права кандидата с утверждением в 10 классе; с этого времени начинается его учительская деятельность. В 1827 году он перенес службу в морской кадетский корпус, где получил лекции русской словесности в офицерских и гардемаринских классах. Он первый ввел преподавание истории литературы. В это же время он получил лекции в артиллерийском училище, тоже в офицерских и верхних юнкерских классах. В 1828 году - во 2-м кадетском корпусе в верхних классах, в 1829 году-в технологическом институте, а в академии художеств и школе гвардейских подпрапорщиков - в 1830 году, но в тоже время оставил 2-й кадетский корпус после столкновения с директором корпуса Демидовым. В 1835 году, после преобразования учебной части военно-учебных заведений, он получил приглашение в 1-й кадетский корпус, где в 1836 году стал наставником-наблюдателем и перенес туда службу из морского корпуса.

В 1-м кадетском корпусе Василий Тимофеевич преподавал до 1866 года, то есть до реформы 1864 года-в корпусе, а после реформы- 2 года в 1-й военной гимназии, всего 31 год. Вообще Василий Тимофеевич Плаксин преподавал всегда в верхних классах следующих заведений:

1) В морском корпусе с 1826 до 1838 года, а потом вторично с 1849 до 1854 года. 2) В артиллерийском училище с 1827 до 1847 года. 3) Во 2-м кадетском корпусе с 1828 до 1830 года. 4) В 1-м кадетском корпусе с 1835 года до 1866 года. 5) В инженерном училище с 1839 до 1865 года. 6) В школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (ныне Николаевское кавалерийское училище) с 1830 до 1839 года, и вторично с 1856 до 1860 года. 7) В технологическом институте с 1829 до 1832 года. 8) В академии художеств с 1830 до 1839 года. 9) В училище торгового мореплавание с 1846 до 1849 года. Кроме того, в разных частных пансионах с 1826 до 1861 года. Вообще же 40 лет был преподавателем человек, признанный некогда неблагонадежным для учительских обязанностей! Из этих 40 лет, 31 год падает на 1-й кадетский корпус - его любимое заведение; 26 лет на инженерное училище и 20 лет на артиллерийское училище, тоже весьма любимое им заведение.

В печати, кроме мелких статей, в некоторых журналах 1830-х, 1840-х и 1850-х годов, Василий Тимофеевич написал и издал в 1832 году курс словесности, в 1834 году 2-е издание и в 1835 году историю русской литературы. Затем в 1843 и 1844 году опять издал курс словесности, а в 1846 году историю литературы. В 1845 г. в журнале "Министерства Народного Просвещение" начата, но не окончена им истории или опыт истории изящных искусств в России. Много занятий по части преподавания в разных учебных заведениях мешали литературным его трудам.

В 1865 году, имея уже 69 лет от роду, Василий Тимофеевич Плаксин, освободившись от занятий преподавателя, начал писать свои записки. Они уже составили весьма обширную рукопись, состоявшую из многих десятков тетрадей. Все они лежали в кабинете, в особой корзине. Когда болезнь сразила старика смертным недугом и близкие к нему люди, как это часто бывает, растерялись от горя, лакей - служивши при больном - стал ежедневно растапливать печи - тою писанною бумагою, которую находил в корзине. Так погибли записки, которые, судя по приведенному выше отрывку, должны были быть весьма интересными.

Независимо от записок, Василий Тимофеевич собирался много писать в годы своего отдыха по части воспитания, но апоплексический удар в 1867 году не дал осуществить этих предположений. В 1869 году, 4-го февраля, последовал второй удар и 6-го февраля прекратилась жизнь труженика, за два дня до 50-ти летнего юбилея Петербургского университета, 8-го февраля, который при нем родился и испытал разгром.

Дожить до этого юбилея была его заветная мысль, которую он лелеял как детище. Но это было ему не суждено.

Вот некоторые обстоятельства в жизни Василия Тимофеевича Плаксина. По всему пространству русского царства рассеяны его ученики, особенно между военными и всюду мы встречали самые теплые отзывы и воспоминания о добром учителе, особенно в среде воспитанников 1-го кадетского корпуса, которых с 1835 по 1864 год было 29 выпусков, а также между питомцами артиллерийского училища-с 1827 до 1847 года девятнадцать выпусков. Bсе ученики вспоминают его тепло, но особенно этих заведений. Из них многие достигли высоких постов и крупных чинов полных генералов и теперь с уважением говорят об этом честном, благородном наставнике. Усердный, в высшей степени добросовестный наставник, Василий Тимофеевич до самой смерти читал и следил за литературой и историей. Историю он хотя не преподавал, но весьма ею интересовался и еще в 1860 и 1861 годах, имя уже от роду 64 - 65 лет, ходил в университет слушать лекции талантливого профессора Н. И. Костомарова.

Да оживят вышеприведенные строки в памяти тысячей учеников Василия Тимофеевича - нравственный облик этого достойнейшего человека. Горячо любил он науку, еще горячее привязан он был к своим юным питомцам: приветливый, ласковый, всегда ровный в обращении - он в годы, когда царило в военно-учебных заведениях капральство, - был, прежде всего, гуманен в отношениях к молодежи и ревностно заботился о поддержании в ней любви к науке. Пишущий эти строки лично знал Василия Тимофеевича Плаксина и навсегда сохранить в его памяти чувство уважение.

Рассказ из воспоминаний В. Т. Плаксина.

19

О пребывании Государя Императора в Орле

Письмо к другу

Почти все губернские города в России сходны между собою, как близнецы. У всех один быт: - зимний и летний. Летом, когда Дворянство разъезжается по деревням, почти все города пусты; а зимою общественная жизнь начинает проявляться в домах, полуженных Европейскою роскошью, и в улицах, и на площадях торговых, куда стекаются, с грузом своим, наши санные флоты, скользящие по снежному Океану Русских степей. Но есть обстоятельства, при которых какой-нибудь город вдруг просыпается от обыкновенной своей дремоты и живет двойною жизнью, наполняясь приливом случайного народонаселения и суетою, часто приятною. Так было и с Орлом!-Еще с Апреля месяца начали доходить слухи, что государь намерен посетить часть средней полосы России и заехать в Орел, чтоб увидеть в первых числах Октября новое войско - 3-и резервный Кавалерский Корпус. На это время Корпус этот (2-я Драгунская дивизии из Курска, а 1-я из Южных уездов здешней губернии) должен был соединиться в Орле. Понтонам и многочисленной Артиллерии назначено было также прибыть к сборному месту Корпуса. Эти слухи, оказавшиеся основательными, осуществлялись постепенно. Между тем в 1-й Драгунской дивизии произошли перемены. На место Генерал-лейтенанта (нынешнего Коменданта г. Вильны) Квятницкого, прибыл Генерал-майор Гербель с отличием служивший по Артиллерии. Сначала первый полк 1-й дивизии (Московский Драгунский), а потом и вся эта дивизия сведена на тесные квартиры в Орел. Прилив действующих сил сделался заметным в городе и необыкновенная деятельность закипела в быту военном. Долго мирные жители не обращали внимания на занятия и успехи своих военных гостей; но мало помалу начали к ним присматриваться и любоваться ими. Лошади, люди, выправка последних и необыкновенное проворство быть на коне и без коня, с штыком, с пикою и с саблею привлекало общее внимание. Часто дивились Драгунам - прямым, стройным, на бодрых конях, и вдруг видели их тут же спорхнувших наземь, идущих на пешее ученье как на прогулку. Мостовая отзывалась мерною дробью под их верным шагом; но сабля, молча, лежала по бедру и шпоры не звякали. Тут начала проясняться прямая цель сего войска, так сказать двустихийного. Составляя среднее звено между конницею и пехотою, оно должно соединять в себе обязанности, пользу и совершенство обеих. Прежние Драгуны редко спешивались, по крайней мере в военное время. В великом сражении Бородинском, когда неприятель пожирал левое крыло apмии, нужно было, под убийственным огнем, переводить войска с правого крыла на левое, тогда как Драгуны, почти без дела, погибали в резерве. Искусство перемещать массу кавалерии из центра на фланг и превратить ее, в мгновение ока, в пехоту - не было еще тогда вполне известно. Пo временам спешивались и казаки, но это бывало делом необходимости. В сражении под Вязьмою надлежало взбросить батальон пехоты на седло кавалерии, чтобы, проскакав несколько верст, выбить неприятельских стрелков из занятого ими леса. Нынешние Драгуны (слитые так сказать из прежних Драгун и конных егерей), везя на себе, с собою и при себе все роды оружие (саблю, пистолет, ружье, штык и пику) и последуемые Понтонами к артиллериею, могут составить из каждой своей бригады летучие Корпуса, (corps volant), из каждого корпуса летучую армию. Как изумится пешее неприятельское войско, беспечно смотрящее на движение конного строя по окрестной цепи гор, увидя, что конница вдруг исчезла и гребни скал увенчаны блистательными батальонами пехоты! Таковы могут быть Драгуны в войне Европейской. Бросьте этот Корпус в пустынные степи Азии и там он станет пожирать пространство в конных переходах своих и, при первой встрече с роями степных наездников, скроет коней, выставит живые крепости, в виде четырехугольников (каре), опоясанных стальною рогаткою из штыков, и заставит греметь свою Артиллерию, всегда губительную для толпящихся полчищ диких наездников. Такие размышления приходили сами собою при виде нынешних Драгун.

К половине Сентября сошелся весь Корпус и занял тесные квартиры в Орле и обширных слободах, кольцеобразно смыкающихся вкруг города. С сим Корпусом прибыль почтенный Начальник оного, Генерал-лейтенант А.Н. Потапов, 2-ю дивизию привел Генерал Граббе. - 4-е Октября, день назначенный к прибытию государя императора, было предметом общего внимания. Все начальства (духовное, военное и гражданское) соразмеряли свои приуготовления к сему числу. У всех было на уме 4-е Октября, как вдруг, 17 Сентября, получено известие, что Государь изволит посетить Орел чрез два дня, т.е. 19-го!:

Знойный август сменился студеным сентябрем; темные облака обложили небо; холодные дожди загрязнили дороги и внезапное приближение осени побудило Государя переменить порядок своего путешествия. И так исполнение всех ожиданий и должно было совершиться двумя неделями ранее. От сего ход обстоятельств ускорился и суета удвоилась. Наконец настало 19-е сентября. День был совершенно осенний; небо пасмурное; воздух холодный; но к вечеру солнце неожиданно разыгралось; облака, разорванные лучами его, посторонились и день распогодился. Около 6-ти часов вечера все народонаселение Орла, выхлынувшее из домов на улицы, закричало: "ура!" и мы узнали о прибытии Государя. Открытая дорожная коляска неслась от Калужской заставы и остановилась у дома Орловского Гражданского Губернатора. С Государем Императором и вслед за Его Величеством прибыли: Граф А.X. Бенкендорф, Генерал-адъютант Киселев и Прусский Генерал Редер.

На другой день (20 сентября), в 10 часов утра, при колокольном звоне, Благочестивейший Государь изволил отправиться прямо в Кафедральный Борисоглебский Собор, где, при входе, вслед за Святыми Иконами, встретил Его Епископ Орловский Никодим с двумя Архимандритами и всем Духовенством города. Приложась ко Святому кресту и приняв окропление Святою водою, Государь вступил во храм при пении Архиерейских певчих. 23-го, в воскресенье, Государь Император изволил слушать Литургию в прекрасной церкви Всех Скорбящих, в обширном доме здешних Богоугодных заведений и наградил щедро подарками Священника с причтом и певчих.

Между тем занятия по обозрению войск продолжались ежедневно.

По расстроенному здоровью, я не мог оставлять на долго комнаты и следить, как бы должно, за прекрасными движениями войск. От того, любезный друг! я опишу тебе только слегка, поверхностно, все, что едва видел издалека, вскользь; о чем услышал стороной. Но специальный смотр 20 сентября представлял такое великолепное зрелище, что им можно было любоваться даже издалека, из толпы народа. Целый Кавалерийский Корпус образовал строй необыкновенно величественный! Длинная лента перерезывала широкое поле. Эта линия была жива, но неподвижна. Люди прикипали к седлам; руки прильнули ко швам; палаши закостенели в руках. Все было прямо, бодро, живописно и безмолвно. Вдруг раздалось громогласное: "ура!" и, по слову единого, сие длинная, прямая линия изломалась и поплыли живые реки, реки конные, пестрые, стальные. Вот плывет по воздуху река алая: это значки копейщиков (пикинеров)! Вот идет масть за мастью!- Но не долго войска сил плыли стройным лебедем. 80 эскадронов понеслись бойкою, прыткою рысью. Земля зазвучала мерными отзывами. Конная буря пролетала мимо зрителей. Наконец двинулась зеленая, колосистая крепость, запряженная вихрями. - Это Артиллерия! - Неопытный зритель подумает, что эти лошади везут какие-нибудь детские игрушки; так легко и красиво выступают они длинными упряжками, - с своими прямыми, блестящими всадниками! - Понтоны, со всем переправным снарядом - мерно следовали за Артиллериею. И все сии движения, и медленные и бурные, составляясь в небольшом продолговатом четырехугольнике, кажется решали задачу: "на самом малом пространстве сделать наибольшее число построений." Это значило преодолеть труд и выказать совершенство. То и другое исполнено. Государь остался доволен войском, восхищенным Его присутствием.

Всякий, кто видел, хотя издалека, хотя случайно, движение и действие Российской Артиллерии, в наше время, сознается охотно, что это оружие достигло у нас совершенства полного, Европейского. И не мудрено! Попечения Генерал-Фельдцейхмейстера неусыпны! На сей раз к Высочайшему смотру, по распоряжение достопочтенного Фельдмаршала, из главной квартиры, кроме Начальника Штаба Генерал-адъютанта Муравьева прибыли сюда: Начальник Артиллерии Генерал-лейтенант Ховен, и Начальник Штаба по Артиллерии, состоящий в Свите Государя Императора Генерал-Майор Глинка [Со стороны Главнокомандующего присланы были также: генерал-майоры Монтрезор и Галафьев], а со стороны Его Императорского Высочества Ге-нерал-Фельдцейхмейстера прислан Князь И.А. Долгорукий. Генерал Арнольди командовал Артиллерийским резервом. В первый день прибытия (19) Государь объявил, что чрез день (21) желает видеть практическое Артиллерийское ученье. Прибывшая Артиллерия не имела достаточного количества зарядов; близ города не было вала для мишени; но стремительное желание исполнить волю Монарха преодолело все препятствия. В одни сутки все достали, приладили, изготовили; Командиры рот заменили деятельностью недостаток. За Половцем отыскан старый вал, исправлен, возвышен; мост, при вспомогательных распоряжениях Г. Гражд. Губернатора, перестроен и 21 Государь изволил видеть практическое ученье 5-й Конно-Артиллерийской дивизии и Конно-Артиллерийского резерва, 68 орудий мчались по шероховатому полю с необыкновенною быстротою и ловкостью, сквозили вал ядрами и засевали подножие его картечью. На месте этого вала не устояло бы конечно никакое войско !:

22 Сентября было линейное ученье 2-й Драгунской дивизии с ее Артиллериею: (25 и 26 батареями).

Это ученье обратилось по видимому в действительное сражение, только без смерти. Государь командовал сперва Сам, потом соизволил предоставить Генералу Габбе производишь в действие различные построения. Это ученье происходило далеко от города и я, к сожалению моему, не могу отдать тебе, любезный друг! подробного отчета в быстрых и часто изменяемых оборотах, заключавших в себе, по мнению знатоков, много военных соображений. Поле, на котором происходило действие, вовсе не было полем учебным; но ни холмы, ни стремнины не останавливали быстроты движений и неприятель невидимый [Во всех бывших маневрах неприятель не был представляем каким-либо отдельным отрядом] вполне побежден усердием очевидным.

25 Сентября (в Воскресенье) был развод или лучше сказать было торжество Московского Драгунского полка. Давно не видал я такой правильности, точности и щеголеватости в движениях! Государь Сам изволил командовать и, казалось, остался вполне доволен людьми и начальством, наградив Полковника Московского полка Левенца Орденом Св. Анны 2-й степени с Короною.

В этот же день, в 9 часов вечера, Его величество осчастливил присутствием Своим данный Орловским Дворянством бал, оживленный нарочно прибывшим для сего случая почетнейшим Орловским Дворянством, среди которого видели мы и семейство Графа Е.Ф. Комаровского. - Гостьями же и, смеем сказать, украшением сего праздника были супруги наших военных Генералов.

Усердие граждан выказало себя в ярком блеск потешных огней. Семь вечеров сряду Орел был иллюминован. В нижнем городе отличался дом Магистрата, так сказать завышенный огнями. Огненные узоры рисовались на многих частных домах и домиках, миловидно выказывая в густой темноте осенней ночи и слегка отражаясь в светлом протоке еще мелководной Оки. В нагорном городе с большим разнообразием и вкусом освещены были: дом Благородного Дворянского Собрания, вновь созидаемый Собор, присутственные места и булевар, на котором, противу окон занимаемой Государем квартиры, горел огромный щит с заветною буквою в бриллиантовых огнях. Так всякий раз (в течение 7-ми вечеров) освещение продолжалось до полуночи. Потом огни угасали, толпы редели, волнение успокаивалось, город засыпал; но запоздалый пушник, пробираясь по темным переулкам нижнего города за Окою, мог видеть явственно одну светлую точку, которая, как далекая звездочка, блистала на высокой горе, над густою зеленью городового сада. Эта светлая точка сияла в темном воздухе часто до 1-го, не редко до 2-го часа ночи. Это был свет в одном из покоев дома, удостоенного Высочайшим пребыванием. При этом свете трудился Государь до поздней ночи для блага великой Империи.

24-го Сентября ветер наносил на город гул пушечных выстрелов и пороховой дым. Сражение завязалось где-то по Наугорской дороге, за Богоугодными заведениями. Это было близко от города. Толпы зрителей выхлынули в поле и узнали, что первая Драгунская дивизия с своею Артиллериею (25-ю и 24-ю батареями) умчалась уже до Александровского хутора, почти за семь верст от города, где производила разные воинские движения, скрытые от глаз городских жителей. Но вскоре живописные строи Драгун опять показались. Что-то алое, синее и белое (это значки копейщиков) волновалось в воздухе и батареи, окруженные клубами дыма, неслись в полном наступательном движении на город. Но город, по-видимому [Я говорю как зритель, смотревший издалека], был занят неприятелем. Одна Кавалерия не могла выбить его из домов, садов, из кладбища, обнесенного оградою. Нужна была пехота и - по одному мгновению- пехота явилась. Лошади проворно устранены; стрелки Московского и колонны других полков смело ворвались в город, выбили неприятеля из засад его и заняли большую площадь.. За ними, при трубном звуке, въехала часть Кавалерии, последуемая Артиллериею, которая мчалась во весь карьер и на тесном пространстве делала обороты изумительные. Народ говорил: "Сегодня Государь взял город наш с бою !" И в самом деле город был взять боем мнимым, но сердца Граждан покорены действительно. Люди престарелые и немощные теснились в толпе, чтоб только посмотришь и насмотреться на Государя! Вот чувство любви народной! Вот вековечный гранит, на котором основан престол Русской земли!

25-е число было днем примерной войны. Весь Драгунский корпус явился на коне и в поле. 68 орудий стреляли в окрестностях Орла. Вся опушка города унизалась пестрыми толпами зрителей. Всякой старался разгадать смысл маневра. Некоторые, имевшие довольно положительные сведения о предварительных распоряжениях к оному, рассказывали, что неприятель (так было в предположении), разбитый где-то под Калугою, поспешно отступал к верховьям Оки на Орел. Войско, направленное вслед за отступающими колоннами, теснило их по большой дороге и едва не предупредило в Орле. Однако ж неприятель бросился в город и занял его смешанными толпами пехоты, за которыми тянулась его кавалерия. Тогда вступил в действие Драгунский Корпус, имевший при себе (по предположению) 6-ть Казачьих полков. Драгуны и Казаки, склоненные вправо с Волховской дороги на Наугорскую, выстроились пред Александровским хутором. Отсюда начался маневр, ровно в 10 часов утра. Вторая Драгунская дивизия, имея с собою Казаков и ведя многочисленную Артиллерию, сделала сильный поиск на город и, встретя часть неприятельской Кавалерии, не успевшей еще скрыться в городе, смяла ее и прогнала в Оку, после чего возвратилась на прежнюю позицию и стала в облическом порядке, чтобы удобнее закрывать собою движение 1-й дивизии. Артиллерия из всех орудий начала обстреливать город. Тут показалась было вдали и первая дивизия, но, по предусмотрительному распоряжению, вдруг скрылась в глубоких оврагах и оставалась несколько времени невидимою. Между тем Артиллерия дымила воздух и неприятель обращал все свое внимание на полки Казаков и вторую дивизию Драгун. Тогда представился случай ввести неприятеля в обман искусным движением и войти в город с противуположной стороны, вовсе неожиданно. Это предположение, основанное на началах высшей тактики, исполнено превосходным образом и пока выставленные для отвода (в виде ширмы) Казаки и часть Драгун сильно занимали неприятеля, и Артиллерия наша жарко палила по городу, Государь велел сделать большое боковое движение вправо к извилистой речке Орлику. Первая Драгунская дивизия, не смотря ни на какие препятствия, быстро проскакала около пяти верст и изготовилась к переправе. Генералу Гербелю приказано спешить часть Драгун и занять пехотою (близь сухой Орлицы) лес, за которым укрыл он своих коноводов. Один Драгунский полк перешел в брод чрез Орлик и рассыпал стрелков на правом берегу оного, между тем, как батарея, короновавшая соседственную высоту, готова была покровительствовать переправе, к которой тотчас и было приступлено. Конно-Пионерный эскадрон (под командою Полковника Каульбарса) в 12 минут навел первый понтонный мост. Вскоре, по настоявшей надобности, наведен другой. Тогда, безопасные со всех сторон принятыми мерами, войска начали переходить за реку, прежде постепенно спешиваясь. Первым или ближайшим предметом была большая Карачевская дорога, тянущаяся по высотам. Генерал Гербель командирован с передовым отрядом обыскать места около той дороги и занять высоты ее спешенными Драгунами. Переправа же, во все это время, продолжалась. Артиллерия, к общему изумлению, промчавшись чрез рвы и овраги, не смотря на крутизну спусков, проскакала чрез мосты и заняла ближайшие высоты, угрожая городу. Такое блестящее по крутизнам движение Французской Артиллерии видел я в 1812 году под Смоленском. В свою очередь и коноводы (каждый ведя двух вух_ я в 1812 году под Смоленском. В свою очередь и коноводы (каждый ведя _ угрожая городу. Такое блестящее по крутизнам движение _ Драгунами. Переправа же, во все это время, продолжалась. Артиллерия, к общему изумлению, промча [!!!???!!!] должен был состоять в том, чтоб, заняв господствующие высоты по дороге Карачевской, выслать разъезды на Киевскую и даже на Московскую., а потом, действуя попеременно пехотою и конницею, с разных сторон войти в город и завладеть оным. Этот огромный маневр, прекрасный в частных развитиях, в общем объеме своем представлял, для глаз, совершенное подобие войны!

На другой день, 26, был развод с ученьем Казанского Драгунского полка. Не смотря на дождливую погоду, загрязнившую площадь и тем затруднявшую ученье, Государь, сколько известно, остался весьма доволен разводом. В тот же день, 26, Государь изволил осматривать прекрасный военно-временный госпиталь, устроенный войсками.

Но не одна военная часть занимала здесь Государя. Его Величество удостоил внимательнейшим обозрением Богоугодные заведения в Орле, имеющие извне вид красивых палат, а внутри богатою рукой снабженный всем, что может служить к пользе и успокоению больных. При посещении дома, где находится Училище для Канцелярских детей, Его Величество входил во все подробности касательно сего заведения и одному из учеников (ученику 8-го класса Крылову), наиболее отличившемуся в искусстве чертить планы, пожаловал 500 р., приказав хранить оные в Приказе Общественного Призрения до выпуска Крылова. -Незабвенны пребудут слова, сказанный Государе в училище. Обратясь к ученикам, Его Величество изволил произнести, что "Он надеется видеть в них, со временем, честных и образованных слуг Себе и Отечеству и уверен, что они, воспользовавшись благами воспитания, щедротами Его даруемого, по вступлении в службу, составят новое поколение Канцелярских служителей, которое резко отличится от прежних прямодушием, бескорыстием и усердием к общей пользе" [Смотри Московские Ведомости, номер 80-й, от 6-го октября, в статье "Из Орла"]. - Как утешительны слова сии! Какую будущность обещают они нам!

В последующие за тем дай Государь осчастливил посещением здешнюю Гимназию, где нашел все в наилучшем порядке, а наконец изволил посетить и Тюремный замок, отличающийся в Орле, как здание, своими четырьмя башнями и красивым наружным видом; и, как заведение для цели, ему присвоенной, возведенный до возможного совершенства человеколюбивыми попечениями Членов Комитета Орловского тюремного Общества.

По обозрении всех описанных заведений, Государь изволил отправиться в дальнейший путь, чрез Болхов, на Калугу, по тракту в Москву.

Орловское Дворянство и Купечество имело счастье представляться Его Величеству на второй день по Его прибытии.

Еще за долго до прибытия Государя, купечество Орловское собрало значительную сумму для угощения всего Драгунского Корпуса и прочих войск. [В продолжении 7 дней каждый солдат получал чарку вина, калач и говядину. А содержатель здешних публичных бань угостил оными безденежно весь корпус и даром парил несколько тысяч молодцев, которые привыкли париться с врагами, в кровавой бане, стальными вениками, за Балканом или у подножия горы Арарата] Государь Император осчастливил граждан, удостоив их продолжительным с ними разговором и изъявя им изустную благодарность за сделанные ими пожертвования. Сверх того Генерал" Потапов прислал к Г. Гражданскому Губернатору письмо, утешительное для здешних жителей, в котором, от лица своих воинов, красноречиво благодарить Граждан Орловских за оказанное ими гостеприимство, напоминающее старинное Русское хлебосольство. Г. Гражданский Губернатор в ответе своем на это письмо, между прочим, уверял Генерала, что довольно было близкого знакомства с войском, им начальствуемым, чтоб возбудить в жителях г. Орла старинный дух гостеприимства, и что тесное квартирование стеснило не хозяев, а дружество между ими и военными их постояльцами.

Чиновники и Граждане Орловские, недавно разделявшие семейное горе любимого Начальника Губернии, обрадованы теперь излиенною на него Царскою милостью. Государь Император пожаловал Г. Гражданскому Губернатору А.В. Кочубею Орден Св. Анны 1-й степени и трех сыновей его принял Пажами к императорскому Двору. Г. Орловский Губернский Предводитель В.А. Шереметев награжден также Орденом Св. Анны 2-й степени.

Итак, любезный друг! Вот краткое и самое недостаточное описание 7-ми незабвенных дней в Орле, украшенных присутствием Государь, осчастливившего многих ласковыми словами и щедрыми наградами!

Теперь наши добрые военные гости расходятся, оставляя о себе живейшее воспоминание! В продолжение почти всего Августа, богатого теплыми, лунными вечерами, несколько музык разных полков, расставленных на булеварах и в большом общественном саду, превосходным исполнением лучших музыкальных пьес, утешали прекрасных Орловских дам и Горожан, пестревших живописными толпами по аллеям сада и на булеварах города. Это была приветливая учтивость со стороны военных! И вот уж воздух становится студен; деревья желтеют; не слыхать мелодических звуков музыки; нет более прогулок; заезжие гости нас оставляют и город пустеет.

Прощай!
твой Федор Глинка.
Орел.
Октября 12 дня, 1834 года.

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/60881/199368979.46/0_1f4681_470aee28_XXXL.jpg

О.А.Кипренский (?) (1782-1836). Портрет великого князя Николая Павловича. 1814. Холст, масло. ГМЗ "Гатчина".


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Николай I.