Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Статьи, исследования, мнения. » С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.


С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.

Сообщений 11 страница 17 из 17

11

Вечером стало несносно; пошел к Александру Нико​лаевичу; Прасковья Михайловна сидела в кабинете, где находились Баснин и Портнов; гостиная была пуста, и я нисколько не утешился; пред ужином явилась княжна Катерина Михайловна; сели за стол, а Вариньки все нет как нет; наконец пришла и она, одетая по-празд​ничному, но скучна — ах! — скучна, скучно и мне; после ужина она скоро ушла, ушел и я... Прости, портфель, — что-то худо пишется. Прости.

23-го. Вторник.

Александр Николаевич прислал сказать, что Пра​сковья Михайловна приобщалась Святых Тайн и потому Сонюшка не будет учиться. Как больны сии унизитель​ные повестки! Не понимаю, для чего добрый Александр Николаевич так поступает и почему я не могу, подобно Турчанинову, там обедать тогда, как Сонюшка не учит​ся. Этому коротышу, верно, не делали таких извещений. Он — губернский секретарь, он — то, что я от детства презирал и чем охотно сделался бы теперь для облада​ния Варинькой.

Сегодня я в первый раз недоволен и даже раздражен своею страстию к ней. Чтоб не написать вздору, остав​ляю перо. С какою грустью ожидаются праздники! Она везде будет ездить, будет танцевать... Как странно в измученном сердце отзывается слово: будет танцевать.

25-го. Рождество.

Весь день провел в рисовании и довольно спокойно, гораздо лучше, нежели как ожидал, кажется, потому, что приготовился страдать.

26-го. Пятница.

После множества неисполненных обещаний наконец решительно пред самой Варинькой дал слово окончить портреты к празднику, но не окончил, и за то сам себе определил наказание: не выходить со двора и не видеть Вариньки до тех пор, пока окончу; а так как это про​длится целую неделю, то пошел поздравить с праздни​ком и в последний раз, взглянув на божка, проститься со своею единственною отрадою.

Судьба к казни казнь прибавила, и я не видел ее: карета стояла у крыльца, княжна Катерина Михайлов​на встретилась в прихожей, Прасковья Михайловна с Александром Николаевичем в зале, а Вариньки вовсе не было, знать, нездорова. Прасковья Михайловна лю​безно приветствовала, Александр Николаевич сухо ска​зал «прощайте», карета двинулась, загремела.

За воротами, стоя как вкопанный, думал — что? не помню; потом, несмотря на 30 градусов морозу, ходил мимо окон, еще не закрытых, но замерзших, и наконец ушел, вспоминая, как жалок, как презрен казался мне полковник П.Б. Пестель [?], влюбленный в мою любез​ную сестру Софию и во время ее свадьбы толкавшийся меж кучерами на дворе. «Ах! Чем-то кончится моя любовь?» — твердил я, идучи домой. Взор невольно обращался к небу, при ужасном хладе необыкновенно ясному, усеянному бессметьем миров, и я как будто искал в превыспренних помощи против Вариньки.

На первом шагу в комнату, вздохнув, почувствовал, что, пламенея чистою, высокою любовью, нельзя быть атеистом. Тотчас переоделся в халат, сел по-своему на пол и молился Богу, молился о Вариньке; молился и самой Вариньке: Варинька, люби меня! За ужином что-то шепнуло мне: «Если б старик Лавинский вздумал сватать Вариньку, то б она, верно, пошла за него без малейшей любви». Я вздрагиваю, перестаю есть; вздор, вздор — вопиет сердце, а что-то знай свое продолжает:

Привязанность теперь исчезла с лица земли;

Ни огонь гения, ни благородство рождения, ни небесная

добродетель

Не могут вызвать на устах красавицы благосклонную улыбку.

Золото — единственная тема для женщины,

Золото — ее единственная мечта.

(Томас Мур)123

Вздор, вздор — вопиет сердце, а что-то знай свое ладит:

Женщины ищут только богатства и власти:

Где они — всюду порхает сладострастие.

Красавицы похожи на бабочек, свет притягивает их,

А Маммон успевает там, где сами ангелы потерпели бы неудачу.

(Байрон)124

Вздор, вздор — вопиет сердце. Ах! Дай Бог, чтоб было вздор, твержу я, неопытный в делах любви, и, ложась спать, не прощаюсь с любезною портфелью о любезной-прелюбезной Вариньке; она для праздника ночует со мной под подушкой. Не так ли дети спят с игрушками?

29-го. Понедельник.

Предобрый Александр Николаевич удостоил меня посещением. Я теперь так рад, как вчера был грустен. Какое ребячество! Но не я тому виною: знать — по законам природы — все влюбленные суть дети. При​знаюсь, я вне себя от радости; я воображал, что Алек​сандр Николаевич не любит меня, скептика.

31 го. Среда.

Вошед в залу и не видев никого, я дожидался; но вдруг выбежавшая Сонюшка попросила в гостиную. Отворив притворенную дверь, застал Вариньку перед зеркалом с плечами вовсе голыми: она примеривала белое платье для встречи Нового года у губернатора; а мне очень-очень хотелось встретить его, наливая пить тебе, божок!

За обедом Александр Николаевич сказал, что губер​натор просил Сонюшку в маске, и если не противно, то и Прасковья Михайловна пусть пожалует. «Так меня вовсе не просили?» — воскликнула Варинька. «Нет; и помину не было». — «Ах! Как я рада; я могу не ехать». — «Очень можете...»

Крузе советовался со мною о черкесском костюме, и я узнал, что в следующее воскресенье губернатор хочет удивить Александра Степановича кадрилью, из лиц «Ивангоя», романа сир Вальтера Скотта, что Варинька будет черкешенкою, женою черкеса Крузе. Человека светского, обыкшего к подобным сценам, это, конечно, не потревожило бы, но я созрел в глубочайшем уеди​нении, в затворе, и случай, по собственному моему сознанию вздорный, убил меня. Как ужасно мое состо​яние. Я, хотевший, так сказать, подобно гомерову Юпи​теру, двумя шагами достигнуть края вселенной, очу​тился на одной из самых низших степеней человечества; я не могу даже и в шутку, наравне с Крузе, быть тем, чем хочется быть вправду.

Я плачу; и в моих глазах есть слезы! Не знаю, кто достоин счастия, мною желаемого; но Крузе, верно, недостоин даже и в шутку на минуту быть Варинькиным мужем. Впрочем, я нахожу какое-то утешение в том, что она досталась Крузе, который более занимается своими вонючими чубуками, нежели ею.

Теперь, при совершенном расстройстве духа, я едва ли хорошо управлюсь125 с золотым яблоком, которым в виде Париса хочу предпочесть Прасковью Михайловну в публичном маскараде. Я знаю, что это не очень-то ладно; но, как дикий, следую гласу чувств. Готов бы оставить, да костюм уже шьется и музыканты подговорены. Я должен танцевать соло пред Прасковьею Ми​хайловною; Уткин Violino primo, а Артемов Secondo 126 ...

Как в одну минуту все простыло! Хочется лечь в постель. Какое бы счастие вмиг уснуть и проспать до понедельника! Тогда Варинька уж не будет женою Крузе.

Сегодня Александр Николаевич со всевозможною любезностию дал мне 100 рублей. Он, по-видимому, руко​водствуется прекрасною апофегмою: делая благодеяние, будь учтивее того, кто приемлет оное. И это обстоятель​ство немало содействует к углублению моих мучений. Чтоб к Пасхе опять не подвергнуться такой же мило​стыне, я письменно предуведомлю. Я ему должен 375 рублей, из коих первые 200 даны с отличнейшею добротою по первому слову незнакомого.

1831 год

Генварь. 1-го. Четверток.

Сейчас из маскарада. Видел, как Варинька танцует французской кадриль, и теперь еще вне себя от восхи​щения; она отменно хорошо и чисто делает па. Теперь я понимаю, каким образом пристращаются к искусным танцовщицам и почему Жандр, лихой мужчина, любил старуху Колосову127.

Вот что странно: пишучи сии строки, мне пришло на мысль, лучше ли всех Варинька танцевала. Не знаю; я ничего не видел, кроме ее и аптекаря, который был ее кавалером. Еще помню, что Елисавета Александровна хорошо держится; а ног у ней вовсе не приметил.

По-видимому, я весь был занят Варинькою, как Ньютон вычислениями. И так слава Богу, что я не снял с себя маски, как Ньютон иногда в гостях, считав себя дома, снимал свой парик.

При полном собрании всей иркутской знати я, одетый Парисом, отдал Прасковье Михайловне яблоко, завернутое в бумагу, поставил к ее ногам корзинку и вдруг исчез, как метеор. Надо бы еще кое-что записать, но, волнуемый удовольствием, не в силах. Влачив жизнь в затворе — жизнь, всегда равно горестную, я почитал себя охладевшим и отнюдь не надеялся быть способным к столь живым, столь сладостным ощущениям. Ах! И за дар сильно чув​ствовать надобно сию же минуту, ложась спать, поблаго​дарить Бога и, разумеется, Вариньку. Прости, мой ангел.

2 го. Пятница, поутру.

Есть камни, которые, лежа на солнце, вбирают в себя свет и после светят в темноте: подобно им глаза мои, вчера напитавшись Варинькиным танцеванием, действу​ют на чуствилище и сегодня равно вчерашнему; да и ночью, при всяком пробуждении, кумир танцевал пред мной. Увы! Я, как Иксион, лобзаю мечты вместо Юноны. Завтра суббота, завтра, божок, увижу тебя. Прости 128.

3-го. Суббота.

Александр Николаевич бранит меня за Париса, ни​мало не браня; а Праскевья Михайловна благодарит, шутя. В наказание А.Н. доставил мне случай услужить ому: поручил сделать ящичек, похожий на орган, для Сонюшки, которая завтра, в виде савоярдки (Savoyard — трубочист. — С.Ш.), будет петь в маскараде у Александра Степановича (Лавинского. — С.Ш.). Да еще просил заказать в рабочем доме кое-что для его костюма Храмового рыцаря.

Сонюшка не училась. Варинька вышла лишь к столу; нанятая и почтою и приготовлениями к маскараду, попросила Татьяну Андреевну налить ей пить; вдруг, опомнившись, взглянула на меня; я, как Жан-Жаков Эмиль 129, смутился, покраснел, удивляясь, что тайна открыта. О! Если б можно, повергся бы с извинениями к ногам божка.

Крузе — немец как немец, ничего не видит; как немец — без вкуса; как немец — скуп ужасно и при всем том как немец — добрый человек. Я искренне расположен к нему и весьма доволен, что он, а не другой, так близок в доме Александра Николаевича. Примери​вая черкесский чекмень, на живую нитку сметанный и лишь с одним рукавом, он пришел в нем за советами к Вариньке и тем так рассердил меня, что я затевал одеться черкесом единственно для того, чтоб затмить его, но скоро передумал.

4-го. Воскресенье.

Сей день, один из приятнейших моей жизни, почти весь проведен среди добродетельнейшего семейства Александра Николаевича. В продолжение стола, меж тем как Сонюшка при двух скрипках и басе повторяла стишки, нарочно сочиненные для Александра Степано​вича и его дочери, я расстрогивался до слез, особенно пассажем:

От милых в отдаленья, Под небом неродным, Вы шлете утешенье Родителям моим.

К счастию, никто не приметил смущения; Вариньки не было. Она кушала после, часов в пять, без малейшей церемонии, на ненакрытом столе и всего лишь два блюда. Я, стояв пред ней, благоговел, как пред Богом. Ах! Как хочется расцеловать ее рученьки; что я говорю, расцело​вать! Хоть бы раз коснуться устами; от страстного жела​ния и теперь вне себя... На минуту оставлю писать.

По ее поручению обрезывая маску до носу, я вырезал промежуток ноздрей для свободнейшего дыхания: за недосугом ли Марианы и других или по недоумению, как пришить флер к так отрезанной маске130 , Варинька заставила меня же и пришивать, а наконец прислала и ленточки пришить. Я от роду ничего не шивал, а взялся и, ковыряя иглою, вкушал удовольствие превы​ше всякого изъяснения. Кажется, что я еще никогда не чувствовал ничего подобного. В память сих прекрас​нейших мгновений я при первой возможности велю представить себя на портрете пришивающим к маске флер, а чтоб не смеялись, повешу подле Геркулеса, прядущего у ног Данаи. Боже! Боже! Когда-то сбудутся мои желания? Надо лишь вырваться из этой бездны ничтожества.

Варинька, одетая черкешенкою, явилась чудом для всех, кроме меня, разумеющего ее во всяком платье. Я подал ей салоп, свел с крыльца, посадил в карету и, возвратясь в комнаты, удивлялся, что можно до такой степени прийти в восторг от подобных мелочей. Потом помогал одеваться Александру Николаевичу. Его кос​тюм Храмового рыцаря есть прекраснейший; мысль речи достойна мужа Прасковьи Михайловны; но я не распространяюсь описанием их; я лишь об одной Ва​риньке пишу с удовольствием. Да и спать пора, давно за полночь — второй час.

Генуя, похрабрившись пред Людовиком XIV, была принуждена послать своего дожа просить извинений: тще​славный король велел показать ему Версалию во всем ее блеске и потом спросить, чему он наиболее удивляется. «De m'y voir» 131, — отвечал дож. Если б меня спросили, чем наиболее очарован я сегодня. «Обретением столь жарких, столь нежных чувств в самом себе, — сказал бы я, — чувств, которых, может быть, никогда бы не нашел без содействия Варинькиных глаз».

Что за волшебство! Простившись с портфелью, поло​жив ее под подушку, задумался и опять пишу. Я как будто проснулся при слове «Варинькиных глаз». Про​стите, любезные, прелюбезные глазки. Сейчас расцелую пас. Простите132 .

26-го. Понедельник.

Освобожденный после трехдневного ареста, пришел домой, хочу писать и не могу. О! Если б ты, любезная Варинька, могла, подобно Богу, знать все мои мысли и чувства, и желания, и страдания, то б мое счастие было несомненно.

27-го. Вторник.

Благодарю тебя, Бог преблагой! Благодарю не мно​госложными молитвами, а одним словом из глубины души, смею сказать, столь же чистой, как и жаркой. Я опять обедал у Александра Николаевича; опять в продолжение урока наслаждался беседою с Варинькой; опять нянчил, опять целовал Патю, образ Вариньки. Как мила эта малютка!

К обеду явился Крузе, который всегда раздражает меня, непочтительно разваливаясь пред Прасковьею Михайловною, и которого я страшно люблю за невни​мательность пред моим божеством.

Варинька породила во мне неизъяснимое любопытство, поручив достать от Дружинина, как некую драгоценность, дрянной, никуда не годный ящичишко, оклеенный дабою и из Читы133 привезенный. Я об ней столь высокого мнения, что вовсе не верю и никогда не поверю Юшневской — право-право, не верю, не поверю, а несмотря на то, му​чусь... Надобно, да и хочется еще кое-что пописать, но недосуг. И так прости одно из сладчайших удовольствий, удовольствие писать об Вариньке. Прости. Прости.

31-го. Суббота.

Вошед в залу, я застал Вариньку гологрудою за столом с Патею; малютка никак не хотела выйти из-за обеда без котлеток и долго тянула свою трапезу, в продолжение коей я, восхищаясь своим кумиром, вспомнил стишки:

Амур вокруг летает,

Венок приносит ей

И стрелы сокрушает:

Они в глазах у ней.

Сегодня рождение Сонюшки, и потому она не учи​лась; а по случаю возвращения чрез Москву в Петербург курьера от департамента остаточного казначейства все пишут. Варинька поручила мне наклеить картинку134 , которая, верно, доставила бы живейшее удовольствие, если б оно не отравлялось недоверчивостию, особенно со стороны Александра Николаевича... Ах! Можно ли роптать? Они не свидетели ли ужаснейших примеров слабости человека и даже измены самых избраннейших людей? К тому же я еще ничем не заслужил особенной доверенности. Достойно заметить, что я средь горя не​сколько утешился, видя, что Крузе еще меньше меня доверяют; так человек не только не обижается насмеш​кой, бранью и тому подобное, но еще и веселится, если не его одного касаются.

Завтра по желанию Вариньки буду рисовать узорчик, гирлянду из незабудок для канвы. Какая счастливая мысль заставить меня рисовать незабудки! Спасибо тебе, мой милый, мой прекрасный друг.

В лугах цветных, росистых,

Я вижу мотылька;

Прильнув, пьет мед душистый

Из сладкого цветка:

Ты будь в цветке, мой ангел милый,

А я в счасливом мотыльке.

Ах! если б мне

И умереть на сем цветке.

P. Me док с

Февраль. 3-го. Вторник.

В течение 16 месяцев все, что видел в Вариньке, все, что слышал от Вариньки, всегда прельщало, очаровывало; сегодня в первый раз увидел то, что не нравится. Остав​шись один в гостиной и смотря на ее простый, шелковый редикюль, захотел поцеловать его, а вместо того расце​ловал; а как никто не шел, то опять приблизился к нему за поцелуями и увидел — табак на платке135; увидел вмиг, но не вмиг поверил; долго смотрел, нюхал, наконец убеж​денный, взгрустил, а все-таки прижал нечистый платок к жарким устам и даже неохотно расстался с ним.

Моими незабудками, как кажется, она чрезвычайно довольна. Долго любовалась ими, изъявляла желание поскорее вышить и обещалась по окончании показать мне; только показать, подумал я, вздохнув; когда-то подаришь своею работою? Теперь я в столь низком состоянии, что, обожая Вариньку и ее счастие предпо​читая своему собственному, не должен бы желать по​добных ласк, но — ах! — в моей ли власти не желать?.. Неужели к Варинькиным именинам не поправлюсь? Как памятно 4 декабря.

Опасное состояние Соболевской после родов столь тревожит чувствительную Прасковью Михайловну, что иной почел бы их родственницами, а они едва знакомы и, верно, ничего общего не имеют; одна отменно обра​зованная боярыня, другая простолюдинка. Если б меня спросили, как Солона: «Кто счастливейший из смерт​ных», я ответил бы: «Александр Николаевич; ибо Бог почтил его добродетельнейшею из жен».

И от этой пустой мысли навернулись у меня слезы — слезы умиления или зависти? Не знаю. Я становлюсь весьма чувствителен. Добрый от природы, я был негод​ным по правилам, излишне напитавшись духом Фран​цузской революции, особенно духом Мирабо, коего из​речение La petite morale tue la grande136 было основанием моей нравственности и всех моих дел до вступления в дом Александра Николаевича.

Варинька также оказала свою неимоверную доброту. Негодяйка Пульхерия Шелковникова прислала уведо​мить Прасковью Михайловну, что ее сестра Ольга боль​на, при смерти: я сказал, что Ольга девушка, а в опасности от несчастных родов; Варинька, пропустив это мимо ушей, твердила: бедная Ольга, жалко Ольгу, надобно съездить к Ольге...

Что за ангел! Сама к себе строгая, как Марк Аврелий, снисходительна до крайности к слабостям других; но — увы! — до меня не очень-то добра и частенько мучит, напри​мер: сегодня на вопрос, где живет Ольга, — близ Тифлисской, чрез один дом от меня, отвечал я; извините, я не знаю, где вы живете, сопровождалось колким взором, о котором нельзя иметь понятия не видавшему, до какой степени ее лицо выразительно. Я, бедный, сказал спроста, разумея, что их люди знают мою квартиру. С другою я умел бы расплатиться, а пред ней теряюсь и пикнуть не смею.

Она дала мне читать Vie et pontificat de Leon X, par Roscoe137 . Сонюшка худо училась, стояла на коленях и от прутьев спасена лишь слезами Пати. Эта крошка будет другая Прасковья Михайловна.

Сон клонит: едва вижу, что пишу; время давно за полночь. Прости, портфель.

7-го. Суббота.

Вариньку я застал уже одетою за столом с Патей. Дикое платье мне очень нравится; не будучи излишне сбористо, оно дает видеть прекрасный стан. Сегодня ее лицо необыкновенно свежо, румяно и мило неизъясни​мо. Задыхаясь и трепеща, я предложил позволить мне сделать ее портрет, который она пошлет в Москву ма​тушке и сестридам; за полгода пред сим она сама о том заговаривала, а теперь, разумеется, проникнув тайну и намерение, иначе думает.

Неожиданное «нет» так расстроило меня, что я дол​жен был отвернуться к Сонюшке, чтоб скрыть смуще​ние. Она в подобных случаях удивительно догадлива, может быть, от многого чтения романов.

О! Если б этот день, счастливейший в моей жизни, опять повторился! Я желал бы хорошенько описать его, но — увы! — лоскут бумаги, ты можешь ли быть зер​калом моей души? И вы, буквы, сухие знаки, вы можете ли сообщить другому мое восхищение?

Третьего дня Зарубаев принес мне тисненой бумаги; развернув сверток, увидел узор гречанки, которому обра​довался, как ребенок. Теперь, рассуждая об этом, нахожу, что сей узор мне любезен потому, что есть первое Варинькино поручение, что он почти за целый год нарисован с большим удовольствием, а я ненавижу рисовать узоры для канвы, следовательно, я уже любил ее тогда.

Сонюшка училась очень хорошо; милая Патя тож рисовала; я вдоволь целовал ее пухленькие ручонки. Состояние моих чувств беспрестанно изменялось; от чего во время стола родились пиитические сравнения. Как солнце, освещая облака, ежемгновенно изменяет их краски и светы и тени, так взоры бога Вариньки на одной минуте делают меня и веселым и грустным, и счастливым и несчастливым. Варинька — светило; я — тело мрачное (corps opaque), и как земля живет солнцем, так я Варинькою, и т.п. и .т.п.138

10-го. Вторник.

Не знаю, может ли человек ощущать что-нибудь приятнее тех чувств, кои преисполняют влюбленного, тогда как он, неуверенный в склонностях своего боже ства, вдруг средь разговора усматривает соответствен​ность страсти. В продолжение урока Варинька, пишучи к родным и разговаривая со мною, меж прочим, кстати, сказала, что мало людей, способных долгое время же​лать одного. «Однако же есть, — подхватил я, — да еще и такие, которых препятствия лишь больше рас​паляют». «Это худо, как мне кажется; потому что с исполнением желаний исчезнут затруднения, и они простывают. — Потом при приятном движении головы прибавила: — Надо уметь постоянно желать одного в продолжение многих лет».

Нет возможности описать моего состояния при сих словах, хотя напомнивших горькую истину, но и об​нявших радостию. Казалось, что стены дома сделались хрустальными; сквозь них вдали, на бреге неба, виде​лись исполнения всех желаний, которые отвсюду текли ближе и ближе. Я стоял как будто бы в волшебном замке, окруженный призраками будущего счастия... Кончилось бессметьем мысленных поцелуев в нежней​шее горлушко.

Я подрядился чинить ей по 30 перьев в месяц и уж много доставил. Сотня перьев на выбор стоит два рубля, следовательно, в целый год выйдет рублей на семь. Она принуждала меня взять вперед пять рублей, но, к сча​стию, стало духу ослушаться. «Я по себе знаю, — го​ворила она, — что чинить перья очень скучно». «При​знаюсь, — отвечал я, — и мне скучно, но для себя; а для вас очень, очень приятно». Это, разумеется, не солгано. Облегчая ее труды, могу ли не чувствовать удовольствия? Ах! Мой ангел, какого усердного при​служника имела бы ты в своем муже, если б я достиг счастия быть им.

Опять все пишут; какой-то Романенко едет в Москву. Надышние (недавние. — С.Ш.) письма, готовившиеся с курьером департамента государственного ост. казначей​ства, опоздали и остались непосланными. Тогда у каж​дой было по пучку, а все еще не все написали; опять пишут и ввек будут писать, но все-таки не допишут. Прежде я сравнил бы их с Данаидами; теперь иначе думаю, находя, что писать о любезных есть неисчерпа​емое удовольствие.

Сонюшка столь порядочно нарисовала глаза, что ны​не же отошлются к старой княгине (мать П.М. Муравь​евой. — С.Ш.)

Чтоб прикрыть свои услуги Вариньке, я вызвался услужить и княжне Катерине Михайловне — взялся наклеить ее трудов портрет Татьяны Андреевны, кото​рый по искусству превосходит мои ожидания, но совер​шенно нем в отношении к моим чувствам. О! Сколь чудесно он был бы красноречив, если б был Варинькою нарисован.

Она дала мне читать книгу, присланную из Петровска на весьма короткое время: Memoires de m-r de Bourrienne 139. Спасибо, ангел. Сейчас в постели новый Иксион осыпет твой образ тысячами пламеннейших поцелуев. Прости, прости, божок.

11-го. Среда.

Портрет Татьяны Андреевны должен быть непременно наклеен к вечеру, ибо завтра отсылается; а на меня лень напала, ужас как не хотелось пачкаться, не мог принять​ся; вдруг пришло на мысль, что кстати можно наклеить Варинькин узор гречанки, и дело вмиг пошло на лад.

Странно: княжну Катерину Михайловну я, разуме​ется, люблю и уважаю как Варинькину сестру — почему же не сладка работа для нее? Я вообще склонен к толстым женщинам, а влюблен в нетолстую, мимо ее толстой сестры! Если б Варинька знала мой прежний вкус к мягким бабам, то едва ли бы поверила моему невинному обращению с Юшневскою. Признаюсь, что злодейка, страстно целуясь, соблазнила бы, если б тут не было горничной Лизы. Это было прежде Байрона; несмотря на то, средь ночных бесед с Юшневскою мысль о Вариньке ни на минуту не отступала.

Однажды, как время было уже гораздо за полночь (мы сиживали до заутрень tete a' tete), она подарила мне колечко, гордианский узел, сняла его зубами и из роту с поцелуем передала в рот; я жарко расцеловал се, но более ничего не сделал, ссылавшись на Лизу. На другой день заставила выбрать лучшие из ее узоров, которые тотчас и подарила мне; отговариваясь ненадобностию, я приблизил чернильницу и просил надписать их Прасковье Михайловне, ее дочери и двум княжнам; они усмехнулась, задумалась и на прекрасном венке после имени княжны Варвары Михайловны Шаховской написала: Un frele souvenir d'une amitie durable140; мне это понравилось чрезвычайно; я поцеловал ее и подал тож для надписи кайму из цветов, коих заглавные буквы составляют Vergissmeinnicht141 ; опять задумалась, выслала меня сказать что-то казаку; возвратившись, вижу: Роману Михайловичу Мария Юшневская; я без церемонии хотел вычистить ножичком, за что она рас​сердилась не на шутку; но смелые поцелуи скоро сни​скали прощение сладострастной польки.142

Через несколько минут пришла Мавруша, которой я отдав узоры, велел отнести их княжне Варваре Ми​хайловне от Марии Казимировны. После сего случая она беспрестанно божилась, что я в кого-то влюблен до дурачества; но нимало не подозревала в страсти к Вариньке, считая ее непригожею с лица.

Пришли гости.

Отъезжая, она иначе думала, открыв истину.143

12-го. Четверток.

Жадно взялся за Бурьенна и 1-ю часть уже прочитал. Он беспристрастен. При чтении всякую хорошую мысль хочется — ах! — очень-очень хочется разделить с Варинькою. Какое-то предчувствие говорит мне, что я достигну счастия читать, лежа подле нее на диване и вдоволь целуя ее руки. Неужели я обманываюсь? Судь​ба! Если ты обманешь меня, то сделаешь ужасным атеистом. Она есть мой узел и с Богом, и с людьми.

14-го. Суббота.

...Она приметно становится румянее, красивее; а я, напротив, очень худею. Я никогда не заботился о своем лице, теперь же, признаюсь, желал бы быть красавцем.

Возвращая 1-ю часть Бурьенна, я показал Вариньке лучшие места в ней и меж прочим одно сравнение, которое ей понравилось так же, как и мне. Самодержцы Европы, видя свое владычество в опасности от Фран​цузской революции, составили союз против нее; но вместо согласного действия лишь обманывали друг друга; граф Монгольлиард, говоря об этом, сказал: «Я считаю королей, вошедших в коалицию, мошенниками, которые очищают карманы друг у друга в то время, как их ведут на виселицу».

Романенко еще не уехал, и они все еще пишут. Прасковья Михайловна сочла 40 страниц; у Вариньки, верно, не меньше.

Во время обеда Александр Николаевич уезжал на пожар; дожидаясь его, долго сидели за столом; к довершению удовольствия мой маленький дружок Патя, сама притащив стул, села подле меня и тем дала чув​ствовать, что любит.

Я охотно ем тарелку хорошего бульона, что у пре​доброго Александра Николаевича бывает не очень-то часто, заменясь жирными щами не моего вкуса. По отменному супу я догадался, что Крузе болен, и не ошибся; однако же он сегодня привил оспу Ванюше. Княжна Катерина Михайловна наговорила много бла​годарений за наклейку портрета, а Варинька за узор лишь взглянула, это мне очень понравилось.

В сию минуту так страстно хочется Варинькина поцелуя, что отдал [бы] за него несколько лет жизни. Уже поздно; лягу спать и даром расцелую тебя, божок неприступный... Иначе бы шли дела, если б я не был так варварски убит — если б был жив. Грустно, лягу; впотьмах лучше мечтать.

Прости.

16-го. Понедельник 144.

Я очень обрадовался, встретив этот пассаж, который, к оправданию себя, вписал 145 в свой журнал. Теперь я смелее буду сознаваться в своем обожании Вариньки и сейчас же скажу, что с некоторого времени всякую ночь, в жару, в исступлении, осыпаю бессметьем поцелуев все ее тело. Давно изречена клятва целовать у ней ноги, если они будут в моем распоряжении. Чтоб иметь понятие о пылкости и свежести моих чувств, надобно рассудить, что я люблю в первый раз и что я целых 14 лет не видал женщин, быв на 17-м году от роду заточен в Шлиссельбургскую крепость, на пустынном острову в истоке Ла​дожского озера. Нельзя без содрогания вспомнить об этом ужасном кладбище живых... Завтра я увижу своего бога. Ах! Приди, приди, день завтрашний, поскорее.

17го. Вторник.

В продолжение урока Варинька мало сидела с нами. По известию от Дружинина (член тайных обществ. — С.Ш.) я уведомил ее, что ящик цел146 и что он, уже зашитый в холст, скоро получится. Приметно изменив​шись в лице, засыпала вопросами: когда, сегодня ли, завтра ли, кто привезет? Потом посыпались просьбы: прислать тотчас по получении, хоть в 9, хоть в 10 часов вечера, — прислать, не читая, а наконец — и не рас​крывая. Я варварски радуясь, отвечал двусмысленно; да и как не радоваться письмам, за прочтение коих готов откусить себе палец.

Сегодня именинница ее горничная, Мариана; после обеда идучи с детьми к ней в гости и полагая, что, возвратившись, не застанет меня, подошла: «Роман Михайлович! Могу ли надеяться?» Я едва лишь взгля​нул на нее, как роковое можете само вырвалось. С намерением взять назад это можете я дождался ее, но при всех нельзя было ничего сделать, а как прощался, то она опять повторила, могу ли надеяться, и у меня опять вырвалось: можете.

Дорогою домой мне пришло на мысль, что я станов​люсь эхом Варинькиных желаний. При всем том не знаю, как исполнится это обещание. Я вне себя при одной мысли, что чрез мои руки пойдет Муханово147 письмо к Вариньке. Что же будет тогда, как я его получу и как прочесть его будет в моей власти?

18 го. Среда.

Боже! Какая ужасная страсть! И я плачу! Я, никогда не плакавший в Шлиссельбурге, теперь плачу так, что сквозь слезы едва вижу писать? После четырнадцати​летних томлений в затворе я освободился лишь для того, чтоб, влюбившись, мучиться, чтоб, пресмыкаясь средь долу во прахе, не сметь сказать люблю, не сметь поцеловать руки. Ах! Где гордые мечты моей юности? Ящик получен. Взглянув на него, я задрожал, по​чувствовал щемоту сердца, обернувшись к зеркалу, уви​дел себя бледным, как бумага, и отер холодный пот. Нет, подобные ощущения не могут быть напрасны; в этом ящике мой смертный приговор, счастие Муханова. Чтоб угостить крестьянина, привезшего ящик, я велел поставить самовар, попросил его меж тем отдохнуть в прихожей, а сам, легши на диван и поставив пред собою ящик, колебался прочесть письмо, чтоб узнать, жить ли мне или умереть; но она просила не открывать — возможно ли же открыть? Неужели Варинькины прось​бы не священны для меня? Клянусь, священны и век пребудут священными.

Напоив мужичка чаем, сам выпил две рюмки маде​ры, чтоб быть повеселее, и отправился; доставил ящик, как получил, зашитым в холст.

Если б я верил бытию волшебниц, то б, право, по​думал, что она в числе их: ибо едва встретился с ее взорами, как и исчезла моя печаль, а казалось, что уже никогда не развеселюсь.

Ей не хотелось при мне вынуть письмо, но я, несмот​ря на стремление повиноваться кумиру, не мог осилить желания видеть его и как-то, против воли своей понем​ногу откопав, вместо письмеца нашел несколько боль​ших кувертов; она, читая адрес одного, проворно перенорнула вниз адрес другого, крупно и худо надписан​ного; я, наклонившись, как близорукий, к ящику, про​чел исподлобья: Pour ma bien aimee et delicieuse Babet 148. Эти слова, теперь убивственные, в ту минуту были совсем иными и не произвели ничего неприятного, ка​жется, потому, что на ее лице блистало счастие, которое я предпочитаю собственному...

Я не буду, я не могу писать далее. Помолюсь Богу, авось легче будет. Но, увы! Вместо того чтоб молиться Богу, что-то влечет молиться Вариньке. Она мой бог; у ней ключи моего рая... Господи! Прости слабостям своея твари. Уж вечерни! А я еще не обедал, да и не буду обедать. Лягу спать. Прости.

19го. Четверток.

Вчера, помолившись Богу и Вариньке, я, не обедав, лег спать и очень удачно заснул. Простодушный адъю​тант, с которым живу, хлопочет вкруг меня, думая, что я нездоров. Мне пришло на мысль, что если б нашлось лекарство к излечению меня, то б я, разумеется, не употребил бы его; лучше умереть, нежели перестать любить Вариньку.

В детстве меня восхищала трагедия Коцебу «Испан​цы в Перу», которая теперь живо разыгрывается в моей памяти, и я желаю для своей Коры умереть как Ролла. Ах! Если б быть дон Алонцом! Впрочем, сегодня я уже не то, чем был вчера, и чувствую свое малодушие. Хотеть, чтоб она в подобных летах была бы совершенно чуждою любви, есть дурачество. Она, верно, склонна ко мне; я должен сделать остальное. Умение увенчается успехом, но я уже не так решителен с тех пор, как узнал ее.

Жюлиани приехал, зовет с собою, отказать нельзя, нужно.

Вечер.

Рыкачев с женою в Кяхте. Я принужден был целый час говорить с какою-то Мариею Александровною, ко​торая с любовником уехала от матери из Петербурга. По общему мнению, она пригожа и ловка, а мне пока​залась несносною болтушкой. Впрочем, я и сам призна​юсь, что в сем случае мое суждение ничего не стоит: теперь мне, кроме бога Вариньки, ни одна женщина не нравится, а может быть, и век не понравится.

Надысь, рисуя портрет Медведева сына в самой тес​ной комнатке, я, скучен, мрачен, сидел наедине с Кле​ментиной и жалел, что не Варинька на ее месте. А Зарубаев, пришедший под конец сеанса и приметивший мою тоску после с удивлением сказал мне, что я скучаю даже и за пазухой у Клементины Ивановны.

Давно собираюсь записать свои беседы с Клементи​ною, болтавшей кое-что примечательное, но не могу собраться, ибо об ней, как и обо всем, кроме Вариньки, писать несносно. Теперь весьма нужно сделать несколь​ко северных сияний для предоброго Александра Нико​лаевича; никак не могу приняться, а об Вариньке готов писать и день и ночь.

21 го. Суббота.

Варинька, Варинька, мой милый, мой прекрасный друг Варинька! Я думал, что как при всходе солнца исчезают туманы утра, так при первой встрече твоих очаровательных глаз исчезнут мои сомнения, печали, и бедное сердце опять озарится лучами надежды. Как же я обманулся! Ты так хладна, твои взоры так редки, так немы, уста безмолвственны, что я... — ах! — на что мне жизнь, коль не быть твоим мужем, твоим слугою. Поверишь ли, ангел, что мне точно столько же хочется быть твоим слугою, как и мужем. Никто не знал бы лучше меня, где найти твои наряды149 , твои одежды, чулки, подвязки, башмаки...

Как все превратно! Давно ли я, надмеваясь мечтал пребыть навсегда свободным. От детства алчный славою, полный гигантскими затеями, проектами вселенских благ, филантроп, космополит, презирал нежных пас​тушков, смеялся над Наровым, издыхавшим пред Со​нюшкой 150, а теперь сам издыхаю. Умная Сонюшка, то и дело получая от меня горячие поцелуи и зная, что я вышел из крепости жарким обожателем женщин, мно​гажды говорила: «Попомни мое слово, Ромаша, ты влюблен, и твоя любовь будет ужасна». Странно, что я не влюбился в Одессе, прожив там почти целый год и быв столь ласково принимаем во многих хороших до​мах. Тамошние дамы одеваются со вкусом; более ничего не нашел в них хорошего. Они казались мне глупыми роялистками, может, потому, что я приехал в Одессу июня 1828 года, в бытность там двора [императорского]151 .

Услышав от Прасковьи Михайловны, что для благо​получного прорезывания зубов Ванюши нужны зубы, вынутые у живых мышей, я с удовольствием вызвался достать их. «Я вперед знала, — сказала Варинька, — что Роман Михайлович лишь услышит, то возьмется за это поручение».

В продолжение урока, чтоб прочесть что:нибудь на ее лице, я заговаривал об ящике, но бесполезно; ответы были кратки, незначительны. Постараюсь победить себя и более не напоминать. Не зная меня хорошенько, она может ошибиться, может подумать, что я ищу случая к увеличению услуги.

В самом начале обеда Александр Николаевич сказал, что он собирается за море152 на горячие воды, и тем испортил мой аппетит. «Надолго ли вы едете?» — «На месяц; надо успеть возвратиться по льду». — «Пра​сковья Михайловна останутся здесь?» — «Никак не останусь, поеду, поеду». — «Итак, София Александров​на не будут учиться рисовать?» — «Она хочет Сонюшку взять с собою...» Я сидел ни жив ни мертв, посматривал на Вариньку, но не встречал ее взоров.

В гостиной после кофею, меж тем как Варинька читала, сидя на диване к дверям, княжна Катерина Михайловна близ печки рукодельничала, Александр Николаевич курил трубку под окном подле Прасковьи Михайловны, попросту сказать, как у Христа за пазу​хой, дети играли в зале, где Ушаков мел пол, я, заду​мавшись, рассуждал о Варинькиной связи с Мухановым и вдруг удивился, что не знаю, сколько ей лет от роду.

С глупостию бредящего в горячке вышел в залу, понянчил свою любезную Патю, потом, обратясь к Уша​кову, дал ему ящичек красок и тихонько велел принести их ко мне попозже, часов в десять. Умница Варинька вмиг подоспела с вопросом: «Какие это краски?..»

По приходе домой, не дожидаясь Ушакова, послал взять у него краски, но — увы! — они уже у Марианы, которая и отдала их. Догадываясь, как и почему по​пался этот ящичек Мариане, чувствую стыд и повторяю: сегодня черный день. Вот моя первая вина пред Варинькой. Виноват! Сейчас расцелую твои, божок, нож​ки. Прости. Прости.

0

12

22-го. Воскресенье.

Чтоб воскресенье было воскресением и для меня, я в 8 часов вечера пошел к Александру Николаевичу. «Не принимают». — «Чьи это шубы?» — «Кабрита, Крузе и Портнова; только их троих поименно велено принять, больше никого». Еще грустнее сделалось: го​стиная была пуста, это немножко облегчило. Ясно вижу, что мои требования вовсе некстати, безрассудны, глупы, а измениться никак не могу. Все говорят, что я горд; Жюлиани уверяет, что я в счастии человек неприступ​ный, а я уверен, что если б я был счастлив, то б этого никто не сказал. Мне очень понравилось у Бурьенна: «Тонко чувствующие люди считают себя обязанными быть тем более гордыми, чем они несчастнее» 153.

23-го. Понедельник.

О если б ты, бог Варинька, знала, до какой степени меня восхищают твои малейшие ласки! Форейтор при​нес Бурьенна, 3-ю часть: «Княжна Варвара Михайловна приказала вам кланяться и отдать книжку». — «Она сама тебя послала?» — «Сама». — На столе лежали медные деньги, пред тем размененные; я велел взять полтину на калачи; сунув в мешок руку, он, по-види​мому не веря своим ушам, заставил повторить — пол​тину на калачи. Не зная, каким образом столь бездель​ный случай может сильно обрадовать не сумасшедшего, знаю только то, что, прочитав полсотни страниц, я все еще в волнении от радости. Благодарю тебя, мой милый, мой прекрасный друг, благодарю и, что бы впредь ни случилось, по гроб буду благодарить. «Когда осаждают исевозможные лишения, малейшее облегчение, которое имеет место, рождает надежду на новое благо» 154 .

24-го. Вторник.

Председательствуя за детским столом, Варинька очень охотно кушала простые гречневые блины и хвалила их. Я подал ей с удовольствием, непонятным даже и мне самому, стакан квасу на тарелке с большого стола. Я стоял против нее за стулом Пати и был истинно счастлив. Милая крошка удивительно слушается свою Бабинку155 .

При уроке ее не было; я, разумеется, думал, что придет, и, с нетерпением ожидая, обманывался каждым шорохом; наконец, выбившись из сил, преступил свои правила: спросил Сонюшку, что делает княжна Варвара Михайловна. — «Пишет». — «Что пишет?» — «Сочи​няет». — «Сочиняет! Что такое?» — «Она сшила себе тетрадь, в которую сочиняет». — «Да что такое сочи​няет?» — «Какой вы смешной; я сама не знаю».

Александр Николаевич за болезнию кушал в каби​нете; Прасковья Михайловна, разумеется, с ним; княж​на Катерина Михайловна тож почему-то не была за столом. Итак, я в первый раз имел счастие обедать со своим богом tete a tete. Кажется, должно бы быть в неизъяснимом восхищении — вовсе нет, а почему так — не понимаю.

У ней три кольца: железное, гордианский узел и не​забудки. На двух первых как-то машинально, без малей​шего умысла, и остановились мои глаза при прочтении: Pour ma bien aimee et delicieuse Babet; с той минуты породилась странная антипатия от этих колец; не могу видеть их равнодушно. Сегодня черт знает что им сдела​лось, беспрестанно мелькая в глазах, мучили во весь обед, впрочем, весьма приятный. Ее взгляды благосклонны, но против прежнего все чего-то недостает.

При слове о Раевском (декабрист. — С.Ш.) я сказал, что имение его родных в шести верстах от имения моей сестры Марии, что я знаю его сестер: все пять с даро​ваниями, но очень непригожи и потому все состарились в девушках156, кроме одной, которая по лицу чуть ли не худшая из них, а замужем весьма счастлива. «Чтоб так выйти, — возразила она, — надо иметь много самонадеяния. Я знала графиню Головину, самого малого росту, сухую, смуглую — словом, безобразную, которая, оставшись вдовою с четырьмя- или пятьюстами душ, неблагоразумно вышла за красавца и совершенно погу била себя. Ее участь ужасна!» Этот пример ни к чему не служит. Разве красавицы всегда счастливы?

Из многих случаев я заметил, что она весьма невы​годного мнения о своем лице; эта странность, столь редкая в женском поле, выгодна для меня; но у меня иногда вопреки намерениям вырываются похвалы.

У генерал-губернатора в следующий четверток будет бал, на коем она принуждена быть одна из своего дому. Мне теперь напомнился маскарад и Варинька пред мной в кадриле — какие чистые па! Как живо в памяти искусство ее ног!.. Тысячи поцелуев вам, любезные ножки...

Простите.

25-го. Среда.

Опять радость: кучер принес 4-ю часть Бурьенна с обыкновенным приветствием — приказала кланять​ся. — «Княжна сама тебя послала?» — «Сама». Слово «сама», как будто волшебное, делает посланного милым: поцеловал бы его, если б можно.

Из ума не выходит, что завтра Вариньку всяк кто хочет будет брать танцевать, а я и не увижу ее, не увижу до субботы, не увижу, несмотря на пламеннейшее желание видеть беспрестанно. Какое несносное состоя​ние! Боже мой, когда это переменится?

В Шлиссельбурге я сделал несколько худых привы​чек. Долго лежать в постели поутру — из числа их; если когда вдруг встану, то похожу на невыспавшегося ребенка. В Одессе любимое чтение было в постели до 10, до 11 часов утра. Ныне же вовсе иное: все эти дни принимаюсь не вставши читать Бурьенна, но тщетны усилия. Решительно в постели нет возможности рас​статься с мыслью о Вариньке. Монахи сказали бы, что мною бесы обладают.

28 го. Суббота.

Сегодня красный денек. Барон Шиллинг157 , из Кяхты ночью приехавший, обедал у Александра Николаевича. Я ухитрился посадить подле себя Патю и, помогая ей, наслаждался тем удовольствием, какое обыкновенно рождается во мне от сближения с милой малюткой, похожей на Вариньку. Варинька, позавтракавши бли​нов, очень мало кушала, но жажду имела и много пила, а я наливал понемногу. Прасковья Михайловна и Алек​сандр Николаевич, занятые Шиллингом, ничего не ви​дели. Довольный этим случаем, я счастлив. Сегодня красный денек. Светит и надежда: посредством Шиллингова ходатайства возвратиться домой и после толи-ких бедствий найти все утехи, все радости в объятиях Вариньки. Какая пристань! Боже, помоги достигнуть.

На вопрос Прасковьи Михайловны о успехах Соломирского в его гипотезах черепословия и физиономии, страстию к которым он занят весь без остатку, как Турчанинов ботаникою, барон вместо ответа вздохнул и рукой махнул; сам, же барон с величайшим жаром витийствует об открытых им китайских книгах, в числе которых есть драгоценный Словарь158 — 4000 названий одной вещи (!) и полный Ганжур, то есть собрание священных книг. Признаюсь, слушая его, я не раз вздохнул, думая, что Ганжур, так же как и мечты Соломирского, послужит лишь к умножению бредней в несчастной Европе.

Александр Николаевич мудрее их обоих: сообразуясь с истинным назначением человека, он вопреки гонени​ям судьбы наслаждается высшей степенью счастия смертных. Ах! Варинька, мой милый, мой прекрасный друг Варинька, в твоей власти сделать меня подобным же счастливцем. Неужели ты, ангел, погубишь челове​ка, толико тебе усердствующего?.. Помолимся Богу и уснем с надеждами.

Март. 3-го. Вторник.

Как обыкновенно, в час пополудни пришел к Алек​сандру Николаевичу; в прихожей нет никого; иду в залу, там княжна Катерина Михайловна кушает с деть​ми. «Сегодня урока не будет, — сказала она, — все на обеде у Александра Степановича (Лавинского. — С.ДГ.)». Остолбенев, я стоял в изумлении, похожем на то, какое могло бы родиться тогда, как если б вдруг законы природы изменились и все перевернулось вверх ногами. Потерявшись, я торопливо вышел. И Пати не поцеловал!

С приближением вечера дело доходило до отчаяния; принужден идти и, прикрывая детскую слабость, твер​дить, что таким образом София Александровна никогда не сделает должных успехов и что мне скоро будет стыдно. Вмиг с изъявлением благодарности последовало приказание сесть рисовать, но по выразительному лицу Вариньки легко было видеть, что она, не обманываясь предлогами, знает истинную причину усердия.

Мы много говорили. Смотря на нее с совершенней​шею свободою, я пришел в такой восторг, что если б тут не было Сонюшки, то, может быть, отважился бы сказать о том. Жар был так велик, что выпил два стакана воды, коль скоро Владимир начал собирать на стол... Адъютант пришел. Прости.

7го. Суббота.

В продолжение урока на Варинькином месте сидела Прасковья Михайловна и оканчивала почту, потому что в кабинете приезд барона (Шиллинга. — С.Ш.) мог бы помешать. Александр Николаевич показал мне вид Пет​ровского острога (где были заключены декабристы. — С.Ш.), снятый архитектором Васильевым; едва увидел, как уже и вскипело желание угодить своему божку — ту ж минуту попросил срисовать.

Варинька, разумеется, писавшая в своей комнате, явилась лишь к обеду и лишь дважды дарила счастием налить ей пить. От стола по-обыкновенному все собра​лись в гостиной к кофею; потом Александр Николаевич, мучимый мозолями, пошел в спальную на аудиенцию цирюльнику Федору, куда вскоре последовала и Пра​сковья Михайловна, cela va sans dire159 .

Варинька, повязав минут с десять Патин чулок, тож ушла и все с собою унесла. Вдруг мне стало ужасно грустно; один Бог знает, как я дожидаюсь вторников и суббот и как больно обмануться, не наглядеться, не наговориться...

Княжна Катерина Михайловна, окруженная детьми, любезно разговаривала со мною, но — увы! — без Вариньки нет мне нигде даже и тени удовольствия. Я скоро ушел; но, не простившись, не скоро шел. К счастию, стеснение в груди облегчилось голосом каза​ка — призванный, поговорило нею в зале с четверть часа, простился и пошел, трепеща от радости. Не чудеса ли это? Я весьма желал бы, чтоб какой-нибудь философ, метафизик или психолог объяснил мне средства дейст​вия Варинькиных глаз на Мою душу- Признаюсь, я испугался бы возможности перестать любить ее, но желал бы любить поумнее...

Она воротила для того, чтоб поручить найти хорошее зеркальное стекло в Петровж, княгине Волконской (жена декабриста. — С.Ш.). При обещании нарисовать для нее вид Петровского острога, которым можно по​дарить в России одну из несчастных супруг или матерей, я увидел, что ей самой нужен этот рисунок, и потому едва ли получит его.

Ах! Как больно не исполнить ее желания- О, если б ты, бог Варинька, могла видеть борьбу моих чувств в сию минуту. Как поверить, но я завидую участи Муханова и охотно согласился бы на его место с одним условием — быть любимым Варинькою? Если она его любила, то, разумеется, странно; любить вполовину ей несвойственно; дважды же любить страстно, говорят, невозможно. Итак, я не буду Варинькой любим!

Есть случаи, в которых изящнейшие дары природы служат лишь к умножению наших бедствий: и я теперь не рад своей редкой памяти, хранящей против моей воли всякие пустяки из сочинений Байрона, например: «В своей первой страсти женщина любит своего воз​любленного, во всех других она любит только любовь»160 ; «Тот мало знает женщину, кто думает, что ее легкое сердце завоевывается вздохами. Не проявляйте слиш​ком много покорности, когда вы изображаете свою лю​бовь очаровавшей вас богине; вы убедитесь, что она отвергнет вашу страсть, несмотря на весь жар вашего красноречия. Благоразумнее всего даже скрывать свою нежность» 161 .

Если так, то что остается мне. Нет, не может быть так: это сказано насчет женщин обыкновенных; Варинь​ка не в числе их. Я не верю Байрону, а Байрон все-таки мучает.

Наступающая ночь едва ли даст мне отдохнуть. Я чувствую, что я малодушен, глуп, дурак; но как исп​равиться? И бедный Вертер (герой романа Гете. — С.Ш.) точно так же чувствовал свою слабость, а застрелился. Теперь вспомнилось, как я в детских летах, читая «Вертера», плакал. Я склонен к подобному концу. Варинька! Неужели ты погубишь меня? Увы, мой ангел, ты не знаешь, до какой степени обожает тебя несчастный.

Ромаша.

8-го. Воскресенье.

Какой счастливейший, пресладчайший вечер! Ничье, ничье перо не выразит моего восхищения. Целых 4 часа, от 7 до 11, почти беспрерывно смотрел на Варинь-ку, говорил с Варинькой. Я вне себя; слезы радости в глазах. Благодарю тебя, мой милый, мой прекрасный друг. Я когда-нибудь отважусь упасть к твоим ногам и расцеловать их. Какая непостижимая сила в твоих взорах! Отчего встреча с ними столь чудесно счастьетворна?.. Нет, не буду изъяснять: здесь, на земле, нет слов для райских радостей. Что-то влечет помолиться Богу, Богу небесному, и Вариньке, богу земному.

Сначала мы говорили в гостиной наедине, при одной Пате; потом за Сонюшкиным ужином, за общим столом, и, наконец, опять в гостиной при полном собрании. Меж тем как Александр Николаевич, играя в шахматы с бароном» вспоминал свои походы (во время наполео​новских войн. — С.Ш.), как Прасковья Михайловна с выразительнейшими лицеизменениями слушала о ми​нувших опасностях мужа, ею боготворимого, я после двух рюмок мадеры, средь пылу чувств, в первый раз сладострастно озирая все тело своего божка, мечтал о таинствах под кровами одежд... Впрочем, — чему конечно не всяк поверит — если б не было иной возмож​ности к соединению с Варинькою, то б, разумеется с ее согласия охотно подвергся бы несчастию Абеляра162 ...

К чему писать такие вздоры? Виноват. Прости, пор​тфель любезный о Вариньке священной. Я в горячке. Лягу спать поскорее, чтоб еще больше не провиниться. Прости163

10-го. Вторник.

В продолжение почти двух часов рисования Алек​сандр Николаевич, сидя с нами в гостиной, читал Quarante questions sur l’ame164 и забавлялся сыном, ко​торого Прасковья Михайловна то и дело приносила к нему и которого можно назвать источником счастья в несчастии. Какой урок для меня, осмеивавшего все эти изящнейшие способности души именем мещанских чувств.

Мой друг Варинька мучится головною болью; иначе и сей день был бы красный денек. Несмотря на болезнь, явилась к столу, одетою очень хорошо, раза четыре дарила удовольствием налить ей пить. Насыщаясь неж​нейшими, сладостнейшими удовольствиями, одобряе​мыми совестию, я познаю, что истинная любовь может удовлетвориться без тех грубых чувственных удоволь​ствий, в коих почитается верх счастия любящихся.

Средь хаоса ощущений мне пришло на мысль, что как бы хорошо, если б Варинька имела ясное понятие о моих наслаждениях при встрече с ее очаровательными взорами; но ведь постигать это можно не иначе, как из собственного опыта, то есть надо, чтоб она уже любила кого-нибудь столь же страстно, как я ее люблю. Ах! Нет, подумал я, пусть лучше век не понимает меня.

Тут вспомнился досадный My ханов, и я задрожал. Варинька в это время мотала шерсть, приготовляясь шить мои незабудки. «Вы пошлете их в Москву?» — спросил я. «В Москву», — ответила она с улыбкой, весьма значительной. Она удивительно догадлива, про​ницательна; мне трудно с нею говорить, никогда не отваживаюсь ничего выведывать. По просьбе Портновой, сестры Юлии, она взялась заставить меня переделать узор каймы по канве и тем так обрадовала, что я принужден был выйти в залу к Пате.

14го. Суббота.

Варинька давно уже не председательствует во время урока и не пишет в гостиной; желал бы знать причину: неужели потому, что я свободно читаю издали.

Я никак не могу ни в чем отказать ей. Она не только выманила тайну писем Марии Казимировны о Муханове, но и самое обещание показать письма. Зато чудесно успо​коила. Тут нехотя опять и опять вспомнишь копье Ахил​леса. При слове, что Петр Александрович (Муханов. — С.Ш.) надеется быть ее мужем по выходе на поселение, она отвечала: «Он, верно, не желает того, что не может соста​вить моего счастия». Как кратко и удовлетворительно! И как я рад и счастлив, и тебе, божок, благодарен!

В продолжение этого разговора Патя, вскарабкав​шись рисовать к ней на колени, уронила свою бумажку, которую поднимая я коснулся Варинькиной ноги — с намерением или нет, право, сам не знаю; это случилось внезапно, в одну секунду, кажется, по какому-то вле​чению природы, похожему на магнитную силу. Ах! Как бы я расцеловал ее ноги, если б можно!.. Я весь дрожу и задыхаюсь... Лягу на минуту.

Александр Николаевич обедал у барона. Я сидел за столом подле своего божка. После кофею мы опять говорили наедине и довольно долго. Она так хвалит Муханова, что я все более и более завидую. Их знаком​ству семнадцать лет; но по службе [Муханов] находился в Петербурге; в Москве жил лишь последние шесть месяцев; эта кратковременность много содействует па​дению горы с моих плеч.

Кавказские успехи породили во мне предрассудок, что пред великим несчастием бывает великое счастие; следовательно, Муханов пред ужасною бедою был очень, очень счастлив — был Варинькою любим. Эта гипотеза смешна мне и самому, но совершенно разрушить ее никак не умею, может быть, потому, что от нее есть предубеждение и в мою пользу: ибо так как я до сих пор был ужасно несчастлив, то теперь буду очень, очень счастлив. Это доказывает истину, давно сказанную, что человек легко верит тому, чего боится, а еще легче тому, чего желает.

/ 7-го Вторник.

И сегодня Варинька не писала в гостиной; это больно, да и гораздо больно было бы, если б после обеда не села шить мои незабудки. Кому-то они назначены?

Я показывал ей два письма Марии Казимировны: меж тем как она их читала, я старался читать ее лицо и нашел одно лишь удивление; приметил, что руки дрожат. Она часа с два говорила об этих письмах: ясно, что они беспокоят ее. Апофегмы легко остаются в моей памяти, и я вспомнил из Бурьенна: «Удел порядочных людей — всегда подвергаться злословию со стороны людей порочных» 165.

Она, кажется, не обманываюсь, она — ах! — она любит меня. Меня называют гордым... самолюбивым. Возможно ли при подобных обстоятельствах, снискав любовь Вариньки, не гордиться? Скажу искренне: я думаю, что на моем месте решительно никто не успел бы в этом.

20-го. Пятница.

Наконец нашед хорошее шлифованное стекло, тотчас воспользовался случаем видеть Вариньку. К сожале​нию, ей показалось дорого 25 рублей. Я застал ее в гостиной за'шитьем незабудок и, наклонившись, будто к пяльцам, был очень близок к шее, ясно освещавшейся под окном и так прельстившей меня, что едва дышал от страстного желания поцеловать нежнейшее горлушко.

Отдохнув, опять наклонился, чтоб обонять, чем Варинька пахнет, и узнал, что ничем. Как это прекрасно! Я никак не могу наглядеться на ее шею: хороша до очарования. Ее чудесные волосы совершенно черны, что мне очень нравится. Все сии красоты я лишь недавно стал находить.

Моя любовь имеет начало весьма странное. Как живо оно в памяти и как приятно воспоминание! Будто теперь вижу, как она, худо одетая, в бесцветном клетчатом платье, сидит на диване и вяжет чулок, там где теперь Патин сад. Я тогда был развалиною надежд и ее почел тем же. С первого взгляду породилось об ней самое высокое мнение, как будто на лбу написано: гений!.,. Сегодня, нарядная за пяльцами, она чудесно мила. Мне нравится Бюффон166 , который не мог писать, не будучи одетым.

Княжна Екатерина Михайловна весь день проводит в своей спальной. Это неделикатно, неумно. Человек дышит азотным газом, и потому человеку вредно его собственное дыхание. Вставши с постели, должно по возможности тотчас оставлять спальную. Впрочем, я согласился бы жить в Варинькиной спальной. Как бы я там все расцеловал, все-все — кроме Муханова пор​трета. Вот что странно: сей портрет я видел лишь один раз, тогда как красили полы и как Александр Никола​евич принимал в Варинькиной спальной; в то время, прежде Байрона, Варинька была для меня не то, что теперь, а об Муханове я совершенно ничего не знал; портрет же его будто врезан в моей памяти. В белой рубашке, в подтяжках, сложив руки и облокотив их на простой стол, сидит за решеткою под окном, которое с правой руки; поворот тела вправо и т.п. На что он там висит?

Прости.

21-го. Суббота.

Алчный лицезрением кумира, я согрешил: нарочно мешал Сонюшке приняться рисовать, чтоб, жалуясь на нее, заставить Вариньку писать в гостиной. Хитрость совершенно удалась: Прасковья Михайловна послала Патю за Бабешкой, которая вскоре и пришла.

Едва уселась, как, сказав несколько слов о стекле, вспомнила, что я показал ей не все письма Марии Казимировны, и просила завтра принесть остальное. «Добродетель, — сказал я, — может презирать злословие, вздорные письма напрасно беспокоют Вас». — «Ес​ли они беспокоют меня, — подхватила она, — то лишь по одному рассуждению, о котором вы можете догадаться...» От радости я стоял истинно без языка и уже через несколько минут хватился, что надобно бы сказать: «Коли б Вы были сомнительны, то мне едва ли бы допелось сомневаться».

От сего случая расположенный к веселию, за столом наслаждался неизъяснимым удовольствием: покушав икры, она шесть раз просила пить и, пьючи, не спускала глпз с меня. Дивлюсь и все не могу надивиться, почему ее глаза производят столь непостижимое действие во мне. Боже мой! Когда я ее поцелую? Неужели никогда? И Пасху авось коснусь ее руки; Пасхи я дожидаюсь с самой осени. Надысь за ящик можно бы в награду попросить ручки, но — увы! — пред нею я так робок, как с другими смел и дерзок.

Она любит икру, сельди, семгу и все тому подобное. С каким удовольствием посылал бы я ей гостинцы, если б удалось вырваться из сей бездны скорбей и ничтожества! Ах! Варинька, мой друг, мой бог Варинь​ка, какого друга нашла бы ты во мне... Давно полночь, ты уже спишь, а я еще буду молиться Богу за тебя, потом с подушкой думать об тебе, доколь злодей Мор​фей не сжалится167.

23-го. Понедельник.

По Варинькиному желанию видеть остальное письмо Юшневской, а еще более по своей ненасытной страсти видеть Вариньку я надеялся вчерашний вечер провесть у Александра Николаевича, но она прислала сказать, что не будет дома, и мне, разумеется, стало грустно; впрочем, не по-прежнему. (Слово почти само написа​лось: с подобною Девою Солнца до безмолвных восторгов после венца все будешь почти уверенным.)

Желая посмотреть хоть на стены, в коих Варинька обитает, я пошел прогуливаться в ту сторону, а вечер был вовсе не для прогулки: темный, бурный, грязь чрезвычайная, особенно около Александра Николаеви​ча. В трещины ставень кабинета светился огонь, сле​довательно, Александр Николаевич был дома; в зале и гостиной тож светилось, но все было тихо и, как ка​жется, пусто.

Потеряв одну калошу, а другую бросив, возвратился домой, читал, ужинал, опять читал, лег спать и — снедаемый тоскою, пошел к Александру Николаевичу. Он, сидя за ужином, грубо бранил меня за незнание приличий; сказал, что подобными поступками могу вынудить его к иным распоряжениям.

Я, оцепенелый, долго стоял как вкопанный, как немый, и наконец кое-как голосом Парки вымолвил: «Надеюсь, что долг чести заглушит во мне все прочие чувства, и потому с сей минуты ваши распоряжения обо мне бесполезны».

Не знаю, как вышел оттуда, но помню, как утром в исступленном отчаянии скитался на брегу Ангары и средь ужасной борьбы чувств думал утопиться. Время было прекраснейшее. Пуссеневские виды одевались в пурпур всходящей денницы, и злато блистало в тихом зеркале вод сапфирных. Прельщенный красою приро​ды, я не желал умереть, долго прощался с жизнию, с Варинькою, которая милее жизни, наконец, собравшись с силами, грянул с крутизны и — от испуга проснулся.

Вообразите мою радость: впотьмах, в постели, тре​пеща, узнаю, что все, кроме потери калош, есть снови​дение. Скоро обедни, а я еще не совсем опомнился.

Завтра вторник, завтра увижу тебя, божественная Варинька! Увижу, увижу и буду счастлив. Пока прости, душа души моей.

Прости. Прости.

24-го. Вторник.

Я не видел Вариньки до самого обеда. Какой-то Франц Францович, настраивавший фортепиано, сел так, что мне пришлось наливать пить своему божку через стол. Она не будет оканчивать незабудок; хочет пере​начать другие крестиком по волосяному ситу. Мне очень, очень хочется неоконченных незабудок; как бы легко получить их в иных обстоятельствах, а теперь... какая черная, убивственная мысль!.. Мне грустно, ка​жется, потому, что не нагляделся на Вариньку: Нара-свская с мужем на водах, а моя добрая Варинька вскоре после обеда вздумала съездить к скучающей Ивановой.

Грустно; лягу спать.

Прости.

Нет, не спится; а так лежать еще грустнее; с портфелью об Вариньке все как-то легче; принужден писать.

Надысь Фролов, скрививши плечи, едва таскаясь, сказал мне, что болен скорбутою и что судороги сводят ноги, покрытые ранами; взглянув на небо, я пожелал себе здоровья, чтоб Варинька лучше любила.

Полупьяная старуха, увидев меня сегодня в первый риз, спросила тихонько адъютанта: «Не это ли Медокс? » Он: «А почему ты догадалась?» — «Слышала от исп​равнических дочерей, что он молодец, хорош, бел, ще​голь...» Я, обрадовавшись не на шутку, заглянул в оеркало и желал потолстеть, чтоб Варинька лучше лю била... Вот так-то влюбленный перестает существовать для себя! Байрон как будто обо мне говорит: «Он пере​стал жить для себя; она — его жизнь, тот океан, кото​рым поглощены все его мечты» 168

О! Если б ты, мой милый, мой прекрасный друг Варинька, знала, как святит тебя Ромаша, то б, конечно, подарила незабудки. У Муханова, верно, есть подобные памятники... Прости, мой ангел. Прости.

28-го. Суббота.

«Мы мало вещей желали бы страстно, если бы в совершенстве знали то, чего желаем» (Ларошфуко) 169.

Чем более знакомлюсь с Варинькой, тем более пла​менею. Известно, что по мере рассматривания совер​шенное выигрывает, а несовершенное теряет. До 1813 года я, житель обеих столиц, видел много, но подобного ничего не видел. Смотря на нее, то и дело вспоминается: «Голова мужчины, тело женщины, сердце ангела»170 . Не потому ли она остается в девушках, что Бог назначил ее быть моим мздоянием за претерпенное?

Замкнутый в тесном сыром углу, где жизнь остав​ляется как будто лишь для того, чтоб медленно умирать в мучениях, где под вечной тению башнь одни лишь горести витают и гложут, как черви в могиле, к костям прильпнуту плоть заживо погребенных... Ах! В Шлис​сельбурге, в этом ужасном кладбище живых, мне каза​лось, что во всей природе нет награды, мне довольной; напротив, есть — есть Варинька, для снискания любви которой опять согласился бы на несколько лет в Шлис​сельбург.

За письма Марии Казимировны она благодарила со всевозможною любезностию. Беспокоясь о моем мнении об ней, многажды спрашивала, что думал я, получив их, и тем столько же обрадовала, как и удивила. Я полагал, что она лучше разумеет меня. Увы! Божок. «Мало знаешь ты ту безумную силу, с которою царит в моей душе твоя добродетель»171

Никогда, ни одной минуты я не верил Юшневской, но признаюсь, иногда волновался страхом, что ты, мой ангел, любишь Муханова так, как я люблю тебя, и что я уж не могу быть так любим, ибо в себе чувствую невозможность любить другую. Раз сгоревшее опять не горит. Из ежедневных опытов вижу, что люди могут любить много раз; но какая зто любовь и какие это люди? Их сердца походят на древесные гнилушки, ко​торые, не сгорая и не светясь, светятся впотьмах. Вовсе неспособные любить кажутся любящими в глазах тва​рей, чуждых благодати истинной любви.

Пользуясь надышною выдумкой, я послал милушку Патю жаловаться на Сонюшку и просить княжну выйти в гостиную. Во все время урока Варинька шила ситцевое платьице, а я томился страстию поцеловать ее руку и думал о приближении Пасхи, в которую авось удастся похристосоваться с сим неприступным кумиром.

Уж очень поздно: спать хочется, а расстаться с удо​вольствием писать об Вариньке не хочется. Ах! Мой друг, мой бог Варинька, ты не знаешь своего обожателя.

Прости. Прости.

29-го. Воскресенье.

Мучимый тоскою без малейшей известной причины, весь день пробыл дома. В 8 часов вечера, вышед из терпения, вдруг собрался к Александру Николаевичу и увидел, что моя любезная Патя больна, лежит в гости​ной на диване; Прасковья Михайловна с Варинькою сидят над нею и сказывают сказки. Крошка простуди​лась. Увидев меня, захотела рисовать и расплакалась; насилу уверили, что я пришел лишь на минуту.

0

13

За ужином Варинька сидела совершеннейшею мо​делью задумчивости; почти ничего не кушала, лишь однажды спросила и, что в ней всего172 необыкновеннее, не слышала с нею говоривших: П.Е. Кузнецов, толкуя об Арндте, беспрестанно к ней адресовался. Вдруг, будто проснувшись, сказала мне: «Лиза приехала». — «Знаю, уже слышал от Прасковьи Михайловны...» Я, бесстраш​ный в рассуждении самого себя, теперь средь недоуме​ния волнуюсь страхом: боюсь, что у ней опять где-ни​будь засели письма, из чего легко могут случиться беды.

После ужина она мгновенно ушла в свою спальную. Не было возможности поговорить. Она сказала мне полуфранцузским языком: «Я себя чувствую худо: как будто у меня нет ног». Это, разумеется, вздор; на лице ясно видно совсем иное. Завтра опять идти туда никак нельзя: мучиться до вторника!

Она безрассудно поступает: жертва должна быть со​размерна пользе. Умно ли без возможности даровать другого истинным благом подвергать не только себя, но и своих любезных родных ужаснейшим последстви​ям? Впрочем, если хорошенько заглянуть в себя, то и этот случай лишь вящше усиливает мое обожание не​сравненной Вариньки.

Помолившись об ней Богу, лягу спать, хотя я знаю, что долго-долго [не] усну. Чтоб сократить завтрашний день, сейчас же велю закрыть ставни со двора; авось просплю до обедни. Если б Варинька... — опять нача​лось писать; нет, полно, лягу. Прости, мой милый, мой прекрасный друг. Ах! Если б ножку твою поцеловать.

Прости, прости.

31-го. Вторник.

Милая Патя выздоровела, но все еще закутана, в чепчике, в галстуке. Тщетно малютка ходила жаловать​ся на Сонюшку: Варинька пришла под конец урока и опять с шитьем детского платьица. На вопрос, отчего воскресение за ужином была так печальна, отвечала: «Боялась о Патиньке: теперь много умирает детей; у Медведева, у Кабрита умерли». —«А я боялся, думал, что у Вас, по полученным с Лизою известиям, опять пропали письма». — «Нет, нет», — сопровождалось улыбкою совершеннейшей невинности.

При самом вступлении в гостиную бросилась мне в глаза книга церковной печати, in quarto: раскрыв, уви​дел, что в переплете, свнутра разодранном, были запря​таны письма, увидел и — нимало не потревожился; отдал спрятать подалее, ибо слишком приметно. Я уверен, что Лиза привезла множество писем, но и это не тревожит.

Желая выманить недоконченные незабудки, приду​мал вызваться нарисовать другой узор, говоря, что по шитому лучше видны недостатки, и под сим предлогом просил ее труды. Она обещалась, сказав, что прикажет выпялить, а мой рисунок сейчас принесла. Это было в прошлую субботу. Сего утра, еще в постели сочиняя план напомнить, определил посмотреть ей в глазки, чтоб узнать, исполнится ли просьба и что она думает об этом; вместо того с первым словом о незабудках почувствовал, что краснею, не умел поднять глаз, как-то устремившихся на ее ноги. Она умная, конечно, все это видела, поняла и не даст. Впрочем, обещалась прислать в праздник. Ах! Пришли, пришли, мой ангел.

Прости.

Апрель. 4-го. Суббота.

В кабинете мыли пол. Прасковья Михайловна во время урока писала в гостиной. Варинька пришла гораздо прежде обеда. Видя на ней большие вязаные башмаки, в которых ноги кажутся неопрятными и которых терпеть не могу, я спросил, на что она их носит. «Так, просто от лени». Вот, подумал я, отмен​ный предлог для доброго мужа обувать ее. Отстегивая и застегивая подвязки, я, верно, не упустил бы случая расцеловать как можно подальше... Воображение шалит. Прости, портфель о Вариньке священной. Прости.

8-го. Среда.

Вчера учил Сонюшку, обедал с Варинькою и пить наливал Вариньке, но, к сожалению, не удалось запи​сать в первый и, как надеюсь, в последний раз. Сегодня плохо изображать вчерашние чувства. Виноват.

9- го. Четверток.

Дни становятся очень длинны: теперь от вторника до субботы не видеть Вариньки ужасно мучительно. Все говорят, что я очень худею: Боже мой, чем это кончится? Вчера я получил письмо от Соломирского, поздравля​ющего меня со скорым освобождением из-под ига столь убивственного солдатства. Обрадованный, кипел жела​нием поделиться радостию с Варинькою, но удержался, опасаясь догадливости Александра Николаевича, тем более что последние два раза необыкновенно долго проспорил с нею.

Сего вечера, истощив терпение, ходил посмотреть на Вариньку: застал ее и Прасковью Михайловну в гости-пой с губернской секретаршей Беловой, едущею из. Петербурга в Петровск к княгине Трубецкой. При речи о польских делах Варинька спросила: «Как думают в России, покорят ли поляков?» — «Как не покорить, — отвечала гостья, — совсем разобьют. Уж вся Польша оцеплена железными цепями, и казаки везде расстав​лены». — «Может быть, на картинке», — подхватил я и тем заставил повторить: «Нет, как на картинке! В самом деле железными цепями». Вот так-то деспотизм дурачит народ в столицах, и так-то народ повторяет слышанное, вовсе не употребляя рассудка, коим человек отличается от прочих животных.

Когда по окончании беседы гостья встала, то я, привыкший к высокой Вариньке, странно удивился коротышке. Она точно то, что французы называют mesquine173. Ей определено 1500 рублей жалованья и все содержание готовое! Варинька говорит, что она с подо​бною компанионкою была бы в отчаянии; я иначе ду​маю, чувствуя, что в разлуке с любезною всяк от нее посланный и ее знающий был бы мне приятным гостем; да и теперь как бы охотно поговорил я, например, с Марианой или Маврушей.

Я все еще не знаю, который год моей царице. Впро​чем, первые вопросы были бы не об летах. Ныне у ней что-то частенько голова болит, а сегодня очень сильно: несмотря на то, она одета и мила, как ангел. Она приметно полнеет, цветет лицом. За ужином по-обыкновенному кушала и пила мой квас, но от стола тотчас ушла спать, а я ушел писать, и вот уж отписав, ложусь об Вариньке мечтать и в мечте Вариньку целовать. Прости, портфель любезный.

11-го. Суббота.

Варинька румяная, как больше не надо, пришла писать в гостиную с половины урока. По поручению Прасковьи Михайловны я заказывал пять мячиков, которые отослал наперед себя, с тем чтоб их отдать с заднего крыльца и до меня не показывать; по сему случаю я ходил в девичью, где Мариана очень вежливо предовстала. И эта безделица, показавшись пророчест​вом, обрадовала до дурачества!..

... предприимчивому, как и ничтожному, удалось бы ис​ходатайствовать отпуск в Ботово174.

«Чтобы пытаться достичь невозможного, нужно толь​ко любить»175. Как сильно я в сию минуту чувствую истину этой апофегмы! Варинька имеет мой обычай за столом крошить хлеб и сегодня целую горку накрошила. Взглянув на меня, сама налила полстакана воды и в нем вымыла пальцы правой руки; в это время от жарчайшего желания расцеловать причудницу я чувствовал жажду и необыкновенно пил воду. Через неделю, в Пасху, я поцелую ее ручку. Приближение праздников напоминает пословицу: ложка меду, бочка дегтю; не​смотря на то, с нетерпением жду Пасхи.

14-го. Вторник.

Вчера я угорел так, что и теперь еще болит голова; а в то самое время, как одевался идти к Александру Николаевичу, тошнило и рвало; однакож пошел, опоз​дав целым часом.

Варинька вышла к столу ко второму блюду: я уже думал, что она нездорова, хотел спросить княжну, но не смел при Александре Николаевиче. Он, так же как и я, говеет и намерен приобщиться Святых Тайн, а кушает скоромное. Почитая его в делах веры всесведущим, переменил я щи с грибами на мясные, причем Варинька не в шутку пеняла за соблазнение меня. Предобрый Александр Николаевич, тотчас раскаяв​шись, просил опять взяться за пост, если желудок позволяет. Этот маловажный случай соделался предме​том разговора176 во весь обед. Занятый Варинькою, я почти ничего не слышал: сегодня ее глазки чудесно счастьетворны...

После обеда Прасковья Михайловна и Александр Николаевич в зале на полу составили прекрасную груп​пу, приучая ползать своего Ваню: французский ковер, нарочно постланный, умножал блеск картины, которая...

... Александр Николаевич чрезвычайно скучает своею должностию; хочет проситься в Ачинск, чему, как мне кажется, не бывать, потому что сей год я счастлив. О! Если б вырваться отсюда! Может быть, мне, столь же ля меня была тем прелюбезнее, что милая Патя, тут же играя, то и дело хотела целовать брата. Я очень кстати назвал Ваню источником счастия в несчастии.

Меж тем я в продолжение Сонюшкина урока разго​варивал с Варинькою. Слово за слово — и ей вздумалось исповедать меня. «Нравился ли вам кто-нибудь в Вят​ке?» — «Нет. Вятка пуста, гораздо беднее Иркут​ска». — «А в Одессе?» — «В Одессу я приехал в быт​ность там двора [императорского], от коего весь город был в восхищении, особенно дамы, безумолкно толкуя о государе и государыне, казались мне глупыми рояли​стками». — «Ну, а до двенадцатого года?» — «Тогда я был слишком молод, чтоб знать истинную любовь. Я созрел в затворе. Водимый воображением, на досуге мечтая, составил себе идеал женщины и им восхищался иногда до того, что видел его во сне».

Меж прочим рассказал ей, как при женитьбе подпо​ручика Новикова, правившего должность плац-адъю​танта в Шлиссельбурге, я, распаленный солдатскими рассказами о невесте, почитал его пресчастливым, не​смотря на бедность; как подарил молодым все что мог из своих чемоданов, хранившихся в кладовой; как, освободившись, на первом шагу радостно пошел посмот​реть ее, но не нашед ни малейшего сходства со своим идеалом, обнаружил презрение обоим с искренностью дикого. Поистине это была странная сцена: Новиков стоял нем от изумления; я, ходя по комнате, смотрел на все со вниманием, а более всего на женщину со всех сторон, и наконец почти сказал, что он, дурак, влюбился в дуру. Особенно отвратили меня большие зубы и привычка смеяться так, что видно десны... «Вы еще много раз обманетесь», — повторяла Варинька; я, вспомнив ее вставной зуб и табак, дрожал от желания броситься к ее ногам и сказать, что все знаю, нечем обмануться...

Ах! я и теперь дрожу; дрожу, дрожу — и все напрас​но! Почто, Боже, дал ты чувства столь жаркие человеку с подобною участию? Что я говорю! Я не ропщу, я счастлив, я доволен, я нравлюсь Варюшке. Ей хочется знать историю моего сердца! Как бы я [был] рад, если б оно было кристальное и ты, мой друг, мой бог, могла бы видеть в нем свое царство.

Сегодня она необыкновенно разговорчива; к сожале​нию, беседа прервалась отъездом Александра Никола​евича с Прасковьей Михайловною к вечерням, куда и мне надлежало отправиться.

Как поздно — третий час!

Прости. Прости.

19го. Пасха.

Под вечер я ходил к Александру Николаевичу; он тотчас вскочил христосоваться, но я прежде подошел к Прасковье Михайловне, потом — какое сладкое вос​поминание! — дважды поцеловал Варинькину ручку и, несмотря на предуготовления, так потерялся, что не знаю, коснулась ли она моей щеки.

Не ожидав застать ее в кабинете, дорогою думал, что, может быть, придется уйти и без поцелуя, столь давно, столь жадно ожидаемого, и вдруг сверх чаяния беру в первый за руку и целую — раз, два... Ах! Почто не больше? Любовь, любовь, скажи, что ты такое? Скажи, отчего и теперь сердце так бьется, дыхание так несвободно? Отчего в глазах слезы восхищения?

Часто, рассматривая свои желания, нахожу, что они имеют два главных предмета: быть с Варинькою всегда вместе неразлучно и быть в силах сделать Вариньку счастливою. Я совершенно перестал существовать для себя; желаю благ мира лишь для нее: по этому можно заключить, что если б она вышла замуж за вельможу, взаимно любимого, а я как друг всегда был бы с нею, то б и я был счастлив — напротив, я умер бы с печали. Прасковья Михайловна, простояв в соборе от 12 часов полуночи до 6 часов утра, дремала и спросила подушку, которой долго не подавали и о которой Александр Ни​колаевич, хлопоча, перекликал всех: Маврушу, Мариану, Владимира, Петра, Ушакова, вестового и т.п. На​конец принесли, и я, принужденный расстаться с об​разцом счастливого супружества, вышел, но, увидев в гостиной Вариньку, завернул к ней. Она, заметив, что я грустен, сказала: «После причастия должно быть веселым». Увы, божок, подумал я, поцелуй твоей руки для меня лучше причастия, но и он не развеселил. Меж прочим у ней вырвалось слово, коего точный смысл надо непременно узнать. «Я очень желала бы, — ска зала она, — чтоб вы подумали об истинном назначении человека и не гонялись бы за суетностию».

Сегодня она одета в то синее шелковое платье, ко​торое так долго было у меня и которое она очень любит, ибо, как говорит, подарок сестры. Я желал бы знать получше историю сего платья. У меня оно казалось старым, негодным, а на ней прелестно. Прасковья Михайловна обрадовала меня приглашением обедать У них на праздниках, а Варинька поручением сделать Для нее визитные билеты. О! Варинька, Варинька, с какими сладостными надеждами я ложусь спать. Прости мой друг, мой бог. Прости.

20-го. Понедельник.

Наконец исполнилось желание, и я весел, и я с праздником. Говорят, что долговременные бедствия ох​лаждают и самую жаркую душу, что сердце, преиспол​ненное горестей, не может радоваться, что глубокие язвы несчастия неизлечимы. Я, испытавший одно из самых величайших зол, нимало не простыл; обременен​ный, кроме болезней всеми скорбями, часто радуюсь до исступления такими случаями, которые не обратили бы даже и внимания большой части людей. Нет ни малей​шего сомнения, что в Варинькиных объятиях излечи​лись бы все мои язвы, забылось бы все протекшее, и я... О Боже, неужели это никогда не сбудется? Неужели я узнал ее лишь к усугублению страданий?

Вставши ранее обыкновенного, я с живейшим удо​вольствием занимался визитными билетами для любез​ной Вариньки, и в ту минуту, как хотелось отослать их, вдруг является Петр, подает сверток радостей незабудки Варинькиных трудов, которые вмиг спрятав за пазуху, похристосовался с Меркурием, дал ему пол​тину на пряники, а когда он ушел, то, целуя, нюхал счастьетворный лоскуточек, задохся, лег на диван и средь сладчайших мечтаний пролежал более часу.

Теперь я в жару от мысли сделать божку портфель для бумаг и письма: на одной стороне надежда, будет лелеять любовь в люльке; на другой — средь бури сын Киприды в утлом челноке, с надписью: L'amour le conduit177; к тетради чистой бумаги вместо фронтисписа са — Купидон, сокрытый внутрь розы, с надписью:

Без повязки, как дружба;

Весь нагой, как истина;

Без крыльев, как постоянство;

Без оружия, как невинность:

Такова была любовь в золотой век;

Такова же она еще и в вашей семье!178

Очень поздно; свеча гаснет. Прости.

21 го. Вторник.

Александр Николаевич, греясь у топившейся печки близ дверей, столь жарко целовал Прасковью Михай​ловну, обнявшись с нею, что не слышал моего прихода, а увидев меня, сказал: «Она все ходит целовать, я отучаю, чтоб не ходила» — и еще прибавил несколько поцелуев. Прасковья Михайловна, любезно приветствуя, благодарила, что кстати пришел: сегодня рождение княж​ны Варвары Михайловны, коей голос слыша в гостиной, я поспешил туда, чтоб опять поцеловать ручку.

Она кушала пасху со сметаной и четверговой солью; это ее любимое кушание. Средь восхищения испугал меня длинный стол с девятью приборами, широко рас​ставленными; трудно, казалось, сесть так, чтоб не ли​шиться удовольствия наливать ей пить 179. Я спасся, сев выше Крузе и Портнова. О! Друг священный, доколь в теле душа, ты в душе. Не знаю, чем буду за гробом, знаю что по гроб я твой. Ах! Как бы я рад быть совершенно уверенным в бессмертии души! С каким бы восхищением я повторял:

Да, так как душа бессмертна,

Я останусь верным тебе и за гробом!180

За столом Прасковья Михайловна, крепко поцеловав Вариньку, начала тост за ее здоровье; вслед ей всяк опорожнил свою рюмку шампанского. Сегодня у них именинница сестра княжна Александра, и брат князь Валентин181 также именинник. Варинька, говоря со мною об этом, сказала, что она особенно дружна с двумя з своих сестер: с Марфою Михайловною182 и Елисаветою Михайловною. Клеопатру превозносит ангелом.

Сегодня она бледна, не авантажна, а все мила до очарования. Опять в любимом синем платье, глубоко вырезанном; я пристально рассмотрел плечи, часть гру​ди и спины: все форм прекрасных и очень, очень нежно, хотя не чрезвычайно бело. На шее коральки не совсем к лицу. В новых лиловых ботинках ноги прельщали во весь день. Впрочем, все сии прелести тела в другой не сделали бы никакого впечатления на меня. По случаю дня рождения и Крузе подходил к руке Вариньки, которая поцеловала его в щеку: мне это было столь больно, что я в жару сделал завет никогда не подходить к руке дам, щадя их дружков.

Можно бы много еще кое-чего записать в память дня столь приятного, но дремлется, смеживаются веки очей, сытых Варинькою.

Прости, мой милый, мой прекрасный друг, прости!

25го. Суббота.

Вариньку я застал одетою на обед к Пономареву: в светло-желтом шелковом платье последнего вкуса; прекрасные волосы без чепчика были во всем их блеске; на шее опять коральки; перчатки, несогласные с цветом платья, заменились по моему совету шведскими. Побе​гав то за тем, то за другим, наконец решительно села поговорить со мною.

Я был в странном состоянии: горе от неожиданности не обедать с нею осиливалось радостию видеть ее в наряде, без чепчика. Меж прочим она сказала: «Очень жаль, что не дома обедаю, — настанет время, когда и я буду жить для себя». Какое изменение! Варинька, се человек, тобою созданный!.. Неужели на погибель? Нет; ты добрая, не погубишь меня... Скоро приехал Алек​сандр Степанович (Лавинский. — С.Ш.) с дочерью и увезли весь мой мир — Вариньку.

Мы сели за стол в 3 часа. Александр Николаевич, сказавшийся больным, был весьма разговорчив, веро​ятно, с радости, что отделался от обеда в гостях. При слове, что Ване 9-й месяц (он родился августа 19-го), «у нас в Ботове, говорил он, празднуют все именины, все рождения с иллюминациею и фейерверком; подо​бный день всегда стоит около трехсот пятидесяти руб​лей; а у старой княгини, тещи, бывает и театр». Пра​сковья Михайловна велела Федору подать квасу; я по​проворнее усача схватил бутылку; она готовила стакан, думая, что хочу налить ей пить; но я предоставил это удовольствие Александру Николаевичу; она приметно угадала мою мысль и улыбнулась.

Мочи нет, хотелось дождаться Вариньки, но тщетно: после 5 часов стало совестно обременять собою Алек​сандра Николаевича; принужден уйти. Сей день отмечен от всех прочих: четверть часа беседы с Варинькою, перевешивая уныние, ставит его наряду с незабвенным днем пришивания флера к маске. Состояние моих чувств в сию минуту есть смесь единственная: неизъ​яснимо приятно и очень, очень жарко! Кажется, что если б я открылся ей в своей любви, то было бы легче. На страстной во время говения породилось во мне же​лание показать ей сии записки. При каждом размыш​лении — можно ли это сделать, затрудняется дыхание и сердце иначе бьется. Я не могу надивиться чудесным действиям любви.

В постели как-то лучше думается, особенно об Вариньке.

Прости!

6-го. Воскресенье.

Поутру от губернатора Жюлиани, зашед ко мне, ска​зал, что сего вечера у Александра Николаевича будет бал, будет ужин, будут танцевать, — сказал и тем свел с ума. Чрез минуту я показался ему больным. «Вы нездоро​вы?» — «Да» немного». — «Как же хвалитесь, что не знаете никаких болезней». — «Я угорел». — «Где? У вас не топлено». — «В гостях». — «Где же? Понимаю: вы ночь не спали, трудились для праздника». — «Неправда; я спал, как сплю всегда, и еще лучше». — «А больны!» — «Не мучь меня; мне грустно...»

Он скоро ушел; я лег спать и спал весь день; вместо обеда пил чай, который не люблю, и вместо ужина опять пил чай, который не люблю.

Теперь 11 часов; должно бы спать ложиться, а я лишь встал и, верно, всю ночь не усну. Теперь ничем не отделаться от мучений, теперь Варинька танцует.

Возможно ли ей не танцевать, говорит рассудок; да и какая в том беда? Ах! Всяк ее трогает, обхватывает! Рассуди. Нет, не рассуждаю; ибо испытал, что тут рас​суждения не помогают. Сделай, чтоб воображение не мучило меня, тогда пройдет и грусть моя. В прошлый четверток я узнал, что она всю ночь, до 3 часов утра, танцевала на балу у Медведникова, но тогда дело было уж прошлое, а теперь мучительно по многим-премногим причинам: теперь вечер в доме Александра Николаеви​ча, в доме Вариньки, а я не могу быть там.

Одна уж мысль сия

Вмещает для меня все муки бытия.

При всем этом, думая, что Варинька меня любит, я среди самых мучений счастлив и своей участи не про​меняю ни на чью участь в свете. Незабудки, милые незабудки, труд и дар друга священнейшего! С вами я сплю, вас я целую, засыпая и просыпаясь, вы — ис​точники моих надежд, вы знакомите с радостьми душу, столь давно им чуждую, вы и теперь, осыпаясь поце​луями, облегчаете меня. Ах! Незабудки, смотря на вас, я чувствую, что вы подобно праху Феникса можете родить Атланта: сделайте меня вас достойным! Мне, как кажется, предстоит трудный подвиг. Чтобы пытаться достичь невозможного, достаточно только любить... По​пытаюсь читать; нет, буду писать Рогнеду. Итак, прости​те, любезнейшие тетрадки о Вариньке священной.

Простите!

28го. Вторник.

Какая внезапная радость! По старанию Вариньки прибавился мне третий день жизни в неделе; в четверток позволено счастие учить Сонюшку, то есть видеть Вариньку. Мысль, что это случилось по старанию Варинь​ки, сторицею множит благо, которое и само по себе очень, очень велико. О! Друг священный, почто не можно благодарить тебя соответственно чувствам, почто не можно пасть ниц пред тобою и расцеловать твои руки, ноги — ах! — лицом отер бы прах ног твоих!.. Нет, порывы моей души неизъяснимы!

Я боготворю тебя не только потому, что ты того достойна, но и потому, что человеку, как из собственного опыта вижу, необходимо нужно боготворить кого-нибудь, что-нибудь. До тебя в моей душе никто не жил: раздраженная в долгом, незаслуженном злосчастии, не чтила она даже и Бога, своего Творца. Узнав тебя, тобою преисполнилась.

Считая влечение похвальным уважением всего изящ​ного, высокого, я охотно удовлетворял ему; но однажды, пришед домой с книжкой Байрона, бросился на диван и, осыпая мечту поцелуями, узнал, что это влечение есть та любовь, от коей столь много Вертеров погибло; узнал ясно, сказал себе все, что рассудок может сказать в подобном случае, и пошел вперед...

Опытом убежденный, утверждаю, что, вкушая ис​тинную любовь, нет возможности раскаиваться. Любовь есть источник добродетелей; любовь, подобно вере, улуч​шает, облагораживает душу и есть союз человека с добродетелию (но, конечно, любовь — источник добро​детели для душ чистых и невинных). Кто же видел фанатика, который бы страдая за своего бога, раскаи​вался? Я уверен, что Прасковья Михайловна, следуя за мужем в Сибирь, средь горестей, средь плача встречала такие минуты удовольствий, каких прежде никогда не знала и каких не знает ни один счастливец. Связь, основанная на страданиях, гораздо возвышеннее той, которая основана на наслаждениях. Может быть, это даже наиболее трогательное удовольствие183...

Уверен я и в том, что никакой Вертер не примет дара жизни с условием перестать любить. Сафо броси​лась в воды Левкода не с тем, чтоб излечиться от любви, а с тем, чтоб умереть любя184.

После обеда Сонюшка в первый раз училась танцевать у Расинского; Прасковья Михайловна с Александром Ни​колаевичем сидели в зале, а я говорил с Варинькой в гостиной. «У нас воскресенье был вечер, — сказала она мне, — и танцевали хотя только в четыре пары, но более и охотнее, нежели на всех других балах». — «Кто из мужчин танцевали?» — «Крузе, Иванов, Портнов и Шелихов. Всего было лишь двадцать человек. Мне очень жаль, что вы не можете быть в подобные вечера...»

Ссорясь со своим воображением и благословляя Ва-риньку, я старался переменить разговор: коснулся своих писем к Юшневской и Соломирскому, которые еще до обеда отдал ей для прочтения. «Почему вы пишете с таким отчаянием? — спросила она. — Разве вам так очень худо в Иркутске?» — «Иногда бывает не худо, а хорошо, и очень хорошо. Но вообразите, что представляет мне будущность. Если содействие Шиллинга останется без​успешным, то придется, не ожидая милостей, уехать своевольно...» — «Вам в Иркутске недостает друга». — «Мне лучший друг — мой журнал, лишь ему могу вверять свои чувства». — «Разве у вас ведется жур​нал?» — «Пишу». — «И обо всем, что случается?» — «Нет, вовсе не обо всем. От вас у меня нет тайн; я очень рад бы показать вам свой журнал. Прикажете?» — «Не знаю: меж двумя полами так много приличий, которые не должно преступать...» Ах! провинился, подумал я и, безмолвствуя, клялся в душе никогда не давать ей повода к преступлению своих обязанностей.

Но, Боже! Неужели читать сии записки, невинней​шую отраду несчастного, есть преступление? Она уже не в тех годах, когда девушке не позволяются тайнк. Признаюсь в слабости: душа горит от страстного жела​ния сказать: люблю! Так горит, что не могу писать. Что же будет в постели с незабудками? Ах! Здравствуйте, здравствуйте, милые незабудки! А ты, портфель, прости!

30-го. Четверток.

По новому судеб распоряжению и четверток день красный. К усугублению счастия застал Вариньку оде​тою, за шитьем в гостиной и целых пять часов смотрел на нее, говорил с нею. При изъяснении моей благодар​ности за третий день жизни в неделе она сказала, что это galanterie francaise185 , какой от меня никак не ожи​дала. У меня было на языке, что, посмотрев на нее пристально, и немой скажет bon-mot186 ; но удержался, не вымолвил, ибо это было бы в самом деле galanterie francaise, которую я не люблю.

Твердо помня ее надышнее желание, чтоб я подумал о истинном назначении человека и не гонялся бы за мечтами, просил объяснить, в чем, по ее мнению, состоит сие назначение, но она, отделываясь от словесных объ​яснений, так взглянула, что я понял и чуть не задохся.

За столом милая Патя вскарабкалась на Варинькин стул, чрез что Вариньке пришлось сидеть подле меня ближе всех разов. Во все продолжение обеда я ощущал в себе странное действие от сего сближения; мне стра​стно хотелось коснуться ее ног, но не смел; рассуждая, можно ли, не можно ли и с минуты на минуту откла​дывая решение, встал не коснувшись.

Не чудно ли это? Пред нею я вовсе другой человек! Вовсе не тот Медокс, который столько раз удивлял своею отчаянностию. Она опять любопытствовала в истории моего сердца и непременно хотела знать, кто мне нра​вился. Сегодня она в шароварах, которые очень, очень нравятся моему воображению, и в тех больших вязаных башмаках, которые не любит мое зрение; впрочем, я б и их расцеловал за неимением шаровар...

Ах! Постой, постой, воображение, не шали; надо еще много записать. Она лишь голову убрала: все прочее в утреннем состоянии. За столом в том диком капоте из чинчунчи, который я люблю лучше всех ее полупарад​ных платьев, она — надеюсь — по близости ко мне частенько поглядывала на прорешки в рукавах, а я меж тем думал: вот отверстия поцелуям до пятен.

Вчера Александр Николаевич с Прасковьею Михай​ловною обедали у Мичурина на свадьбе, где пили 25 лдоровьев; сего вечера Варинькин черед быть там на ужине. Завтра, 1 мая, все они будут на гулянье, по желанию Александра Степановича. Варинька с величайшей искренностью говорила мне об Елисавете Алек​сандровне (Лавинская. — С.Ш.) и опять сказала: «При​дет время, когда и я буду жить для себя».

По случаю рождения или именин Андрея Николаевича187 пили шампанское. В каком-то состоянии буду я 4 декабря? Конец бумаги велит расстаться.

Прости. Прости.188

Май.

2-го. Суббота.

Ходил за радостьми, принес печали. Взглядов немно​го, и те вовсе обыкновенные; нет ни одного лестного слова; может быть, потому, что устала. Я, кажется, ни в чем не виноват пред нею. Вчера, после гулянья, был вечер у Александра Степановича, и Варинька опять танцевала до утра, так же как и третьего дня у Мичу​рина. За столом при слове, что бригадный не глуп и часто говорит недурно, а иногда удивительно глупо, Прасковья Михайловна весьма кстати сказала француз​скую пословицу: кто гонится за излишним умом, теряет даже то, что имеет189.

Варинька попросила рябиновки; Крузе успел налить прежде меня; я вспыхнул с лица; невнимательная ни​чего не приметила, и мне грустно. Какое малодушие! Никто лучше меня не чувствует, сколь все это мало​душно; но как исправиться? Крузе делал Вариньке поручение, достойное немецкого мастера, — поручение купить ему на воротнички материи. Варинька, сказав, что Мавруша сейчас идет в лавки, кликнула ее; а Мавруша, посмотрев на его воротнички, сказала, что это batiste d'Ecosse190 и что лучше взять батисту. «Почем и много ли надо на дюжину воротничков?» — «Аршина полтора, по двенадцати рублей аршин». — «Как дорого? Купи один аршин в десять рублей...» и денег не дал! Вот прямой немец...

Боже, какой я негодный! Я теперь зол на Крузе только за то, что он налил рюмку вина моей Вариньке! Но право, я точно столько же зол и на себя. Грустно. Ах! Друг мой, друг священный, любезная Варинька, когда минуют огорчения? Где брег страданиям? В твоих объятиях иль — во гробе? Прости, божок, прости!

7-го. Четверток.

Опять изменилась! Опять не смотрит! Что сделалось тебе, божок? Я, как кажется, ни в чем не виноват пред тобою. Разве то неблагоразумно, что сказал о своем журнале?

С прошедшей субботы заболел у меня нос, и я никуда не выходил до сего дня. Во вторник с утра, разумеется, по нетерпеливости и малодушию, любви свойственно​му191, я был так грустен, так мрачен, как в черные дни шлиссельбургские. Около обеда облегчился рисованием незабудок: ее шитье лежало предо мной, чтоб лучше видеть недостатки прежнего узора. Возможно ли же не развеселиться?

Сегодня погода ужасна: вдруг выпал снег на пол-ар​шина, метель и буря; нос не совсем еще зажил, но я, несмотря ни на что, ходил к Александру Николаевичу; не мог вытерпеть! Сонюшка почти не училась, ибо я опоздал; а в три часа она должна была одеться для Расинского, который не пришел за погодою. Варинька явилась к столу тогда, как суп был уже разлит; бледна и все как-то не так; и прекрасные волосы не прекрасны, едва завиты, едва видны из-под большого чепчика с большими розовыми бантами не моего вкуса. Впрочем, может быть, если б она хорошенько взглянула, то б и чепчик был хорош до очарования. Уж другой раз почти вовсе не смотрит. Как это мучительно!..

Тщетно, целуя милые незабудки, уверяю себя, что душа, подобная Варинькиной, нелегко изменяет свои чувства и склонности: все, знай, грустно. Однако же сегодня есть словцо, совершенно согласованное с моим образом суждения и очень утешительное. «Я ненавижу всякий род службы, — сказала она, — служба ни к чему не ведет, вовсе бесполезна».

Ах! Друг мой, друг священный Варинька, если б ты при сих словах взглянула по-своему, то б я не был грустен, не худо бы ужинал, не боялся бы ночи... От какой малости зависит покой души!

Милая Патя отнесла ей в спальную мой новый узор незабудок, за который почти не благодарила, что мне очень понравилось. Впрочем, хвалила и обещалась скоро начать.

На прошедшей неделе, услышав от Прасковьи Ми​хайловны, что губернаторша отказала ей в семенах под предлогом неимения, я показал письмо Зарубаева, при мне случившееся, в котором он говорит, что тетенька получила из Москвы от Фишера множество семян и он с нею вместе занимается в огороде сеянием. Все удиви лись коварству бабы, не хотящей, чтоб городничий имел стол, равный губернаторскому. Я взялся достать от нее семян и достал; Зарубаев, сам принесши, сказал, что в воскресенье Прасковья Михайловна и княжна Варвара Михайловна были у них на вечеру и что он танцевал с княжною, которая на его вопрос, не устала ли она, отвечала: «С вами не устала».

Спать не хочется, а пишется очень худо. Прости.

9-го. Суббота.

Мой ангел Варинька нездорова: беспрестанно голова болит, и очень сильно; на лице видно страдание. Это меня так печалит, что я уже не думаю о хладности ее взоров. Так-то одно зло делает нас бесчувственными к другим бедам. Она зябнет даже в пелеринке, а погода прекрасная и так тепло, что чрезвычайнейшая грязь вдруг исчезла.

Гораздо прежде обеда явилась она в кабинет со своим листком в Москву и уже не уходила. За столом много говорили о беспокойствах во всей Европе. Александр Николаевич осуждает все народные восстания, особенно же поляков бранит192; а Варинька защищает всех. Я, не пущаясь противоречить Александру Николаевичу, ду​мал про себя, что все сии бунты суть следствия новой системы политики и тех неправосудий, тех глупостей, какие сделаны Венским конгрессом.

Например: для истребления семян демократии госуда​ри разделили меж собою вольные города Германии, ко​торые были вольными по священнейшему праву: умев пользоваться трудными обстоятельствами империи и по​роками императоров, они посредством денег выкупались на волю. Их было около восьмидесяти, из которых многие свободны с XII века, а все — прежде XVI, и все были в цветущем состоянии по общему меж ими Ганзейскому союзу торговли. Могут ли же они теперь быть довольны? Рассеянные по всей Германии, могут ли не пользоваться удобностию сеять крамолы против царей?..

Тут нехотя вспомнишь слова Оксенштиерна к его сыну, по молодости лет робевшему ехать на Мюнстерский конгресс: «Не бойся, поезжай и посмотри, какими людьми свет управляется»193.

10-го. Воскресенье.

Столкнувшись у обедни с почтмейстером, я поехал к нему на обед и там услышал от Воинова, что он ныне зимою имел случай войти в дом к Александру Никола​евичу, да так как-то разошлось дело. «Ну, брат, — сказал Меркушев, — не последнее бы дурачество это было». — «Наугад не узнать, — продолжал Воинов, — мне не гораздо хотелось толковать с Муравьевыми, а то б, может быть, было бы дело...» Этот мистический язык заставил меня спросить Меркушева о значении, и я узнал, что Воинов назначался сватать княжну Вар​вару Михайловну за Пильникова.

Не совсем поверив, я просил возобновить разговор, что Меркушев и сделал, коль скоро Воинов возвратился от почтмейстера. Наконец убежденный, я так разозлился, что вышел из благопристойности. Особенно обидело меня то, что Ланганс, бывший на совещании, называл княжну цыганкою и что будто Пильников не возьмет теперь княжны, ибо нашел лучше. «Разумеется, для борова свинья лучше человека», — подхватил я и разругал си​биряков, как скотов. Меркушев унимал меня, держал мою сторону и твердил, что Муравьев мне благодетель и потому при мне не должно худо говорить о его доме.

Ввечеру загорелось идти рассказать все это Вариньке. Она удивилась, как я это предвидел; но никак не ожи​дал, чтоб она меня удивила, сказав, что Пильников хороший молодой человек. Впрочем, я приписываю это ее чрезвычайной доброте и незнанию Пильникова, ко​торый есть не иное что, как приказный, знающий за​коны, и невежа во всем прочем. Он из казацких детей. Вся его родня в низших званиях: брат был квартальным, теперь поверенным по кабакам; сестра сговорена за пьяницу, здешнего подпоручика Кузнецова, бывшего барабанщика. Взросши средь подобной сволочи, бедный Пильников не может иметь понятия о Вариньке и, конечно, думает, что ее можно удовлетворить точно теми же средствами, как и сестру его.

Александр Николаевич со всем домом обедал у Портнова, где что-то проказничали над горшком лилий, ич Варинька, как сама говорит, устала до смерти; а все-таки поехала на вечер к генерал-губернатору. У ней много дней, в кои может равно Бутурлиной сказать: «Мой дом в карете». До праздника она была, как Флора свежа, румяна; а теперь, измученная, бледная, походит на больную и меня тем же делает. Соблюдение досадных приличий не позволяет много говорить...

Я в сию минуту подобен путнику, который, томясь жаждою, зрит вдали струи вод немногих, спешит к ним, думая, что ключ иссякнет прежде достижения и он без сил идти далее падет, умрет. Ах! Ключ радостей, ключ счастия, жизни, теки, красуйся и напой, напой меня! Твой путь я усажу цветами; дам лишь зефирам играть вокруг тебя, от аквилонов, от бореев собой загорожу, и ты узнаешь век иной, век златой... Какие приятнейшие мечты! О! Если б бог сна продлил их в сновидении.

Давно уже дремлется; прошлую ночь я очень мало спал. Прости, портфель любезный; ты сменяешься незабудками.

Прости!

0

14

12-го. Вторник,

Насилу дождался чести моим перьям: зная, что про​шлую субботу Варинька писала, по ее выражению, та​кими перьями, что никто не разберет, я взял с собою самых лучших полтора десятка и очень кстати, ибо в ту же минуту употребились по случаю отъезда купца Белоголового в Москву.

Еще на Пасхе Варинька говорила, что у них уже немного прованского масла; до обозов еще далеко, а купить здесь негде. Это заставило меня194 искать, и я нашел порядочного пять скляночек до 1 рублю 25 ко​пеек, из коих четыре послал Прасковье Михайловне. Она за обедом несколько раз принималась жалеть, что нет салату попотчевать меня; а мне меж тем думалось, что хотя я очень люблю салат, но согласен вовек не есть его, лишь бы Варинька хорошенько взглянула — и вдруг даром исполнилось желание в полной мере.

Александр Николаевич показывал мне ответ гене​рал-губернатора к Закревскому195 (от 10-го), ответ, ко торый, верно, не останется без последствий. Боже! Что будет со мною без Вариньки в Иркутске? Бедное сердце196, ты замираешь при одной мысли разлуки; не мучься, она не уедет; Александр Николаевич, как кажется, будет здесь председателем губернского правления. Впро​чем, если б зависело от меня, то б я отпустил его в Ботово.

Варинька поручила мне сделать ей узор фестонов для подолу, и потому завтра я не улежу долго в постели. Как весело рисовать для нее и как скучно для других. Принимая от меня Ваню, она всею ла​донью коснулась моей руки, и у меня сердце чудесно затрепетало, да и при сем воспоминании опять трепе​щет. Ах! Как сладостно это трепетание. Прости, лис​ток; я лягу спать.

Прости.

14-го. Четверток.

Варинька, радость моя, жизнь моя, Варинька, как доволен я сегодня твоими глазками! Ах! Если б ты, друг милый, знала, сколь жарко мне хочется целовать твои руки, ноги, хоть что-нибудь, хоть платье. Я сплю с незабудками; но они гарусные, не довольно нежны, чтоб обманывать осязание; мне хочется тела, тела Варинькина. Во рту сохнет, как от жажды, и ночью уста ищут поцелуев, как младенец ищет грудь матери. Боже, не​ужели уста мои никогда не прильнут к устам Варинькиным?..

В пылу чувств не могу писать; лягу и дам волю страсти. Прости, портфель, до рассвету.

Если б мне предоставили выбрать любое из Варинькиного имущества, то б я взял шаровары, подвязки, шейный платок, перчатки и — все ее бумаги. Говорят, что у ней много-премного писем...

Смотря на 11 часов, мне мечтается видеть, как Ва​ринька, окончив день, готовится ко сну, подходит к спящей Пате, стоит над нею, прощается; Мариана при​готовляет постель, раздевает Вариньку, все покровы исчезают и другими заменяются... Почто я не Мариана, не постель. Боже, хоть бы мухой быть, чтоб в Варинькиной спальной жить.

Яем мог бы быть еще твой Анакреон?

Ах! Какой-нибудь вещью, тебе принадлежащей.

Например, сандалиями для твоих воздушных ножек —

Даже быть попираемым ими было бы сладостно!197

Нет, листок, с тобою не расстаться прежде времени; хочется пописать198.

Я все дивлюсь очарованиям любви и никак не могу надивиться! Однажды, видев, как Варинька затейливо хлебала чай ложечкою, мне это столь понравилось, что с тех пор если когда пью чай, то всегда ложкою. В ней все, совершенно все, все меня прельщает, кроме табаку. Вскоре после открытия сей тайны, как будто нарочно к усугублению отвращения от сей вонючей травы, слу​чилось мне видеть, как Рыкачева трехлетний сын рас​плакался от табаку, в глаз попавшего из носу Мантейфельдши, его ласкавшей, и как все, переглядываясь, смеялись над поганой старухой.

Я вижу, что ее руки не прекрасны, а несмотря на то, милы неизъяснимо. О! Как они милее всех рук на свете. Она, особенно на мизинцах, носит длинные ногти, которых прежде я терпеть не мог; а теперь и они мне нравятся, так что мне жалко бы было, если б ей взду​малось обрезывать их покороче.

С половины урока Варинька пришла в гостиную с шитьем черного тафтяного фартука для Сонюшки и, разговаривая, сказала, что подобный будет и у ней и что она любит фартуки. Мне столь же смешно видеть фартук на барыне, как получепчик на горничной, на​пример на Лизе, которая мне всегда напоминает петер​бургских колонисток с картофелем.

У моей жены, верно, не будет фартука, а у ее горничной не будет чепчика. Жена моя будет ходить на кухню лишь под руку со мною взглянуть на чис​тоту. Отец мой жил не по состоянию роскошно; угощал всех временщиков Екатерины, и даже Потемкина; в последний день масленицы из утреннего маскарада вся знать собиралась к нам на обед, после которого все шли пешком через двор в театр, из театру — в маскарад, а из маскарада — опять к нам на ужин Подобные дни всегда стоили здоровья хозяйке, которую муж, прямой англичанин, считал своим управителем. Сии сцены мне чрезвычайно опротивели. По моему мнению, на свете нет таких людей, таких гостей, ко​торые бы стоили малейшего беспокойства моей жены. В мою последнюю бытность в Москве, средь разговора об этом с сестрами, София спросила, что сделаю я, если жена моя, следуя своему вкусу, будет ходить в кухню; я отвечал, что за обедом того дня буду есть хлеб с водою в наказание, что не умел упросить ее. Как бы хорошо, подхватила Леля, смеючись, если б все мужья до женитьбы сидели в крепости.

Сегодня Прасковья Михайловна уподчивала меня салатом, который имел действие счастьетворного фими​ама, ибо его перебирала Варинька, меж тем как Пра​сковья Михайловна готовила приправу, и как я зады​хался от страстного желания приложиться к рукам своего кумира...

Как поздно! Уж два часа! Некогда будет вы​спаться.

Прости. Прости.

10-го. Суббота.

Обедал с нею, наливал ей пить, глядел на нее, говорил с нею, а грустно, мочи нет. У ней все голова болит, мало смотрит и вдобавок огорчила. Она, как кажется, очень ревнива. Меж разговором я кстати помянул о неблагоразумии фон Фиршна, окружного суда заседателя, который, живучи чрез один дом от меня, неотступно просит, чтоб я по соседству учил его пригожую дочь в 15 лет. «А она хороша?» — спросила Варинька с изумлением. «Да, не дурна; бе​локурая немка». — «Радуюсь; так вам не скучно на повой квартире?» — «Я не учу ее и не буду учить». — «Пустяки, пустяки: вам этот случай, верно, очень приятен. Я, право, радуюсь; вы, никем не занятые, можете там хорошо время провести» — и т.п. Но слова сии — ничего в сравнении со взорами, которые умертвили ответ во устах...

13аснин давно просит меня сделать рисунок его пе​реезду с генерал-губернатором где-то по Байкалу ночью, при свете факелов; я охотно обещал, но лень начать; и потому он прибег к посредничеству Александра Николаевича, который, склоняя услужить доброму Баснину, удивлялся, что я не люблю рисовать и не хочу ничего делать за деньги. И вправду странно: с пяти лет я постоянно всегда любил рисовать; в Шлиссельбурге не​возможность удовлетворять вкусу к художествам я счи​тал в числе своих главных несчастий и думал, что блик красок необходимо нужен для моих жарких чувств. По освобождении я много занимался рисованием, особенно при достаточных средствах в Одессе. Здесь же с того времени как я по участи узоров грека и гречанки узнал, что мой бог не любит картинок, потухла во мне страсть к рисованию, и то, что было удовольствием, сделалось работою. Бывало, я любил возиться вокруг цветов: в Иркутске потухла и эта склонность; словом, все, все поглощено одною страстию к Вариньке — страстию приятно мучиться, думая о Вариньке.

Сейчас, погасив свечу, отдамся тебе, любовь: гложи, гложи оглодки деспотизма!..

Прости!

19-го. Вторник.

О! Друг мой, бог мой, Варинька, сколь взоры твои могущи в судьбе моей! Они меня печалят, они и веселят! Сегодня — ах! — сегодня они неизъяснимы. Я вне себя: иначе дышу, и сердце бьется по-другому. Но, увы, нет роз без шипов, нет наслаждений без горя.

Не присутствовав при уроке, она села за стол, как уже кушали; а вскоре после кофею Александр Никола​евич, идучи с Портновым в Казенный сад, спросил, не хочу ли и я туда же. Я от Вариньки право не пошел бы смотреть висячих садов Семирамиды; а тут пришлось идти почти в огород; ибо понял друга разделения полов, Прасковья Михайловна также поняла и с состраданием взглянула на меня. Сей взгляд, чрезвычайно вырази​тельный, ясно обнаружил, что моя тайна ей небезыз​вестна, чего я никак не воображал.

Не меньше удивила меня и Сонюшка: она худо учи​лась; я в досаде сказал: «Как скучно видеть ваше нехотение». — «Неправда, вам не от того скучно». — «Как не от того?» — «Вам скучно потому, что здесь нет Babe; вы ее любите; она ваша фаворитка; когда она здесь, вам весело, вы не бранитесь и напишете Very good; а без нее вам ничем не угодишь. Позвольте, я кликну ее...»

За столом Варинька много пила; я наливал с удоволь​ствием непостижимым, невероятным, которое есть совер​шенное очарование. Все были очень веселы: Ване минуло 9 месяцев, а Александр Николаевич до году празднует каждый месяц. Манную кашу со сливками Варинька любит лучше, нежели творог со сметаной. Уже много раз с досадою и даже с болию я смотрю на ее любезные ножки в негодных черных башмаках здешней работы.

Сегодня не удалось мне ни одной минуты побыть с нею наедине. Странно: мое обращение с нею наедине и при людях совершенно одинаково, а всякий раз наедине чувствую что-то неизъяснимо сладостное. И самое вос​поминание сих минут приятно!.. О! Боже, незримый вождь миров, приникни к молению почти от детства чуждого радостей и дай — ах! — дай, дай мне Вариньку: дай ей то, что ей нужно, а мне дай ее лишь одное! Прости, листок, в портфель сокройся, а вы, незабудки, вы, мои мощи, ложитесь со мною спать. Прости!

Я открыл окно: какая прекрасная ночь! Но недаром в песенках поют:

Что в природе, озаренной Красотою майских дней? Есть одна во всей вселенной: К ней душа и мысль об ней!

21-го. Четверток.

В то время как я, в 12 часов окончив занятия, ходил по комнате и думал одеваться, скрипнули вороты: по предчувствию подлетев к окну, увидел форейтора, вмиг смекнул причину посольства, не сомневался, однако же, как будто чтоб поскорее узнать от оракула свою судьбу, хотел идти к нему; но сам не знаю, как сел на диване. Мальчик, начав поклоном от княжны Варвары Михайловны, сказал, что сегодня София Александровна обедает у мадам Бейтон и учиться не будет. Дело похо​дит на правду, подумал я, ибо старушка сегодня име​нинница; но при теперешних обстоятельствах одной этой причины не довольно. Как бы ни было, а грустно мне стало, и я очень плохо обедал.

Под вечер, разумеется, не вытерпел, пошел к Алек​сандру Николаевичу, и что же — Ваня опасно болен! Вчера занемог; Прасковья Михайловна, Варинька и Александр Николаевич всю ночь просидели над ним; первая, вышед ко мне в пустую гостиную, разговари​вала, ходя, как тень. Я смекнул, что Вариньке недосуг199, и мгновенно ушел, не видав даже и детей. Теперь грустно совсем различным образом от прочих дней: одна мысль, одно желание, чтоб Ваня поскорее выздоровел, иначе Варинька замучится. Помолюсь я Богу за обоих.

Прости!

22го. Пятница.

Рано поутру форейтор, явившись пред моей по​стелью, сказал: «Александр Николаевич и княжна Вар​вара Михайловна просят сейчас пожаловать; дитя очень болен». Нельзя было не догадаться, что хотят портрета. Я вмиг вскочил и, взяв все нужное, в начале седьмого часа был уже там.

Не помню, чтоб я когда-нибудь был так растроган, как сегодня, особенно при первом взгляде на Прасковью Михайловну. Она сидела в кабинете на диване, поджав под себя ноги, лицом к стене и плакала. При повороте говорить со мной она показалась мне помертвелою; осунувшиеся губы посинели и запеклись, совершенно как у мертвой. Александр Николаевич тоже со слезами в глазах прибирал свой кабинет, чтоб в нем поставить Ваню в случае смерти! Они оба были уже вовсе безна​дежны и уже не ходили смотреть Ваню, оставленного попечениям Вариньки.

По приглашению я пошел в детскую и лишь увидел Ваню живого, как вдруг родилась во мне всесовершеннейшая надежда, что при мне невозможно умереть, потому что сей год я счастлив. (Теперь я понимаю, каким образом Бонапарт веровал своей Фортуне.)

Рисовать портрет не было и в помышлении; но чтоб оставаться в детской с Варинькою, я многажды раскла​дывал бумагу и прочее, будто хочу начать и все отсро​чиваю до удобнейшей минуты. Таким образом, от 6 ча сов утра до 5 пополудни пробыл в детской с Варинькою почти наедине, ибо кормилицу не считаю за человека. По временам приходил Портнов, которого я никак не мог одушевить надеждою. Крузе своим усердием превзошел мое понятие об нем, и я дал себе слово никогда не ссориться с ним. Княжна Катерина Михайловна едва выходила на сцену, что, конечно, весьма странно.

Зато Варинька, единственная, несравненная Варинь​ка, не спит ни днем ни ночью, духу не теряет, лицом не изменяется. Если б я не боготворил ее, то б сегодня, верно, сделался бы ее поклонником. Легко станется, что я когда-нибудь не вытерплю, паду к ее ногам и откроюсь. Проходя мимо дверей ее спальной, я почти всегда останавливался и смотрел на святыню — на Варинькину постель, которая удивила меня простотою и подле которой с левой руки стоит Патина кроватка, чего я никак не воображал.

Ване к ножкам привязывали голубей, тут же убитых и еще теплых; Варинька сказала мне, что сие средство подкрепляет жизненные силы и некогда спасло жизнь Александру Николаевичу. Семичевский велел тереть де​сны лимонным соком с медом: я кипятил мед в ложке над камфоркою; Варинька снимала пену и потом пустила из лимону столько соку, чтоб было кисло. Она не выходила к столу; а Прасковья Михайловна хотя и села с нами, но хлебнув ложки две-три супу, легла в кабинете.

В 8 часов вечера я опять ходил проведать Ваню и нашел всех гораздо спокойнее утреннего. Сей день, конечно, останется навсегда неизгладимым в моей памя​ти. Можно бы без конца писать, но я весь день пробыл на ногах и устал. Лягу в постель, преисполненный ощущениями столь же приятными, как и горестными. О! Как бы я спокоен и счастлив был, если б вы, милые незабудки, сопутствуя мне ко сну, сопровождались полным уверением достигнуть меты (предела. — С. Ш.) всех же​ланий!.. Вот другая цепь идей, и Варинька пред мной! Но полно; время спать. Прости! Мой друг, мой бог Варинька.

Прости! Прости!

23-го, Суббота.

В 10 часов утра явился я к Александру Николаевичу; застал его и Прасковью Михайловну в детской, озарен​ной лучами надежд. Веря своей Фортуне, я принес с собою полный карман конфектов и отдал их любезной Пате, чтоб праздновать выздоровление братца. После урока все вышли к столу, кроме Вариньки, которая безотлучно сидит над племянником.

Сегодня я мало видел ее, и потому нечего сообщить вам, любезные листки. Нынешнюю почту не писали; Прасковья Михайловна на это сказала с сильнейшим чувством души: «Теперь мне ничего не нужно, лишь бы Ваня был жив». — «Будьте совершенно уверены, — подхватил я, — что Ваня не умрет». Нежная мать поминутно бегала в детскую из-за стола... Какое счастие быть мужем подобной жены!

24-го. Воскресенье.

Поутру посылав спросить о здоровье Вани, я узнал, что ему гораздо лучше, и под вечер сам ходил поздравлять с жизнию сына. Александр Николаевич был в Казенном саду: в зале и в гостиной никого не было; скоро пришла Мариана, я попросил ее доложить обо мне Прасковье Михайловне, вместо коей вышла мой ангел Варинька, одетая, веселая, и, посидев, поговорив, позвала меня в детскую. Забилось и у меня сердце от радости при виде Вани, играющего на коленях матери, им восхищающейся. Варинька, присев к ним, составила группу, на которую я долго смотрел и все более и более преисполнялся радо-стию; наконец, как губка, ею напитанный, побежал в сад поздравить Александра Николаевича.

Он пригласил прогуляться с ним. Дети бегали вокруг нас под надзором Мавруши. Прекраснейшая погода из​менилась с приближением вечера; Александр Никола​евич приказывал Мавруше идти домой, но Сонюшка не слушалась; вдруг поднялся вихрь с пылью; схватив Патю на руки, я спешил укрыть ее в беседке и, сжимая малютку в объятиях, живо — ах, очень, очень живо! - и ощутил, что в случае какой-нибудь опасности я бросил​ся бы спасать ее ценою своей жизни. Для Вани, признаюсь, не сделал бы столько.

Сегодня, и сам не знаю почему, красный, прекрасный день; кажется, от того более, что Варинька весела. Прости.

26-го. Вторник.

Варинька во время урока, любезно поздоровавшись, села не на диване, а подле Сонюшкина стола и хотела Погонорить со мною. Я так обрадовался, что дыхание изменилось; но — увы! — не надолго: Александр Николаевич уселся с книжкою в гостиной; Варинька тотчас у ишла. Смотря ей вслед, я вдруг обнялся хаосом мыслей: радость, горе, надежда, отчаяние, Патина кроватка, портрет Муханова, все, все вместе, как винегрет.

Кдпа ли все люди могут иметь понятие о подобных мгновениях, которые у меня довольно часты и иногда сопровождаются волнением крови, жаром в лице и геройскою отважностию. Трудно изъяснить, какое множество идей рождается при одном воспоминании, что Патина кровать стоит сбоку Варинькиной и что Сонюшка спит в той же комнате... Как я доволен! Вели б к этому вдобавок исчез Муханов со стены, то б я — не знаю, что сказать, — кажется, спрыгнул бы с крыши.

Из разговора за столом узнал я, что она любит ездить верхом в галоп, так же как и я. Мечтая об удовольствии прогуливаться с нею, задумался так, что Владимир, подавая кушанье, принужден был назвать по имени, чтоб разбудить.

После обеда в продолжение действий Расинского она допольно хорошо говорила со мной; но заметно, что с того времени, как я сказал о своем журнале, она реже смотрит на меня. Итак, Варинька не любит тебя, жур​нал, хранитель тайн священных. По надобности написать к завтрему письмо должен и я сказать тебе: прости!

28-го. Четверток.

Бог знает как давно не говорив с Варинькою поряд​ком, я сего утра был столь занят мечтами приятного опидания, что, несмотря на звон, не вспомнил Вознесе​ния — пошел учить Сонюшку и нашел все комнаты пустыми. Мариана, которую я начинаю любить, вышла сказать, что все в саду и прежде обеда не возвратятся. Пошел я в сад, нашел там всех, кроме Вариньки; не смея осведомиться, ждал обеда, но и за стол сели без нее; тогда крайность заставила200 преступить правила — спросить, где княжна Варвара Михайловна. Она обедает у Елисаветы Александровны (Лавинской. — С.Ш.), отвечали мне.

Прибавленный день жизни назад отнимается, поду​мал я. В половине стола явился Крузе, давно отобедав​ший у генерал-губернатора, и потому ту же минуту велели ехать за княжною; но экипаж скоро обратился пустой, а Федор доложил, что княжна поедут кататься с Елисаветою Александровною... Нет надобности гово​рить, что я после кофею, понянчив Ваню, скоро ушел, что я не весел, что я грустен, что...

Прости.

30-го. Суббота.

Сонюшка, худо учившись, стояла на коленях. Алек​сандр Николаевич посылал Вариньку сидеть в гостиной, но она не пришла, после извинялась мне множеством письма, ибо прошедшую почту не писала за болезнию Вани. Я тоже писал сегодня в Москву, вставши вместе с солнцем, и потому теперь так дремлется, что едва держу перо.

Прости!

31-го. Воскресенье.

Вот опять черный день. Вот и клятва, черная или красная, еще неизвестно. Ввечеру, пошед прогуливать​ся, вздумал зайти к Александру Николаевичу, чтоб показать рукописный свиток времен царя Михаилы Федоровича; в сущности же, разумеется, для того, чтоб увидеть Вариньку. Дорогою встретившийся форейтор сказал, что идет ко мне за книжкою, вчера взятою, которую завтра опять принесет.

Предполагая бог знает какую экстренность, я описал книжку, сказал, где она лежит, дал мальчику ключи, а сам пошел к Александру Николаевичу. Он шел в Казенный сад под руку с Прасковьею Михайловною и в сопровождении Крузе. Но Крузе на крыльце остановился подождать Вариньку, еще не одевшуюся.

Вот тут-то стал я в пень, как вкопанный. Рассудок говорил: иди, а ноги ни с места. Мне казалось, что она уже выходит; Крузе пойдет с нею, а я, униженный, раскланяюсь. Не знаю, что было бы со мною, если б это сбылось. Нет возможности выразить ужасного состояния моих чувств в сию минуту. К счастию, Сонюш​ка, выбежавшая вслед за матерью, сказала, что княжна еще не одета, и Крузе пошел с нею.

Как убитый параличом, потащился я за вороты, встретил форейтора, который, отдав мне ключи, хотел идти с книжкою к Раевскому (декабрист. — С.Ш.): средь огорчений мне это показалось так досадно, что я вы​хватил Бурьенна, воротился и сам отдал его Мариане, случившейся в передней с Варинькиным салопом.

Поняв, что она сейчас выйдет, и все алча удоволь​ствием взглянуть на нее, я поспешил опередить, отвер​нул в переулок и дождался своего бога. Одна — с лакеем, думал я, ей неловко будет ходить по саду, пока найдет своих... Как жарко мне хотелось проводить ее и как больно, как мучительно было чувствовать, что ей стыдно идти со мной!..

Вдруг сердце вскипело, глаза наполнились слезами, а дух вопил: «И ты — подлец! — и ты можешь жить в этом унижении?!» —«Боже, что же мне делать?» «Отважься: поставь все за все и будешь почтен, если не будешь мертв». «Готов на смерть, на тысячу смертей, и клянусь, клянусь всем любезным, всем священным, что если к 4 декабря не улучшится мое положение в Иркутске, уехать, но не без согласия Вариньки». Меж тем, смотря ей вслед, желал встречи с достойной да​мой — желание исполнилось: где ни возьмись — Ели-савета Александровна с отцом (Лавинские. — С.Ш.)1

Я побрел домой. Уткин, возвращаясь из саду, зашел ко мне; на расспросы о бывших в саду он, меж прочими называя и высокую княжну, прибавил с гримасой: «Ка​кая она нехорошая лицом!» — «По-моему, одинакова с Прасковьею Михайловною». — «Какое сравнение? Го​раздо хуже». — «Мне кажется, княжна Катерина Ми​хайловна хуже». — «Той я вовсе не знаю, но едва ли можно быть хуже этого гарнадера...»

Признаюсь, разговор сей немножко огорчил меня, ибо Уткин неглуп и с понятиями о живописи. Соломирский, человек не без вкуса, об ней точно такого же мнения. Он восхищался женою Баснина, которую я променял бы на Варинькины шаровары, а я всегда отличался вкусом, так что сестры, одеваясь, приглашали меня на совет. Вот изрядный пример капризов вкуса!

Конец листка велит сказать прости!201

Июнь.

2-го. Вторник.

Один из знаменитейших французов, слыша похвалы его достоинствам, сказал, указывая на свою жену: «Ей обязан я тем немногим хорошим, что во мне есть; таков результат любви»202. Так точно и я всем, всем обязан Вариньке; но с того времени, как я узнал ее, узнал я и зависть, которой прежде был вовсе чужд и которую пер​вый раз в жизни ощутил, позавидовав близости Турча​нинова к Вариньке. Ее хвалы Муханова, Раевского и вообще мужчин суть истинные уроки зависти для меня.

Раевский, отъезжая в Олонки, обедал у Александра Николаевича с женою, коей Варинька уступила свое место подле Прасковьи Михайловны и села подле меня. Я много раз наливал ей пить, все понемногу; но за то ни разу не встретился с ее взорами, которые ничем не могут быть заменены. С прискорбием заметил я, что ей очень нравится разговор Раевского. Он говорит много, с жестами, с гримасами, даже с прискоками со стула. Речь его смехотворная (burlesque), преисполнена пара​доксов, нелепостей, самохвальства, побасенок, посло​виц, всех цветов красноречия людей низших степеней203. Я говорю кратко, без малейших телодвижений и, верно, без желания смешить; словом, речь моя совер​шенно противуположна речи Раевского, следовательно, не может нравиться Вариньке. Это меня печалит. Я вмешивался в разговор, но все ее внимание было занято. Мне вспоминались слова Карамзина:

Не весел, не забавен,

Могу ль кого прельстить?

Неужели правду говорят, что женщины склонны к наглым говорунам? Вдобавок к горю во мне с малолет​ства есть предубеждение, что рослые женщины любят пигмеев, ибо матушка моя, настоящая Даная, любила своего мужа, ростом с Раевского; а я на беду родился не в отца.

Еще мучает меня то, что, уходя с Кешей, никогда не взглянет на меня, то есть не скажет взглядом: прости!

Это тем больнее что она разумеет меня и, вероятно, знает почти всю204 цену такого взгляда...

Сегодня я не очень-то доволен тобою, мой милый, мой прекрасный друг. Извини, если моя любовь есть пветок, требующий беспрестанного поливания, и будь, оади Бога, будь милостива, не забывай цветок сей бед​ный, коему твои, мой ангел, глазки вместо солнца. Ах! Варинька, если б мы жили в века средние, то на моем ите был бы, может быть, подсолнечник с девизом: «Она всегда с вами»205.

Прости! Прости!

4го. Четверток.

Бригадный генерал дает праздник в поле, на своей заимке, куда и Варинька уехала с Елисаветою Алек​сандровною, разумеется, к удовольствию сей пустого​ловой любительницы всех веселий.

Александр Николаевич прислал мне сказать, что сегодня он никого не принимает и урока не будет. Сначала это расстроило меня, но скоро, одумавшись, пришел в необыкновенное умиление и простил его от всей души. Легко догадаться, что так как весь город за городом, и на целый день, то он, пользуясь случаем, хочет поблаженствовать наедине с семейством. Почти наверное просто в рубашке сидит на ковре с Прасковьею Михайловною, с детьми и, осыпаясь со всех сторон поцелуями учит Ваню ползать...

Какую картину пишет воображение! О! Чета добродетельная, ты в несчастии умеешь пить наслаждение из полной чаши мудрости! Сегодня я как-то очень легко простил Александра Николаевича, кажется, потому, что Вариньки нет дома. Она теперь обедает за большим столом, под открытым небом, внутри зеленой плетени, убранной фестонами. Воображая, что ей там весело, не скучно и мне. Пойду прогуляюсь. Прости!

6-го. Суббота

При моем появлении Варинька председательствовала за детским столом и кормила Патю. Видя лицо бледное, я спросил о здоровье. «Нет, нездорова, — отвечала она, — не могу ходить, и все болит, грудь, спина, поясница, а особенно ноги. На празднике у бригадного все было очень хорошо, весело, но у меня разболелась голова, кажется, от солнца, на котором быть терпеть не могу. Я пять верст шла пешком и много бегала. Что за приятность в забавах с подобными последствия​ми?» — «Сии последствия известны; избегнуть их было в вашей власти». — «Я никак не умею отказываться. Как можно быть в гостях только для того, чтоб сидеть и гримасничать, нисколько не жертвуя, не способствуя веселию компании?..»

В продолжение сего разговора я с исступленным благоговением, стоя пред ней, молился ей, молился об ней. Давно замечено, что я наиболее пленяюсь ею тогда, как она больна, скучно, бледна — словом, не авантаж​на; это, конечно, весьма странно. Присутствуя при уро​ке, она шила детский черный тафтяной лиф на костях и любезно разговаривала со мною. Похвалила5 перья не благодаря, что мне очень нравится.

Сегодня мне столь нестерпимо хотелось поцелуев, что с восторгом расцеловал бы пол под ее ногами. Милой Пате много досталось. Опять заглянул в редикюль и, голодный, насилу расстался с нечистым платком. Хро​мая, возжгла во мне желание носить ее на руках; а когда едва могла выйти из-за стола и желание сие, вспыхнув, вылетело из жаркой груди, то она засмеялась и с детскою невинностию сказала вслух всем, что мне хочется носить ее на руках. Ах! Варинька, какое ты божество! Когда, когда ты бедешь моя?

Александр Николаевич питается надеждою выехать из Иркутска, чего я никак не ожидаю. Варинька опять доставила мне удовольствие начертить для нее фестоны.

Боже! Как бы я прилип к ней, если б можно целовать! Прости!

9-го. Вторник.

В самую худшую погоду, в проливной дождь, в не​сносную вязкую грязь, я ходил смотреть на Вариньку и, идучи туда очень весело, чувствовал, что в природе нет погоды, которая могла бы заставить меня отказаться от свидания с Варинькою.

Она вышла к обеду с бледным лицем мученицы, и я узнал, что вчера была у Эрнста (дававшего вечер на новоселье) и оставалась там с Елисаветою Александров​ною без своих, уехавших прежде.

За обедом была спаржа, которую Прасковья Михай​ловна очень любит; был кресс-салат, который Александр Николаевич предпочитает всем прочим салатам. Тотчас после обеда Варинька начала шить по фестонам, мною сегодня принесенным, что мне было весьма приятно.

При слове о моем заточении Александр Николаевич сказал, что в Петербурге есть некий статский советник Баум, который был 40 лет в заточении, от вступления на престол Екатерины (коей присягать он отказался, так же как и Павлу) до Александра, повелевшего осво​бодить безусловно. Я рассказал про себя, как после четырнадцатилетнего безвыходного затвора в тесном углу, едучи с плац-майором во дворец, обманывался зрением, которое, обыкши к предметам вблизи, пред​ставило Неву морем, а дворец неизмеримо огромным зданием, несмотря, что я хорошо знал Петербург.

Большая часть женщин становятся мне противны; число таковых беспрестанно возрастает. Вчера я это ощутил странным образом, быв у Терменя и с омерзе​нием смотрев на его большую двухспальную постель как на нечто поганое... К почтмейстеровой спальной я имею точно такое же отвращение; а Прасковий Михай-ловнина кажется настолько чистою, но как будто свя​тынею, почему и сам не знаю. Гость пришел.

11-го. Четверток.

«Продолжаете ли вы свой журнал?» — спросила Ва​ринька. Нет, отвечал я; но в ту же минуту, одумавшись, посовестился обманывать свое божество и признался, что продолжаю. «Журнал ваш, как должно думать, очень однообразен». — «Может быть, но для меня он очень приятен...» Я не смел прибавить, что она виною однообразности сих записок, что она заставляет вотще повторять: хочется, хочется поцелуя.

О! Боже, какие жаркие мысли родились бы от одного поцелуя, от одного слова: люблю!.. Ах! Тогда журнал мой, как и я сам и все окружающее меня, имел вид совсем иной. Лицо цветет сердцу веселящуся. Тогда я жил бы в раю надежд!..

Милые незабудки, простите неблагодарного! Сего дня с утра я что-то очень грустен. Худо пишется.

Прости!

0

15

12-го. Пятница.

Дудин, третьего дня из Москвы приехавший, был сего утра у меня с визитом и чрезвычайно встревожил рассказами о любезных сестрах, племянницах и пле​мянниках. Меж прочим сказал он, что князь Валентин Михайлович (брат Шаховской. — С.Ш.) сам привез ему посылку к П.А. Муханову, состоящую из белья и до​рогою как-то поврежденную огнем. Искренне жалея соперника в несчастии, я радовался случаю видеться с Варинькою.

День казался бесконечным. Для сокращения времени начинал писать, рисовать, читать все, что есть; но нет, не то на уме. Вздумал лечь спать: мухи мешали; велел запереть ставни; впотьмах едва прошло несколько ми​нут, как обнялся с призраком Вариньки и был в неизъ​яснимом исступлении. Каким бессметием поцелуев осы​палось все ее тело!..

Наконец приспело время идти, прийти и увидеть. Ее не было в гостиной. Прошеная, явилась с отверстыми от удивления глазами, по которым при первых словах было видно сильнейшее участие в делах Муханова. Средь разговора, при воспоминании ящика с письмами, она сказала, что после всего писаного Юшневскою мне делает много чести, что я не раскрыл ящика. Я отвечал, что, не веря нелепостям, думал и думаю, что она могла питать платоническую любовь к П. А-чу (Муханову. — С.Ш.), которая усиливается его несчастием по общему свойству душ изящных. «Верно, верно, не было ничего более», — подхватила она с лицом совершеннейшего отпечатка презрения слабостей.

Пришедши домой худо расположенным, разумеется, не развеселился пишучи...

Прости.

13-го. Суббота.

Случайно попалось мне в руки прекрасное «Путеше​ствие Кира», сочинение Рамзея на английском и фран​цузском. Купив за безделицу и отдавав переплетчику подновить, принес будто Сонюшке; как же обрадовался, когда Варинька воскликнула: «У вас есть эта книжка! Ах! Как я рада. Я ее очень знаю, очень люблю. Все собиралась написать, чтоб мне ее прислали; у нас дома несколько экземпляров. Я по ней буду учиться по-английски...»

Нет возможности изъяснить, сколь сей бездельный случай делает меня счастливым. О! Если б все дни, все часы моей жизни можно проводить в служении Вариньке, то б и я был счастлив — я, чуждый столь давно и самых малейших радостей, был бы счастлив в объятиях Вариньки равно богам в Олимпе!.. Ах! Как эта мысль, разрождаясь, озаряет мрак моей души.

Варинька любит цыплят, пока они столь малы, что можно сгрызть все косточки; а больших вовсе не ку​шает. Она с аппетитом кушала кресс-салат.

Ввечеру я ходил с Граффом в сад и там опять видел ее. По узкости дорожки она шла несколько десятков шагов рядом с Портновым, который теперь почти живет у Александра Николаевича.206

25-го. Четверток.

Уже с час сижу над портфелыо и думаю, писать иль не писать, желая сказать Вариньке, что я оставил свой журнал; ибо она как-то изменилась со времени известия о его существовании. Для опыта не писал более недели; трудно отказаться и от сей последней отрады. Все эти дни мне было очень скучно; а теперь — ах! — теперь очень, очень мучаюсь: по случаю государева рождения в Казенном саду гуляние и Варинька теперь танцует.

Вчера, в Иванов день, на заимке у губернатора Ива​на207 был бал, и я долго смотрел, как Вариньку всяк кто хотел обхватывал, вертел; а я лишь смотрел и — не знаю, как выразить.

Вчера Ваня упал с дивана в виду Александра Нико​лаевича, который говорит, что нет возможности изъяс​нить, как больно было видеть сына падающим: он му​чился одно мгновение, а я два часа. Бог знает сколько раз уходил с намерением не возвращаться и через ми​нуту снова являлся, влекомый ненасытною страстию смотреть на свое божество.

Она была в белом платье, очень коротком; я любо​вался ногами; они не крошечные, но очень узенькие и прекрасной формы. Ах! Любезные ножки, скоро ли я вас расцелую? Елисавета Александровна сама убрала ей голову, будто на смех, очень худо, украсив несколь​кими маленькими алыми цветочками, которые вовсе не шли к ее черным волосам; а себя, напротив, богато увенчала букетами цветов.

Признаюсь, я рад был видеть Вариньку на балу не авантажною; я не желаю, чтоб ей прельщались.

В продолжение урока я кое-как ухитрился заставить ее сидеть в гостиной; она много разговаривала о своем вчерашнем танцевании. Странно, что столь умная, столь хорошо умеющая читать чувства сердца не понимает, что мне мучительно видеть ее танцующею с другими. Вовсе не танцевать ей, конечно, невозможно; но по​меньше — в ее власти208. Прасковья Михайловна и Александр Николаевич рано уезжают с балов: она остается с Елисаветою Александровною.

Сегодня во время обеда Александр Николаевич бра​нился за это, говоря, что лошади и без того замучены, что впредь не велит посылать карету, хоть пешком изволь приходить. Это сказано отнюдь не в шутку; она, потупив глаза, умолкла с пленительною женскою ус​тупчивостью, и мне стало жаль ее до смерти. В эту минуту она была неизъяснимо мила.

Вчерашние Ванины именины отправлялись сего дня. Обед отличался от обыкновенного лишь бутылкою шам​панского. Отец, бросая вверх сына, шутя сказал, что род Муравьевых есть первый в свете, и, обратясь к Вариньке, прибавил; «Вы должны почитать, уважать нас». — «Я давно уважаю, потому что один из них умер на висельнице, двое мучаются в Петровске, а третий здесь»209.

Не сродная ходить за цветами, она любит их букеты. К слову о вчерашнем бале, который ей показался скуч​ным, она сказала, что в ее первую бытность на балу у губернатора, увидев залу, убранную фестонами, пришла в чрезвычайное восхищение по неожиданности такого обилия цветов в Сибири. Надо знать, что это восхищение не могло произойти от благоухания, ибо вообще все здешние цветы не душисты; красивых же множество. Она, довольная весьма немногим, способна и к вели​колепию; я помню, как однажды при речи о доме Сибиряковой, воскликнула: «Ах! Я бы желала иметь этот дом!..» Вчера ее танцевание имело действие вовсе не такое, как в маскараде. Я дрожал, завидуя каждому прикосновению к ней; да и теперь дрожу...

Как худо пишется. Я думаю возсе не о том, что пишу. Мне мечтается, как мой бог теперь в саду танцует и как моего бога всякая дрянь прикасается. Вот смеш​ная причина мучению, скажет иной. Не знаю, кто более достоин сожаления, я или чуждый подобных мук.

Вчера она попросила Портнова срезать ей жасминов для Елисаветы Александровны (ибо ему принадлежат те жасмины, поставленные на время к Александру Ни​колаевичу по причине перестройки в его доме); подобрав букет, ему же предоставила счастие связать оный в ее руках, что он делал весьма медленно, стоя так близко, что боком касался почти всего ее тела. Меж тем она просила его танцевать на балу; фанатик отговаривался, а она знай просила со свойственною ей любезностию.

Разумеется, я тут не подозреваю ничего; несмотря на то, мне становилось так дурно, что в глазах меркло и голова кружилась; принужден был выйти из залы в гостиную и там сесть, чтоб не упасть. В сию минуту расслабления я сердился на себя и на нее: на себя — за неумеренную страсть; на нее — за то, что она, столь умная, не щадит меня; но, оправившись, простил от всей души, по рассуждению, что не знает степени моей страсти.

Ах! Варинька, мой друг, мой бог Варинька, когда изменятся обстоятельства? Когда перестанут думать, что ты покраснела бы от стыда, если б кто сказал, что Медокс тебя обожает? Какая черная, мучительная мысль!.. В сильнейшем волнении чувств не могу про​должать писать. Прости, до завтра. Увы! И завтра будут те же мучения. Прости!

Скоро 2 часа пополуночи. Я выходил на двор; верхи Спасской церкви все еще озаряются иллюминацией в саду. Неужели Варинька все еще танцует, обхватываясь со всеми? Престань, безжалостное воображение, не мучь меня!

Спать нисколько не хочется. Буду писать; авось встречусь с какою-нибудь утешительною мыслию.

Вот кое-что из разговоров незаписанных дней. Хороший живописец делает теперь портрет с ее сестры Клеопатры в подарок некоему саксонцу, который, прожив в их доме более 20 лет, отъезжает в Дрезден к своим дочерям. По​следние письма по сему случаю невеселы. Это было сказано с тою небесною добротою, которою я в ней прельщаюсь, и с теми отблесками душевного удовольствия, которыми ее лицо всегда светит при воспоминании о родных.

«21 апреля у нас всегда очень праздновали, — гово​рит она, — обыкновенно до четырех или пяти часов утра. Я помню, как после подобных балов, не ложась спать, мы, сидя под открытыми окнами, смотрели на рождающийся день». — «Сии пиршества нужны ли для вашего счастия?» — «Нимало». — «Любите ли вы бо​гатые мебели?» — «Не слишком; у нас была" прекрасно убранная комната, в которой я не любила сидеть». — «А я, признаюсь, я люблю мебели. Для моего счастия нужен блеск красок и металлов — нужны картины, бронзы, мраморы, фарфор». — «Вот видите ли!» — под​хватила она, образом упрека с приметным сожалением и тем обрадовала чрезвычайно.

С тобою, единственная, несравненная женщина, с тобою я был бы счастлив и в беднейшей хижине, если б был уверен, что ты счастлива... Боже! Как я расстроен. Чего мне хочется? Жить вместе с нею, смотреть на нее, целовать ее, служить ей; хочется подарить ей самого себя и быть орудием ее счастия. Мне кажется, что высшее благо женщины заключается в мужниной люб​ви, к которой если присоединяется здоровье и безбедное состояние, то она совершенно счастлива, если не раз​вратна... Но, увы! Я в ссылке, стократ злосчастнее ее. Зима, зима, приди скорее! Поставлю все за все. Подобно Гомерову Юпитеру двумя шагами достигну края все​ленной или погибну.

Намеднись я видел, как в ее маленькую комнатку пронесли вместе с безменом множество черных хлебов. Это меня долго мучило при мысли, что от подобных съестных припасов заводится пропасть мух, которые беспокоят ее, моего бога.

Граф знал Вариньку в Верхнеудинске210 и говорит, что она очень пополнела. Он уверяет, что я отлично креп​кого сложения; надежнее даже и Александра Никола​евича. Как истолковать, как поверить, что радуюсь своему здоровью только для Вариньки?

Рука устала, и тушь высохла. Давно рассветает. Прости.

Целуя незабудки, с которыми я всегда прощаюсь, как с Варинькою, мне всегда приходит мысль, что Варинька назначала их Муханову на подтяжки. Как бы я желал видеть этого человека счастливого-пресчастливого.

Июль.

11-го. Суббота.

Сей час вышел из лазарета, в который принужден был уйти от притеснений начальства. Я мучился там невероятно. Однажды, в истоме заснув, видел во сне, будто Варинька наедине с каким-то мужчиною, дарит его своими трудами по канве — прекрасною, большою портфелыо для бумаг. При изъявлении благодарности их уста сближались, кажется, для взаимных поцелуев, которых, слава Богу, не видел. Проснувшись в ужаснейшем положении, ни жив ни мертв; гром не мог бы сильнее поразить.

Впрочем, так как мне жарко хочется от нее подобных подарков, особенно портфели, то я и разумею, что сие сновидение есть не иное что, как сбивчивый отголосок желаний души, сильно занятой одним предметом. Сей​час оденусь и посмотрю хоть на наружность Вариньки-ной обители. Завтра надеюсь обедать там. Как сердце трепещет при мысли увидеть ее.

Прости, листок211.

12-го. Воскресенье.

После двухнедельной мучительной разлуки, обедая в саду с Варинькою, я беспрестанно благодарил Все​вышнего, поглядывая то на нее, то на небо сквозь отверстия простой беседки. В жару чувств, при полноте сердца, мысль и взор невольно обращаются в превыспренния.

Она много-премного смотрела на меня, и очень мило. Забывшись, сама налила квасу, поднесла к устам, опом​нилась и взглядом попросила извинения; потом под​ставляла стакан по-прежнему, и я по-прежнему наслаж​дался непонятным удовольствием, наливая ей пить.

После обеда все сели в саду; она с шитьем долго не могла усесться, не любя быть на солнце; я кое-как ухитрился поставить ей стул на отлогом месте в тени дерева. По окончании заседания, хватившись ножниц, считала их безвозвратно потерянными в траве; однако ж искала; я помогал, разумеется, с живейшим жела​нием найти, в чем мне и посчастливилось. Я желал бы, чтоб астрономы при открытии новых миров чувствовали хотя половину той радости, коею я преисполнился, увидев в песке блестящие кончики Варинькиных нож​ниц. Какая безделица делает любовника счастливым!

Для счастия Александров, Цезарей надобны побе​ды — смерть сотен тысяч людей... И сих бичей вели​чают, а над мужем, страстно любящим свою жену, нередко смеются, особенно французы, le grand peuple212. Я не знаю ничего нелепее человеческого рассудка. Все видимые, вещественные произведения природы тем бо​лее изумляют премудростию творца, чем подробнее рас​сматриваешь их; умственные же способности человека теряют по мере того. Странно, о чем бы я ни стал писать, кроме Вариньки, сейчас отпадет охота от пера и захо​чется сказать: прости.

22-го. Среда.

По желанию Прасковьи Михайловны все сии дни я занимался видом Иркутска, который сего утра уже и подарен Елисавете Александровне (Лавинской. — С.Ш.). Сегодня ее рождение. Потому-то я столь долго и не видался с тобою, любезнейшая портфель. С какою радостию открыл я тебя и как легко, как приятно дышу, смотря на тебя! Ты мой второй друг, священная Варинька — первый. Впрочем, не ты один причиною моего восхищения. Варинька, единственная, божественная Варинька, снова озарила меня надеждами. Вчера, ма​лодушный, как дитя, грустил, отчаивался.

Ах! Вчера, до свидания с Варинькою, был черный день. Два вечера сряду ужиная с нею, не случалось налить пить; воскресенье она вовсе не пила, а в поне​дельник лишь однажды, и то подставила стакан Петру, наливавшему Прасковий Михайловне, ту же минуту взглянула на меня, но я, смутившись, потупил глаза и не прочел ее мыслей.

Вот отсюда-то породились горчайшие догадки. Пред-прошлого воскресенья, то есть 12-го, я ужинал у Алек​сандра Николаевича вместе с Елисаветой Александров​ною. Варинька по обыкновению многажды дарила меня удовольствием наливать ей пить: мне придумалось, что Александр Николаевич, может быть, находя это непри​личным, выговаривал и просил отучить. Мне было не​сносно больно мыслить, что Варинька потерпела из-за меня неприятности.

Как же я ошибся! Сколь не высоко мое понятие о сем добродетельнейшем семействе, но все еще недоста​точно. К мучениям любви присоединилась мысль о теперешнем унижении и ревность. Портнов там бывает всякий день по нескольку раз, думал я; Александр Николаевич очень любит его; может быть, хочет выве​сти в чиновники и сделать совершенно счастливым, то есть женить на Вариньке. К утешению, я скоро вспом​нил, что намеднись на именинах сестры Портновой было все семейство Александра Николаевича, кроме Варинь​ки, которая в то время ездила купаться. Теперь мне и самому все это смешно; а вчера мучило и всю ночь не давало спать.

Сегодня Варинька опять будет танцевать на балу у генерал-губернатора. Она любит наряжаться; едва обе​дала, села после всех, выходила из-за стола и, откушав, мгновенно ушла в свою комнату. 21 апреля на ней был Прасковий Михайловны жемчуг с яхонтовым фермуа​ром. На ее шее лучше всего мне нравится несколько ниток чего-то мелкого двухцветного, кажется, золота с крашеною сталью. Сегодня за обедом она была чудесно мила; я с трудом переводил дыхание, особенно после того, как налил пить.

Устал сидеть, похожу, вечер еще велик. К тому же хочется об ней помечтать.

Уже 9 часов; теперь Варинька, верно, танцует. В большой зале, в кругу огней, средь множества групп, она мелькает то с тем, то с другим — со всеми, кроме меня, ее обожающего...

Вчера ввечеру было необыкновенно светло, так что в 11 часов можно было читать под открытым окном. Свеч вовсе не подавали. Сей феномен сильно возбудил в Вариньке любопытство. На ее выразительном лице ясно виднелся жар прекраснейшей души. При вообра​жении, распаленном чудесами природы, я, глядя на нее в сумраке, пришел в неизъяснимый восторг и желал быть на минуту царем, чтоб, смело бросившись к ее ногам, расцеловать их.

Странно: при восхищении я всегда влекусь к ее ногам; потому ли, что их труднее достигнуть, или мне приятно унизиться пред нею? Ах! Не там ли, в ногах, источник восхищения?..

Однако же при всем возможном желании забыть, что Варинька теперь танцует, я едва знаю, что пишу; только то и думаю, что Варинька теперь танцует, что Вариньку все прикасаются, что Варинька всех ласкает, всем улы​бается... Признаюсь в дурачестве: это меня мучает, не могу писать. Простите, листки, до завтра. Простите.

23-го. Четверток.

Бал кончился поутру, при полном свете солнца. В заутрени еще сидели за ужином. У Вариньки болит голова. Вышед в гостиную за несколько минут до обеда, хвалила мой вид Иркутска, а о портрете уверяет, что Елисавета Александровна гораздо пригожее списка, и заметила, что все мои женские портреты хуже тех, с коих рисованы. Это меня нисколько не удивило; ибо с того времени, как я узнал ее, все женщины кажутся мне нехорошими, и потому весьма естественно, что я обезображиваю их.

За обедом, приготовляя салат, она после нескольких прелестнейших взглядов спросила, люблю я лук в са​лате? Я лук почти ни с чем не люблю, кроме икры, отвечал я. «У вас во всем очень хороший вкус». Я склонен верить этому, потому что вас обожаю, хотел я сказать, но вдруг вспомнил свое состояние, и смолкли уста, пал свинец на сердце.

С будущею почтою Александр Николаевич ожидает изменения своей участи — позволения возвратиться в Россию; а мне думается, что он будет здесь председате​лем губернского правления. Я как-то вовсе не верю возможности быть ему переведенным в другое место. Так-то я сей год верую своей Фортуне!

Ваня становится очень мил; но Патя, — ах! — лю​безная Патя для меня гораздо милее. Она мне как будто родная. Как весело малютка бежит ко мне и с каким удовольствием я беру ее на руки!

Варинька одинаково со мною любит гречневую кашу. Она говорит, что здесь, в Сибири, ее вкус во многом изменился, что, например, стала любить творог, прежде ей вовсе не известный. Если б она была моею, я совер​шенно во всем сообразовался бы с ее вкусом.

Сего вечера я имею какое-то особенное расположение помолиться Богу. Уже поздно. Прости.

25-го. Суббота.

Все опять по-прежнему: учил Сонюшку, нянчил Ва​ню, целовал милушку Патю и — что лучше, слаще всего — смотрел на Вариньку. За обедом, шутя с тол​стым Александром Николаевичем, я сказал, что он похудел; Патя взглянула на него, надулась и вдруг заплакала из всей мочи. Я еще никогда не видал столь чувствительной, столь умной малютки.

Варинька опять приправляла салат и очень хорошо сделала. От Елизаветы Александровны принесли букет жасминов; причем Варинька на мои расспросы ответи​ла, что она любит цветы в букетах, в горшках, но не склонна ходить за ними. Сегодня на ней был темный платок не моего вкуса. Из разговора я убедился, что она не следует нынешней моде — не подделывает за​дницы. Как я ей за то благодарен!

Ввечеру доскажу остальное; горю от нетерпения ви​деть Репина (декабрист. — С.Ш.), сей час приехавшего из Петровска. Прости!

Несмотря на грязь и дождь, ходил к Репину, привел его к себе, и около трех часов говорили безумолкно, разумеется, с целию разведать о Муханове. Злодей навязывал для доставления Вариньке большие паке​ты-переводы [?]; но ничего не принято, кроме письма, и то попалось в чемодан Кюхельбекеру, ко​торый по назначению на поселение в Баргузин остался в Верхнеудинске и при строгом присмотре не мог передать213.

Со всевозможным тщанием скрывая причину любо​пытства, я искусно расспрашивал. Репин петербуржский урожденец, финляндской гвардии штабс-капитан и образован214. Он странно описывает Муханова: росту большого, вершков одиннадцати, сверху толст и неук​люж, как слон, а ноги тонкие и больные, лицо раздутое, волосы рыжие, так же как и преболыпущие усы, из-под коих третий, испанский, ус висит почти до грудей, — словом, по наружности скорее отвратителен, нежели приятен.

«Одна из моих знакомых в Москве, — сказал я, — влюблена в него». — «Вероятно, какая-нибудь разврат​ная баба, любительница огромности». — «Напротив, премилая барышня и Веста по всем отношениям». — «Ужасный вкус!» — подхватил он, пожав плечами и пристально смотря мне в лицо. При словах «ужасный вкус» у меня сердце — не знаю, как сказать — кажется, сжалось и будто облилось. «Она вам родственница?» — спросил Репин. — «Да, сестра». — «Извините, я не знал. О вкусе спорить не должно. Жаль, что я вас потревожил. Петр Александрович не без достоинств, очень добр и чувств благородных».

Я и теперь вне себя! Боже, чем кончится все это? Варинька, мой милый, мой священный друг Варинька, неужели ты, так ангельски добрая, погубишь меня? Прости, мой друг, мой бог. Прости! Я весь дрожу и сам не знаю отчего.

Прости!

26-го. Воскресенье.

По приглашению Репина пришел ко мне обедать и принес в подарок своих трудов эскизный рисуночек Муханова в Петровском костюме215. Я обещал себе не говорить более о сем несчастном счастливце, но не утерпел: он опять был главным предметом разговора. Он отнюдь не гений, имеет знания, не способен ни к чему худому, подлому, в обращении довольно приятен. Петровские узники ныне так распорядились, что хотя многие ничего но получают от родных, но крайних нужд никто не терпит, ибо по складке достаточных каждый имеет 500 рублей в год; из коих 240 рублей на стол, а остальные — по произволу всякого на прочее. Один Трубецкой из получаемых им 15 тысяч рублей отдает 4 тысячи.

Можно бы много еще кое-что сказать заниматель​ного216, но хочется писать об Вариньке. Отобедав с Репниным, я скоро пошел к ней с новостями. Чтобы помучить, не взяв с собою Муханова портрета, лишь скипал об нем; она пожелала видеть, я обещал принесть. «Если я когда-нибудь буду иметь средства по​мочь ему, — сказала она, — то, верно, сделаю все возможное»... А я про себя подумал, что если Бог индолит меня блаженством в ее объятиях, то я, ко​нечно, имел бы удовольствие угождать ей и в этом деле. Какое неимоверное желание горит в душе моей лелеить ее!

Давно мне страстно хочется нарисовать ее горницу; это не очень-то удобоисполнительно, однако же удастся: и начал гостиную со всем семейством; потом нарисую столовую, кабинет, и наконец дойдет дело и до святи​лища моего бога.

Она, по-видимому, нимало не проницает умысла. Мы долго говорили наедине (Прасковья Михайловна ездила кататься с Елисаветою Александровною и детьми); от​крыв намерение уехать зимою, я просил ее совета: она никак не одобрила; напротив, искренне удивлялась дурачеству. Итак, я не поеду! Признаюсь, я не воображал, чтоб это так легко разрушилось.

По возвращении с прогулки Елисавета Александровна осталась на вечер и прогостила до первого часу. Крузе и Портнов тут же были. Меж прочими затеями Портнов, кое-как нацарапав надгробие, написал: «Когда умру, меня забудут». Я приставил: «А я живой, быть может, в памяти любезных жить не буду». Потом, шаля, нарисовал урну на пиедестале под тению кипариса, что Крузе, рассматривая, написал в ответ Портнову: «Неправда, гораздо прежде; так долго ждать не нужно».

Лекс, приехавшая за Елисаветой Александровною, много играла на фортепианах; Прасковья Михайловна тож играла, а Александр Николаевич пел. При сладких звуках я, как очарованный, смотрел на Вариньку с непонятным восхищением.

Забыл завесть часы, кажется, что до рассвету уже недалеко.

Прости! Прости!

28го. Вторник.

После приятного урока за обедом многажды наливал пить, многажды встречался с живыми взорами божка своего и был в восторге превыше всякого объяснения. Казалось, огнь разливается в крови; я то и дело вздра​гивал от страстного желания поцеловать. Рисуя гости​ную, пробыл там до седьмого часу. Александр Никола​евич позволяет нарисовать Вариньку, а княжну Кате​рину Михайловну никак не хочет. Она выпросила у меня портрет Муханова, с тем чтоб послать князю Ва​лентину. Я хотел украсить им свой журнал.

Некогда Варинька рассказывала мне о старике, стра​стно любившем свою жену, тоже старуху, и сделавшем ее вензель из цветов; сегодня я узнал, что старик сей есть дядя Петра Александровича, почетный член вос​питательного дома в Москве. Он был очень знаком с моим отцом и часто бывал у нас. Я как теперь вижу его: русак старинного покрою, вовсе не нежной наруж​ности. Как часто под кровом простым обитает святая добродетель, а в розах гнездятся змеи!

Сегодня я очень доволен тобою, мой милый, мой прекрасный друг. Ах! Как бы я рад, если б ты могла читать все мысли, все чувства души, тебе одной под​властной.

Прости.

31-го. Пятница.

Вчера за обедом у Александра Николаевича узнал я, что Мантейфельдша чудесно ворожит, и оттого так вскипел любопытством, что четверток остался незапи​санным. Какое изменение! Прежде я смеялся всему подобному; а теперь с величайшим нетерпением ждал возможности узнать от оракула, будет ли — ах! сказать ли напрямки? — будет ли мой бог моей женою? Не застав в полдень дома, пошел опять в сумерки и, издали увидев под открытым окном иссохшую старушонку обрадовался, а вошел к ней, стал весел, как дитя в магазине игрушек. «Знать, предскажется не худое», - подумал я.

Колдунья приметно удивилась появлению незнакомого в поздний вечер, но после обыкновенных приветствований скоро прояснилась обещанием портрета, давнее ею желаемого, и сделала такой прием, какого лучше не мог бы сделать и скупой гостю с мешком золота.

Тотчас подали смрадный огарок; я сел близ феи на диване; запачканные карты вынулись из столика на стол; старуха, тасуя их, спрашивает: «О чем ваше мерение гадать?» — «О двух главных предметах». «Враз о двух нельзя; разделите поодиночке и задумайте». — «Давно, давно задумано». Тут, снимая карты я хотел начать возвращением в Россию, от коего зависит, но против воли думал о Вариньке и принужден был о ней прежде загадать.

Ворожея, разложив карты, приятно смотрела на них: как-то считает 7-ю, разбирает параллель и толкует: «В успехе нет сомнения. Вы, верно, уедете из Сибири; лишь нескоро. Многие будут желать вашего соединения с трефового дамою; вот она; а вот бубновый хлоп, который ее ищет, но она, без сомнения, будет ваша».

Тут я вне себя от радости поцеловал руку мумии и просил продолжать. «Конечно, еще не все; я никогда не льстю. Вот пиковый туз: он так лежит, что у ней в родне непременно кто-то умрет и она будет со всем домом в большом-пребольшом огорчении. Вам чудесная параллель; лучшей быть не может. Вот важные бумаги об вас; вот ваше счастие и вот победа, семерка бубен. Помните мое слово: трефовая дама будет непременно ваша. Поздравляю. Больше не гадайте об этом предмете. Теперь о другом». — «Нет, Мария Александровна, ради Бога, об этом же!»

Собранные карты снова разложились, и туз пик снова в головах трефовой дамы, близ которой лег я, червонный король, в кругу всех знаков брака и победы. «Будьте уверены, — повторила старуха, — в двух пунктах: во- первых, что трефовая дама, хотя вот и думает о другом, но будет ваша; во-вторых, что она будет сильно огорчена смертию кого-то из ближайших родных...»

Таков первый опыт моего гаданья, в котором я боль​ше всего удивляюсь тому, что в продолжение оного мое затворническое воображение при преступлении легко​верной радости видело пред собою Вариньку, и я не​подвижно смотрел в темный угол, меж тем как фея твердила: «Смотрите, смотрите сюда!» Глупо или нет, а скажу искренне, что мне теперь не скучно, весело. Жаль только, что она будет огорчена чьею-то смертию.

Спать хочется; глаза не видят, а уста, век алчущие Варинькиными поцелуями, ждут незабудок.

Прости!217

Август.

2-го. Воскресенье.

Вчера я имел несчастие прогневить своего божка, встревожив чувствительную Прасковью Михайловну. Мне не хотелось записать неосторожной глупости, тем более что надеялся найти сего вечера прощение и един​ственно для того ходил ужинать к Александру Нико​лаевичу, но, — увы! — я едва встречался с ее взорами... Какая мучительная немота! Я прогневил ее тем, что проговорился Прасковье Михайловне о предсказаниях Мантейфельдши. Должно согласиться, что я одурел от гаданья. Досадно.

Сегодня рождение княжны Елиеаветы Михайловны, коей здоровье мы пили вишневкою. Варинька сказала, что в сем месяце у них много семейственных праздни​ков. Александр Николаевич называл княжну Елисавету Михайловну свояченицей и невесткою, ибо хочет же​нить на ней одного из своих братьев, кажется, Андрея Николаевича, о чем Варинька хочет написать в Москву с будущею почтою. Это происходило образом шутки, а я с трудом переводил дыхание, вздумав, что легко может прийти мысль сватать и Вариньку.

4-го. Вторник.

Варинька присутствовала при уроке. Я, в первый раз приметив, что у ней шея сзади покрыта пушком, не​сносно взалкал счастием целовать ее. Неужели мой жребий вечно целовать один лишь редикюль? Ныне он как-то частенько мне попадается. Сколько раз хотелось завязать узелок в платке, и все не смею. В продолжение стола Прасковья Михайловна сказала, что она не по​читала бы себя в полной мере матерью, если б не имела сына, отчего и породился длинный спор, который опи​сывать я не буду, ибо Варинька не принимала в нем участия, а мне нужно знать лишь ее образ суждения. Мне что-то грустно и вовсе нет расположения писать.

6-го. Четверток.

Праздник Преображения, и потому Сонюшка не учи​лась. Приветствуя Александра Николаевича, я узнал, что он вдруг занемог и что Варинька с Прасковьею Михайловною обедают у Елиеаветы Александровны. В то же время Владимир пришел в кабинете накрывать на стол детям. Я хотел идти домой, но Александр Николаевич пригласил обедать, сказав, что Портнов, а может быть, и еще кто-нибудь сядут со мною. Мне это было чрезвычайно приятно, ибо тотчас вспомнил, как прежде в подобных случаях присылали повестку, что София Александровна учиться не будет. К усугублению удовольствия Александр Николаевич говорил мне, как Фидлер навязывался обедать к нему, но Бог помог отделаться.

По приходе Портнова и Баснина мы сели за стол, и хозяин с нами без прибора. Крузе, мимоходом остано​вившись под окном, сказал: «Был в клуб, хотел шитать газет, а ешше нет», и тем так развеселил Александра Николаевича, что он, забыв болезнь, смеялся во весь обед, в начале которого коляска поехала за хозяйками.

С той минуты при шуме каждой телеги я льстился надеждою увидеть Вариньку и все обманывался, все мучился. Часу в пятом ушел, а в семь опять явился и нашел Прасковью Михайловну грустною в кабинете, на месте Александра Николаевича, уехавшего лечиться в баню к Портнову. Утешительница, сидя близ ее и ла​комясь кедровыми орехами, молвила: «Не угодно ли?» — и вдруг у меня в руке очутились шесть теплых орешков из Варинькиной горстки, которые так понра​вились, что, не стыдясь, еще попросил и получил пять, из коих два принес домой на сохранение.

Через несколько минут как будто по мановению вол​шебного жезла все в доме переменилось: три человека ввели Александра Николаевича и простерли на диване; Прасковья Михайловна, бледная, сидит подле и спра шивает Крузе, взявшегося за пульс: «Не холера ли?» — «Нет». — «Ах!.. Скажите, не холера ли?»

Портнов и Баснин предстоят безмолвно. Варинька бегает за пособиями. Патя в слезах вопиет: «Что ба​тюшке сделалось?» Я взял милушку на руки, унес в гостиную и там кое-как успокоил, но ненадолго: опять залилась слезами, когда Крузе пришел смотреть ее ножку, на которой появляется нарыв, начавшийся опу​холью именно от негодности башмаков; что слышать мне было весьма больно.

Варинька при перевязке истощала все возможные нежности; потом к успокоению своей любимой крошки рассказывала ей истории, а крошка задавала программы об Аннушке, которая бегала по двору, о Машиньке, которая не слушалась свою маминьку, и т.п. Когда же Вариньку отозвали в кабинет, то я сел на ее место, под нею нагревшееся, и с живейшим удовольствием про​должал истории об Аннушках. За каждой фразой вместо знака препинания следовал поцелуй.

В то же время, прислушиваясь к движениям в ка​бинете, я рассуждал о различных мнениях в супруже​стве, для решения которых достаточно лишь взглянуть на зрелище вкруг Александра Николаевича. Какая раз​ница пред одром болезней холостого старика!

8-го. Суббота.

Давно я не был так огорчен, так пренебрежен ею, как сегодня. При осведомлении о здоровье Пати Алек​сандр Николаевич хотел провесть меня к ней, в Варинь-кину комнату, чему Варинька воспрепятствовала. Сей маловажный случай тотчас расположил к огорчениям. Стараясь воскреснуть, более для того чтоб жить ко благу обожаемой, достойной всех возможных пожерт​вований, я после сильной борьбы с чувствами решился писать к брату Василию, которому еще ни разу не писал по освобождении, рассуждая, что счастливый должен прежде поклониться несчастному, решился писать и просить о переводе меня в польскую армию. Хорошо написанное письмо я предложил ей прочесть, а она, и не взглянув, отозвалась недосугом.

За обедом рассказывала Крузе, как ошибкою Патиньке дали напиться воды, в коей стояли шапочки, и спрашивала, не ядовиты ли сии цветы. Немец не мог удовлетворительно отвечать по незнанию русских названий цветов: я хотел нарисовать шапочку, но она сказала, что лучше сорвать в саду Мыльниковой, куда и я поспешил, коль скоро встали из-за стола.

Возвратившись с цветком, нашел ее в гостиной на​едине с Портновым и столь близко к нему стоящею, как ко мне никогда не приближается. Все с доктором были у Пати, куда и она отправилась с шапочкою, без дальнего внимания к моей услужливости. Огорченный, я ушел, не дождавшись ее возвращения и ни с кем не простившись, о чем теперь очень сожалею.

Давно не было так грустно. Тщетно стараюсь оправ​дать ее; тщетно рассуждаю, что Патя больна и день почтовый. Злой дух председает в душе и твердит: «В подобных-то случаях и обнаруживаются страсти; неу​жели не видишь, что Патю она любит, а тебя не любит?» Так грустно, что ставлю свечу на тарелку и, не раздеваясь, брошусь в постель. Может, еще попишу; может, дух добрый придет и уверит, что я в мире не один. Как горько думать, что — ах! Приди, приди, дух добрый, приди!

11-го. Вторник.

После худой субботы, разумеется, трудно бы прожить воскресенье, не побывав у источника всех надежд; и потому я некоторым образом против воли ходил туда в воскресенье. Она, показавшись на минуту, извинилась тем, что Патя больна и без нее все плачет. Жарко хотелось мне видеть Патю в Варинькиной комнате, но желание остановилось в груди от страху отказа, который опять опечалил бы. Я ушел гораздо прежде ужина и всячески старался развеселиться, но тщетно: как в ненастье тучи мглы отвеюду облегают небо, так я, окруженный горестями, ложился в постель не с надеждою заснуть, а с уверением мучиться.

Понедельник протек средь нетерпеливых ожиданий вторника. Самые глупые дети накануне Пасхи, увидев купленные игрушки, не могут быть малодушнее меня. Как хорошо я все это чувствую, а исправиться не умею! Настал вторник, и я наконец насладился лицезрени​ем моего бога. Добрая-распредобрая для всех и почасту суровая для меня, чудесно читает в моем сердце. Ми​моходом взглянув мне в глаза, сейчас возвратилась присутствовать при уроке и развеселила поручением заказать вилочку для шнурков, а еще больше своими черными глазами магометовых гурий...

И милая Патя обрадовала меня, обрадовавшись мне и охотно целуясь. Она забавно бережет свою ножку, носит ее обеими руками и называет Хаврониею. Сегодня я оживел; чему более всего содействовало одно Варинь-кино слово: «Надо употреблять обстоятельства в свою пользу; а если грустить и не действовать, то, разумеется, ничего не будет»218... «Следовательно, если действовать, то будет», — говорит трепещущее сердце. Прекрасно переведено! Дай Бог, чтоб сбылось. Прости, листок!

Она дала мне читать «Memoires d'un apothicaire sur la guerre d'Espagne»219.

Прости! Прости!

18-го. Вторник.

Сей день многим отличен от прочих. Сверх ожиданий нашел я милую Патю за детским столом здоровою и даже веселою; лишь толсто обверченная ножка в боль​шом башмаке давала знать, что не все совсем прошло. Ей не велят много ходить: под сим предлогом я много носил ее на руках и, как обыкновенно, украдкою це​ловал с тем восхищением, которому сам всегда удивля​юсь, так же как и всегда свежему удовольствию нали​вать пить Вариньке. Выздоровление малютки как-то сделало меня всем довольным, что со мною столь редко случается. Но — увы! — судьба ненадолго подарила забвением горестей.

Давно Крузе хлопочет о своем портрете для отсылки отцу; давно портрет начат; но, невзирая на просьбы, оставался неотделанным. Ныне вдруг мне вздумалось окончить его ко дню рождения Вани, который подарил бы им своего лейб-медика. Все расхвалили труд, и самая Варинька слава Богу довольна — находит его лучшим из всех моих портретов. Портнов взялся сего же вечера сделать рамочку, и потому мы вместе пошли к нему. Среди совещания, чем лучше оклеить, он вдруг без предисловия кладет предо мною портрет Муханова и говорит: «Ну, а этот чем лучше оклеить?» Удивленный, как более не можно, я, жадно схватив его, долго смот​рел; мелькнувшая мысль украсть вмиг изменилась в чрезвычайное умиление, и я готов был к удовольствию божественной Вариньки осыпать алмазами лик своего соперника. В жару дрожащею рукою написал в уголку: L'heureuxf 220. Один лишь Бог всеведущий может знать, какое бессметие чувств и мыслей волновало меня в сие мгновение... «Чем же оклеить?» — твердил Портнов. «Всем, что имеете лучшего», — сказал я наконец.

Варинька говорит, что после сильного жару в лице она всегда бывает бледна; а я после таких мгновений, как сегодня, чувствую усталость и склонен спать. Пришедши домой, я еще мог раздеться по-наполеоновски — мальчик не успевал подхватывать, но чрез минуту, простертый на диване, был вовсе другой человек.

Я, как кажется, не спал, а видел что-то похожее на сновидение. Мечталось, будто бы я живу помещиком в своей деревне, где-то под Москвою, и будто моя жена Варинька, ушедши в баню, долго не возвращалась. В нетерпении пошел за нею и, услышав, что все еще моется, сел на крыльце пред банею дожидаться. Коль же скоро стала одеваться, то я вошел к ней и ну целовать; а увидев башмаки, сам побежал за ботинками, сам обул ее, осыпав ноги поцелуями... Как все это в моем вкусе! Ах! Сия мечта верно сбылась бы, если б я достиг того блаженства, кроме которого ничего в мире не желаю.

Я едва вижу, что пишу: начал в двенадцатом часу. В слипающихся глазах она так очень-очень живо пред​ставляется, что хочется лечь, чтоб ловчее целовать; сидя неловко. Рад бы я всегда видеть подобные призраки. Брошу перо. Прости, портфель.

Прости! Прости!

Как горит в Шлиссельбурге разженное воображение! Спасибо ему за призраки. Ах! Прости!

19 го. Среда. Рождение Вани.

Все семейство разодето по-праздничному, и Алек​сандр Николаевич в мундире. Все дети сидели за столом; гостей только Баснин, Крузе, Портнов и я. Не было нозможности сесть так, чтоб наливать пить Вариньке, которая, за завтраком в гостиной покушав сельдей, скоро взглянула на меня, на квас близ Крузе, опять на меня, и, благодаря Богу, не спросила. Я тихонько велел Петру налить ей. «Разве она приказывала?» — спросил Портнов и одним этим словом ужасно пробудил дрем​лющего льва. С презрением глядел я на него, как на червяка, и вместо ответа чрез несколько минут опять велел Петру налить пить княжне.

Обед был вовсе не роскошный — самый простой; а я сидел в восторге, будто средь Олимпа. Мне весьма понравился спор Александра Николаевича с Варинькою, которая утверждала, что Ваня родился в первую минуту четвертого часа (пополудни); а отец повторял — в пятую минуту того же, четвертого часа. Один сей случай показывает свойства сего почтеннейшего семей​ства и сколь важную эпоху составляет рождение Вани221.

[...] на Вариньку. Как бы ни шли дела, а мне еще много, очень много терпеть, особенно от нее. Я до крайности расстроен; весь будто болен. Сегодня и ты, портфель, мне как-то скучен.

Прости!

23-го. Воскресенье.

Ужасно грустно! Вчера во весь день совершенно ни​чего не ел; лишь пил одно молоко. А ночь еще хуже провел, заснул пред утром. Тщетно умствовал: ничто не облегчило. Только то и думается, что она теперь будет писать к Муханову с невестою его друга222 и, ободренная примером, произнесет, может быть, роковой обет. Татьяна Андреевна привезет кучу ответов pour ma bien aimee et delicieuse Babet. Что тут скажешь, как не

прости!

0

16

29-го. Суббота.

В течение сей недели я много был у Александра Николаевича, но не много видел Вариньку, которая так и сидит над обреченною жертвою в Петровск, а со мною обращается очень сухо. Неудержимая тоска причиною запущения журнала. Злодейка не говорит, почти не смотрит. Какое странное стечение обстоятельств к усу​гублению мук!

Прошлую почту вовсе не было известий от княгини Елисаветы Сергеевны (мать В.М. Шаховской. — С.Ш.), отчего все грустны, даже плакали. Пока сия единствен​ная мать жива, то дочь, надо признаться тоже единст​венная, верно, не опечалит ее браком в Петровске, в противном случае может случиться противное, и эта чудесная женщина, может быть, решится погребстись в Сибири со своим любезным.

Таптыков, один из мерзавцев Оренбургского обще​ства223, приехал сюда из Петровска для поселения в Илимске. Несносно алча Варинькиными глазками, я ту ж минуту передал ей посылки из Петровска, откуда было письмо к Камиле (невеста В.П. Иванеева. — С.Ш.), которая весьма благодарила, а моя, напротив, приняла с неудовольствием, с недоверчивостию и как будто с презрением. Должно думать, ей не хотелось моей услужливости при Камиле.

Признаюсь, взбешенный до крайности, в пылу гнева, я хотел пресечь Варинькины пути в Петровск, но чрез минуту это показалось мне столь гнусным бездельни​чеством, что я поклялся сам себе никогда ничего подо​бного не делать против добродетельнейшей из всех мне известных людей. Теперь, заглядывая в себя, я жалею, и очень жалею, что эта мысль могла очернить мой дух, столь несвойственный подлостям224.

Сентябрь. 1-го. Вторник.

Именины княжны Марфы Михайловны (сестра Ша​ховских. — С.Ш.), о чем вовсе забыли бы, если б не вспомнила Варинька, которая сегодня отменно весела. За здоровье пили шипучкою, а Сонюшка, как и всегда, играла туш. Вот что странно: вчера Тюменцов прислал мне в гостинец салату, по теперешнему редкость; я хотел ееть его со сметаною, как ел всегда в Шлиссель​бурге и как очень любил; вдруг вспомнил, что Варинька рассказывала, как на гулянье у бригадного генерала за городом ей было противно даже смотреть на салат со сметаною, и я, к моему собственному удивлению, не мог есть не только салату со сметаной, ниже с хлебом сметаны. Послал за здешним маслом из кедровых оре​хов, которого досель вовсе не знал, и с оным съел две глубокие тарелки салату, целуя в мечте Варинькины ручки и ножки при сильнейшем трепетании сердца. Я не могу вспомнить об ней равнодушно. И теперь в сильном волнении. Ах! Если б мне было суждено слу​жить сей воплощенной добродетели!

Прости, листок!

5го. Суббота.

Именины княгини Елисаветы Сергеевны (мать Ша​ховских. — С.Ш.), княжны Елисаветы Михайловны (се​стра Шаховских. — С.Ш.), княгини Елисаветы Алек​сандровны (сестра Муханова, жена В.М. Шаховско​го. — С.Ш.) и, кажется, Лизы Голынской (родственница Муравьевых. — С.Ш.).

Новый прокурор Минин, вчера из России приехав​ший, весьма кстати сего утра доставил детям платья, посланные в подарок Ланскою225. Ваня в первый раз надевал шаровары. За столом пенилось шампанское, и Варинька целовалась с Прасковьею Михайловною. Сей день принадлежит к числу приятнейших моей жизни. Варинька много-премного смотрела на меня, и точно так, как мне хочется. Да и говорила много наедине. Я отдал ей письмо Юшневской и тем заслужил благодар​ность. Ах! Боже, Боже, если б она всегда была так ласкова ко мне!.. Разговаривая о своих сестрах, с жаром и восхищением меж прочим сказала: «Я влюблена в них. Признаюсь, наше семейство мне кажется божест​венным».

Сии слова сопровождались страстными поцелуя​ми Пати, вероятно, по неимению другого к приня​тию их. Казалось, что огнь ее прекраснейшей души сообщался мне: я дрожал, стоя пред нею с благого​вением. Мои чувства более боготворение, нежели любовь.

8-го. Вторник.

Опять счастливейший день. Варинька крестила у Федора. Все семейство, поистине божественное, обедало у своего слуги, где и я был. Александр Николаевич предложил куму, П.Н. Иванову, сесть с княжною ввер​ху стола, прибавив, что во всех церковных обрядах женщины занимают место ниже мужчин, и потому княжна должна сидеть с левой руки; но умница села на свое обыкновенное место, как дома; а я, несколько смутившийся, вмиг посадил Патю близ нее. Сам же поместился, как всегда, наискось против.

Едва поместился, как от неизъяснимого восхищения с трудом перевел дыхание, приметив, что и она, подобно мне, смотрит на бутылки. Тотчас после супу подставила мне свой стакан. Я и теперь — ах! Боже, что за сладо​стные ощущения? И слезы в глазах, слезы благодарно​сти. Оставлю перо на минуту.

За столом она почла угаром дух кушанья из русской печи и сказала, что у ней от малейшего подобного духу болит голова и что поэтому-то она зимою страждет чаще, нежели летом. Я, отменно крепкий здоровьем, так же слаб головою. Вот еще другая черта нашего сходства: она, вовсе не слишком разборчивая в пище, не терпит худого масла.

Возвратясь домой, Варинька говорила со мною нае​дине ровно полтора часа, которые вне разряда моих блаженств. На вопрос: может ли случиться, что она выйдет за Муханова, она отвечала: «Если это будет полезно ему, а я не буду занята другим, не буду иметь случая составить счастие другого, то почему не пожер​твовать собою?» — «Ваша матушка может позволить подобный брак, следуя вашим желаниям; но, верно, ей будет ужасно больно, так же как и вашим сестрицам, псем родным, всем знакомым». — «Вы думаете за меня? К чему вы это говорите? Откуда взяли, что я хочу выйти :ia него? Еще раз повторяю, что, если не будет случая составить счастие другого...» и т.п. «Но, может быть, и при возможности составить счастие другого предпоч​тете его?» — «Неужели вы думаете, что я обману?..»

Надобно бы много кое-чего записать, но сон томит. Сегодня я совершенно счастлив. Незабудки заверну в платок и положу с собою спать; а ты, портфель любез​ный, прости!

12-го. Суббота.

Рождение предоброго Александра Николаевича. У него обедают генерал-губернатор с дочерью, и потому на сей раз суббота стала черным днем. Я велел себе к обеду приготовить любимое кушанье, телячьи ножки; но предвиденное оправдалось, совершенно ничего не ел, лишь молока напился.

Я очень разумею глупость своей тоски, а развесе​литься никак не могу. Вотще вспоминаю вчерашнее блаженство: вчера я смотрел на нее, говорил с нею от 7 до 12 часов. Ах! Вчера был день прекрасный; четвер​ток также хорош. Возможно ли же, чтоб всегда была пред глазами?

Зная, что Александр Степанович (генерал-губерна​тор. — С.Ш.) зван на обед, я вздумал поздравить. При моем появлении в переднюю Варинька опрометью бро​силась из залы в гостиную и заперла за собою дверь, которую ту ж минуту опять отворила, узнав, что не Александр Николаевич пришел, а я. В гостиной я уви​дел Прасковью Михайловну, дрожащую от испуга: она готовила сюрприз мужу; Сонюшка, аккомпанируемая скрипкою, разыгрывала на форто-пианах какую-то пье​су Моцарта; оправившись, кликнули убежавшего скри​пача и снова принялись, а Варинька села в зале и пятницу сделала субботою.

Когда же по возвращении Александра Николаевича из бани Прасковья Михайловна ушла в кабинет, то мы перешли в гостиную, где Патя так целовала свою Бабе, а Бабе Патю, что я, стоя как вкопанный, переходил от умиления к восхищению и обратно... В сие мгновение я в такой расхотке, что отдал бы власть над вселенной за ее черные глазки!..

Прости!

13-го. Воскресенье.

Варинька сделала мне столь великое благодеяние, какого, кроме нее, никто из смертных не может сделать. О Боже! С каким восхищением поклонился бы я ей в ножки, если б это было возможно! Я задыхаюсь от множества надежд... При самом начале ужина Портнов, наливая себе квас, предложил ей; она подставила ста​кан, поблагодарила и — взглянула на меня; я, разу​меется, смутился как более нельзя; с каким же удо вольствием примечал я, что стакан, налитый не по-мо​ему вполовину, а почти полный, оставался неприкос​новенным во весь ужин; наконец Прасковья Михайлов​на выпила его в два приема, едва выпила, как мой бог Варинька ту же минуту попросила меня налить ей пить и тем обрадовала до удушия. Чувствуя свое лицо изме​нившимся и желая сокрыть от присутствующих ощу​щаемое, я украдкою взглянул на Прасковью Михайлов​ну — увидел, что она смотрит на меня с приятным изумлением и как будто спешит прочесть. Сие мгнове​ние есть одно из тех, которые вознаграждают целые годы страданий.

При полноте жарких чувств хочется лечь в постель; там как-то лучше думается, а еще лучше сыплются поцелуи. Сию ночь, верно, расцелуется все — все, на​чиная с чела до пят. Ах! Как щеки горят! Лягу. Мне как будто 20 лет.

Прости!

16 го. Среда.

После неприкосновения к стакану, Портновым на​литому, я провел ночь до той степени приятно, до коей ночи шлиссельбургские были неприятны. Вообразите зерцало многих вод средь величайшей тиши и как лучи златозарного солнца играют в струях сапфирных: вот образ моего духа в ту ночь; вот так надежда блаженст​вовать в объятиях любви и дружбы златила все мысли, все мечты. Казалось, что ничто уже не возбудит сомне​ний.

Вчера, во вторник, то есть в мой день, было рождение Николая Николаевича (отца)226, я это знал и готовился к источнику своих отрад, как вдруг Петр изумил изве​стием, что Сонюшка учиться не будет. После нескольких вопросов узнал я, что Татьяна Андреевна там, и из этого, так сказать, высидел премножество цыплят-уро​дов, которые мучили меня более суток.

Представилось, будто Варинька не хочет, чтоб я на​ливал ей пить и прочее при Татьяне Андреевне, чрез которую мое счастие может соделаться известным в Петровске. Прости мне, друг милый, друг священный! Мои ошибки происходят, верно, не от недостатка вы​сокого мнения о тебе, а единственно от любви чрезмер​ной. Любовь — дитя. Давно ли, в воскресенье, я, оча​рованный твоею, божок, отважноетию, любовался, до какой степени истинная добродетель может пренебре​гать клевету, и думал ввек не сомневаться; а вчера опять струсил, да и так, что мог бы служить предметом комедии. Теперь мне и самому смешно227.

С трудом, с нетерпением дождавшись вечера, пошел ужинать — нет, к чему так выражаться, об ужине не было и помысла: я пошел посмотреть, как взглянет на меня Варинька, и обрадовался — ах! — очень-очень обрадовался при первой встрече ее взоров. «Напрасно вы вчера не обедали у нас, — сказала она мне, — мальчик не понял приказания. Сонюшка ездила с Прасковьею Михайловною и потому не могла учиться, но это не значило, чтоб не приходить обедать». То же самое повторила и Прасковья Михайловна, без пользы, ибо я был уже так по-детски всем доволен, что, кажется, ничто в мире не могло бы умножить счастия.

За ужином крылатое воображение опять носилось в приятнейшей будущности. Я впервой от роду согласился бы быть царем, чтоб поскорее безбоязненно сказать ей при всех: «Я вас люблю!»

К чему марать бумагу? К чему изъяснять то, что неизъяснимо? Лучше лечь в постель и мечтать, цело​вать. Прости, портфель. Подарки милой ученицы завтра опишу. Прости! Прости!

С радости, как и с печали, не спится. Расцеловав свои плечи вместо Варинькиных, опять взялся за лю​безные листки, чтоб сказать, как сей год мне счастлив.

Более недели затруднялся я, чем подарить Сонюшку в день ее именин. Игрушки ей неприличны; все лавки обойдены для ящика красок, но нет не только хороших, ниже сносных. Сего утра, в ту самую минуту, как рассуждал, что завтра день Софии и что наконец не​пременно должно решиться на что-нибудь, вдруг явля ется предо мной, будто привидение, незнакомый, гово​рит, что он из Америки, из Ситхи, едет в Петербург, и вручает тюк посылок от Г.В. Мейера; развертываю и — редкости: неимоверно щегольское платье диких с Алеутских островов, сшитое из кишок нитками из жил, такой же работы сумка, веревка, удочка и много кос​тяных изделий: огниво, шашки, ложка, модель байдар​ки, цепь, заслуживающая особенного внимания, и про​чее, несколько камней. Все без остатку с живейшим удовольствием отдал я Сонюшке с тем, чтоб она завтра подарила своего батюшку.

Рука худо пишет; хочется спать.

Прости, листок!

Октябрь.

4-го. Воскресенье.

В каких ужасных несчастиях я был и сколько ударов судьбы перенес, а колени мои еще никогда не дрожали так, как сего вечера при входе в залу, где Портнов, облокотясь на стол, сидел близ Вариньки. Сонюшка сказывала английский урок, и Патя тут же стояла. Зная, что Прасковья Михайловна у Елисаветы Алек​сандровны, и не видя никого в кабинете, спросил, дома ли Александр Николаевич? «На что вам его?» — отве​чала Варинька с усмешкой при выразительнейшем взо​ре и тем пробудила рассудок.

Я вспомнил, что она поневоле сидит в зале, ибо в ее комнате пол перестилают, а в гостиной красят; к тому же скоро пришедший Александр Николаевич с Ваней на руках увел к себе Портнова. Невдолге не стало их обоих: один ушел домой, другой за женою, нежно про​стившись с детьми, которые ужинали под председатель​ством Вариньки, меж тем как я говорил с нею безумолкно. При слове о рисунке Баснину я искренно сказал, что одно лишь желание угодить ей могло заставить приняться за трудную программу, и встретился со взо​ром, который теперь еще как-то горит в душе моей.

Сего вечера она, больная, едва одетая, с подобран​ными волосами, была очень, очень мила, и мне очень, очень хотелось поцеловать что-нибудь — хоть платье!.. За баснинский рисунок я затеваю попросить у ней ручку, затеваю и в то же время сомневаюсь в успехе. 4 декабря надежнее; знаю, что это будет в пятницу.

Под конец детского ужина я странным образом вздра​гивал от мысли, что скоро надо будет уйти. Она, как кажется, прочла сии ощущения, ибо, прощаясь, сказа​ла: «Мне очень жаль, Роман Михайлович, что так слу​чилось; вам, конечно, приятно было бы провесть у нас вечер...» Ужасно не хотелось выйти; мы были одни, смотреть на нее было так сладко, что я и сам удивляюсь. О, если б я мог видеть ее всякий день, подобно Портнову, которому, признаюсь, завидую.

Прости, мой единственный друг, портфель. Прости!

6-го. Вторник.

Рад для нее, не рад для себя: ее комната готова, менее будет сидеть в гостиной. После многократно по​вторенной просьбы посмотреть святилище, наконец при​глашенный, с изумлением прислушивался к биению своего сердца. На первом шагу приметив, что нет Муханова портрета, в один миг преисполнился бессметием идей, надежд, заключений. О, если б ты, мой друг, мой бог Варинька, могла видеть мои чувства в сие мгнове​ние, то, верно, не повесила бы портрета, — ты, добрая, щадила бы человека, посвятившего все свое бытие тебе, единственно тебе.

За обедом, приметно задумавшись, она слишком вы​дернула платок, засморканный табаком, который ста​ралась скрыть лишь от меня одного, ибо лишь на меня смотрела, ни на кого больше. Как я понимаю все по​добные мелочи и как высоко ценю их!

Александр Николаевич становится весьма экономен: новую бекешь подложил ветхою стежкою из-под старой бекеши. Хороший ексельбант в 275 рублей выжег и продал за 105. Подробности сего последнего случая ясно доказывают, что он очень нуждается в деньгах. Мне это страшно больно, гораздо больнее всех собственных нужд.

8-го. Четверток.

Сей день не благоприятствовал. Несмотря на ужас​нейшую бурю со снегом, я ходил к источнику отрад и не нашел их. Сонюшка больна, кажется, простудою с появлением какой-то сыпи. Прасковья Михайловна и Варинька сидят над нею в детской; Александр Нико​лаевич пробыл в правлении до двух часов. Я оставался один в гостиной. Хотел, желал уйти — ах! — очень желал, и никак не умел, не увидев Вариньки. Жестокая не показывалась до самого обеда. Пренебреженный, грустный, я взял книгу «Medecine domestique par Buchon, torn IV» 228, по оглавлению нашел статью о жен​ских болезнях и с особенным вниманием дважды про​читал о бесплодии, которое, по мнению автора, чаще встречается в высшем сословии, нежели меж людьми трудящимися, и которое он советует исправлять дви​жением на воздухе, холодными банями и пищею из овощей и молока.

Не утверждая себя правым, признаюсь, что сегодня все мучило меня. Подставляя стакан, она всякий раз делала новую улыбку учтивости, приличной меж чу​жими и излишней, даже оскорбительной меж друзьями. Это походит на «вы» после «ты». Из-за стола прямо ушла в детскую; я смотрел ей вслед с таким стеснением духа, которое, не испытав, нельзя понять. Долго стоя как вкопанный, я наконец ничего не мыслил, ничего не чувствовал, будто умер. Владимир с подносом кофею привел меня в память и очень удивился толикому за​бвению... Грустно.

Еще слово: не думайте вы, листки, поверенные моей души, что я сердит на своего божка; нет, нимало, мне лишь грустно. Может быть, облегчусь в постели. Про​стите!

10-го. Суббота.

Мой милый, мой прекрасный друг, священная Ва​ринька, как жаль, что ты не знаешь ни меня, ни меры моей страсти; не зришь во мне чувств, тебя достойных. Тебе мечтается, будто бы я изменился последним пись​мом Юшневской. Возможно ли? Впрочем, мне приятно твое, мой ангел, сомнение; оно, равно объяснению, доказывает, что ты неравнодушна ко мне.

Сей день прекрасен тем более, что не ожидал ничего подобного. С самого утра я был очень грустен; можно сказать, что, еще не проснувшись, мучился мыслию не увидеть любезной по причине Сонюшкиной болезни; самое сновидение было таково. Душа, сильно объемлемая каким-либо предметом, занимается им и во сне. Мне снилось, будто я где-то в заключении порывался бежать посмотреть на Вариньку и никак не мог уйти. Вовсе иное случилось наяву.

Послав спросить о здоровье Сонюшки, получил в ответ: «Слава Богу, легче». — «Конечно, слава Бо​гу», — сказал я своему мальчику и ну скорее одеваться.

Прасковья Михайловна, говоря, что Сонюшка еще не совсем выздоровела и потому учиться не будет, при​бавила, что ей весьма приятно, что я, несмотря на то, обедал у них. Все занимались почтою до трех часов; я опять взял Бюшона, отыскал начало статьи о женских болезнях, многому удивлялся и многое затвердил к сбережению здоровья своей будущей жены. Чтение пре​рвалось просьбою Александра Николаевича надписать несколько кувертов.

Вскоре затем явилась в кабинет и Варинька чудесно прелестною. При величайшем желании увидеть после долгого ожидания я, казалось, съел бы ее глазами. За обедом, налив ей пить с самыми приятнейшими229 ощу​щениями, я вдруг смутился. «Вы, пожалуйста, поста​райтесь быть у нас к 28-му», — сказала она Портнову, собирающемуся в Верхнеудинск, и тем напомнила мне прошлогодние именины Прасковьи Михайловны и ны​нешние, 22 августа... Сорвался лев с привязи роз, но чрез минуту, оглянувшись, смиренно возвратился в прекрасные узы любви. Казалось, никто ничего не при​метил.

Тотчас после кофею милая Патя прибежала сказать, что Сонюшка просит меня к себе. «Она у княжны Варвары Михайловны, — подхватила Прасковья Ми​хайловна, — пожалуйте туда». Удивленный, обрадован​ный, вторично вошел я в тот приют счастия, в который заглянуть, верно, не упустил ни одного случая и где быть мне столь неизъяснимо приятно.

Какой святыней мне кажется Варинькина постель, покрытая простым белым коленкоровым покрывалом! Это очень в тоне Весты. Ах! Как я дрожу при мысли, что сия божественная женщина достанется мужу, ее недостойному, или несчастному Муханову. Боже, Боже, вонми молениям... Я в пылу чувств увлекаюсь; оставлю перо для охлаждения.

На благодарность за приглашение она дважды по​вторила: «Я никогда не воспрещала вам входу в мою комнату, но, конечно, случай не завсегда одинаково удобен». Сонюшка подала стул, на котором сидя, я был истинно в раю. Мы много кое о чем говорили: меж прочим заметив, что сегодня я смутен, хотела знать причину и уверяла, будто последнее письмо Юшневской подействовало. Отвечая пустяками, я внутренне жалел, что не можно рассказать ей, как не письмо, а ее незаб​венный разговор о самом письме произвел сильнейшее действие, но совершенно противуположное ее мнению; как с того времени мне думается, что она согласна быть моею; как трудно, как мучительно провесть день, не повидавшись с нею; как, почасту смотря на нее, молюся ей, молюся об ней.

Сия беседа — не взирая на портрет Муханова, кото​рый, стоя на столе, мучил, как острое лезвие в груди, и, конечно, был причиною замеченного смущения, — сия беседа, хочу я сказать, принадлежит к счастливей​шим мгновениям моей жизни230.

На вопрос: «Где счастие?» — могу отвечать: «Я од​нажды видел счастие в Варинькиной спальне».

Природа дала мне чувства пылкие, роскошные. Я всегда думал, что для моего счастия необходимы бога​тые утвари — картины, мраморы, и бронзы, и фарфоры; сегодня в Варинькиной спальной я в первый раз почув​ствовал, что, кроме сей божественной женщины, мне ничего не нужно. С какою бы радостию я отказался от всех прочих благ мира!..

Теперь воображение чрезвычайно распылено: мне думается, что если б в природе были духи и я был бы Манфред, то б немногого потребовал от своих невиди​мых служек. Я велел бы дать мне опочить на Варинь​киной постели только один час, в продолжение которого Варинька, сидя подле и целуя меня, произнесла бы обет быть моею с тем, чтоб я был ее достоин; потом духи должны бы примчать меня в Петербург — все прочее я, предприимчивый, готов взять на себя и — верно жил бы в объятиях и дружбы, и любви... Какие мечты! Не сплю, а брежу! Уже два часа полночи.

Прости!

Портрет опять наполнился и не дает расстаться с листком. Переделка комнаты доставляла удобнейший случай спрятать, ибо на его прежнем месте висит зер​кало из гостиной. Судьба удивительно располагает об​стоятельства: я очень редко бываю у Портнова, без дела решительно никогда; я был в то самое время, как он собирался оклеивать портрет Муханова (август, 18-го); чрез несколько дней (23-го) у Александра Николаевича, вошед в гостиную, увидел, как она показывала Камиле Дантю вновь оклеенный портрет своего любовника. Воз​можно ли не заключить, что она нарочно украсила оный к сему случаю, дабы счастливец узнал о том от невесты своего друга. Намеднись, говоря об этом со мною, она сказала: «Я никогда не думала переменять рамку: Портнов сам вызвался, зашел в мою комнату посмотреть Патю, тогда как у ней ножка болела».

Из сих немногих слов видно, как она умна, как осторожно говорит и как угадывает меня.

Спать пора, а нимало не хочется. Думаю помолиться Богу: вовсе не то на уме.

Я вижу лик неотразимый;

Она в уме, она в речах,

Она в моленье на устах.

14-го. Среда.

Давно замечено, что пред несчастием бывает счастие. В субботу я был у Вариньки в спальной; за то с тех пор не вижу ее четыре дни, четыре века. Нет возможности объяснить, как тоска, постепенно умножившись, стала нестерпимою.

Сегодня страсть, как змея, обвившись вкруг сердца, гложет его. Я не мог обедать, а ужинать даже и подавать не велю; ночь, верно, не сомкнет веждей и уподобится худшим из ночей шлиссельбургских.

Видеться с нею делается необходимою физическою потребностью жизни!

Воскресенье все они ужинали у Александра Степа​новича, да и обедали не дома — у губернатора.

В понедельник, ждав вечера, как постник ждет Пас​хи, я ужинал у Александра Николаевича; но Варинька и Прасковья Михайловна были у Елисаветы Алексан​дровны, снова заболевшей. Прасковья Михайловна при​езжала на полчаса домой, посмотреть, поцеловать детей и мужа; в сии полчаса Портнов, отъезжающий в Вер-хнеудинск, явился в сибирском дорожном одеянии, то есть зверем в парке, и, прощаясь, подходил к руке Прасковьи Михайловны, причем я, странно оцепене​лый, благодарил Бога, что Варинька в гостях, и обещал не роптать на сей вечер, но не сдержал слова, искренне данного в глубине души.

Вчера, во вторник, при известии, что обедают у Александра Степановича, я вовсе одурел. Давно не слу​чалось три дня не видеть. Мысль сходить на паперть Тифинской церкви, чтоб издали посмотреть на своего божка, казалась смешною, глупою: я не хотел идти, но как-то против воли пошел, ждал, дождался и нимало не утешился.

Сегодня я очень грустен, мрачен, совершенно ни к чему не способен. Не могши льститься надеждою уви​деть ее сего вечера, не мог обедать, ибо узнал, что опять будет у Елисаветы Александровны. Для рассеяния хотел выйти со двора, но не пошел.

Прежде я находил удовольствие в обществе всех пригожих женщин; ныне они мне скучны, иные даже противны, особенно Н.М. Цейдлер, жена Терменя и ее сестра губернаторская Верушка; без сих двух последних я любил бы быть у Терменя; он преуслужливый и, что называется, un bon diable231. Теперь я знаюсь лишь с одним холостяком Жюлиани.

Право, согласился бы ослепнуть, с тем чтоб мой бог Варинька была моею женою и чтоб я мог видеть ее одное, и больше ничего.

Я взялся за журнал с надеждою развеселиться, но нет, не полегчает. Впрочем, тоска не от одного несвидания: я приметно все более и более грущу с того времени, как набрел на портрет Муханова у Портнова. Тщетно призы​ваю на помощь рассудок; ничто не облегчает. Злодей пред ней всегда на столе и с моею надписью L'heureux!

Прости!

28го. Среда.

Именины Прасковьи и моей милой Пати и день вашего рождения, любезные листки о Вариньке свя​щенной.

Не помню, чтоб я был когда-нибудь так расположен к молитве, как сего утра, лежа в постели и впотьмах слушая глухой звон к заутрени. Длинная, многосмысленная молитва заключалась почти в одном слове: «Бо​же!» — которое жарко повторял я, осыпая поцелуями своего другого бога — Вариньку.

Тут многие захохочут, крича: безумец! Как жалки вы, коих любовь столь преисполнена материализма, столь не чиста, что должно стыдиться ее не только перед Богом, но даже пред себе подобными людьми.

Долгая ночь, без сна проведенная, раздула огнь, возженный вчерашним днем — днем, который почти весь проведен в доме Александра Николаевича среди прелестнейших семейственных сцен: первым действием был детский стол, где Прасковья Михайловна, кормя и лаская Ваню, поминутно заглядывала в пук писем; слезы текли по лицу, улыбавшемуся к сыну. Варинька тут же сидела со своим участком листков и горестей. «Почта привезла весьма неприятные известия, — ска​зали они мне в один голос, — Клеопатра нездорова». Верно, никто не в состоянии вообразить, сколь много высказали мне сии немногие слова.

В един миг вспомнилось все в три года слышанное о сей Клеопатре: об ангельском нраве, о телесных пре​лестях, о мучительной болезни, о ничего не щадивших заботах вылечить, о чрезвычайных издержках, на то употребленных, о нынешнем расстроенном состоянии лучшей матери и т.п. Последнее обстоятельство особен​но разрождало мысли с быстротою молний бессметием вдруг. (Я не могу ни объяснить, ни надивиться подо​бным мгновением в своей душе.) Читая все Варинькины думы...232

0

17

ДОКУМЕНТЫ И ЛИТЕРАТУРА О РОМАНЕ МЕДОКСЕ

Дело архива III отделения собственной Его Величества канцелярии по I экспедиции № 18 — о Романе Медоксе (за 1813—1859 годы).

Дело № 178 по секретной части канцелярии дежурного генерала о содержащихся в Шлиссельбургской крепости (от 8 апреля 1826 года).

Дело по секретной части канцелярии дежурного генерала № 60 об освобождении из крепости Р. Медокса и об определении его на службу рядовым (от 4 марта 1827 года).

Бумаги в Музее Революции СССР, относящиеся к пребыванию А.Н. Муравьева в Сибири и к провокации Р. Медокса (1832—1838 годы).

Дело о ящике с письмами государственных преступников, тайно отвезенном в Москву. Центральный архив Восточной Сибири, картон N» 5, опись № 103, от 20 июля 1832 года.

Дело о недозволенной переписке государственных преступников и жен их. Архив бывшего департамента полиции (III отделения), № 61, часть 15 (1832—1834 годы).

Дело о рисовальной бумаге, присланной от жены государственного преступника Юшневского к рядовому Медоксу. Центральный архив Во​сточной Сибири, картон № 6, опись № 123, от 10 мая 1833 года.

Дело по отношению министра внутренних дел об отыскании рядового Р. Медокса. Центральный архив Восточной Сибири, картон № 8, опись № 161, от 29 мая 1834 года.

Р. Медокс. Мое предприятие составить Кавказско-горское ополчение в 1812 году. — «Чтения Московского общества истории и древностей», 1859 год, книга I, отдел V, стр. 81—88; «Русская старина», 1879 год, № 12.

Ольга Чаянова. Театр Маддокса в Москве. М., 1927 год.

С.Я. Штрайх. Провокация среди декабристов. М., 1925 год.

Э.И. Стогов. Роман Медокс. — «Русская старина», 1880 год, № 8.

К. Медокс. P.M. Медокс (биографическая заметка). — «Русская ста​рина», 1880 год, № 9.

К. Медокс. Происхождение русских дворян Медоксов. — «Русский архив», 1886 год, № 10.

А. Зиссерман. Самозванец Медокс. — «Русская старина», 1882 год, №9.

Ярославский старожил. Самозванец Медокс. — «Русский архив», 1886 год, № 6.

Архив АЛ. Закревского. — «Сборник Русского исторического обще​ства», т. 73, стр. 383.

Ириней, архиепископ Иркутский. — «Русская старина», 1882 год, № 10.

Н.Ф. Дубровин. Отечественная война в письмах современников. СПб., 1882 год.

Н.Ф. Дубровин. Письма главнейших деятелей в царствование импе​ратора Александра I. СПб., 1883 год.

Н.Н.Муравьев-Карский. Записки. — «Русский архив», 1886 год, № 4.

И.И. Пущин. Записки о Пушкине и письма. Под ред. С.Я. Штрайха. М., 1927 год.

С.Я. Штрайх. Кающийся декабрист (А.Н. Муравьев). — «Красная новь», 1925 год, № 10.

А.А. Сиверс. П.А. Муханов: «Памяти декабристов». Сб. I. Изд. Ака​демии наук. Л., 1926 год.

Б.Л. Модзалевский. Декабристы на пути в Сибирь. Сб. «Декабристы». Изд. Общества политкаторжан. М., 1925 год.

Алфавит декабристов. Под ред. и с примеч. Б.Л. Модзалевского и А.А. Сиверса. Л., 1925 год.

H.В. Сушков. О Р. Медоксе — «Русский вестник», 1859 год, т. 22.
1 Его диковинные часы с массой двигающихся фигур были в 1872 году выставлены на Московской политехнической выставке.
2 Еще князь Потемкин старался, по титулу российских государей-«повелителей горских народов», достать лейб-кавказско-горскую сотню; ему не удалось, потому что все делалось через десятые руки. Недавно (писано в 30-х годах XIX века. — Прим. С.Я. Штрайха) эти попытки были возоб​новлены. Генерал от кавалерии Тормасов склонил Большую Кабарду послать в С.-Петербург депутатов, которые, быв там обласканы и одарены, обещали лейб-сотню; но их самих, возвратившихся в отчизну, осудили за то на изгнание по приговору аллиев, то есть божьих людей или правите​лей. В этот раз виноват г. Тормасов: ему надлежало происками назначить депутатов; он допустил ехать людям маловажным, коих обещание ничего не значило в невежественной аристократии. (Прим. Р. Медокса.)
3 Известно, как в греко-российской церкви произошел раскол от исправления церковных книг и как исступленники вящше расплодились от страху казни. Одни из них возжгли мятежи, другие, рассеявшись по всей России, всюду насадили свое разномыслие, и между прочим в стране Стародуба, где поблизости границы, способствовавшей перебегать в Поль​шу, они весьма размножились, особенно в годы нововведений Петром Великим и в грозное царствование Анны Иоанновны. Во время нашествия Карла XII они, еще своевольные, удачно напали на мимо шедший отряд шведов несколько пленных доставили в стан Петра Великого, пожаловавшего их за то грамотою, которая, хранясь в церкви, и поднесь питает в них бранный дух. Они многократно ходили в Польшу против конфедератов. (Прим. Р. Медокса.)
4 Один султан Арслан-Гирей привел сто ногайских узденей, в том числе несколько подручных князей. Это можно видеть из имеющегося при деле, в моем журнале, подлинного отношения ко мне генерал-майора султана Менгли-Гирея. В Кавказских горах, если где есть законы, или, лучше сказать, обычаи с силою законов, то они походят на Ликурговы. Там, как в Спарте, только два сословия: дворянство, занимающееся единственно войною и презирающее все другое, и черный народ, работающий подобно илотам. (Прим. Р. Медокса.)
5 Людовик XIV, хваля добродетельного маршала Катину, сказал: «Он всю свою жизнь просит о других, а об себе никогда». Стыдно не будет, если то ж скажут и о вашем высокопревосходительстве. (Прим. Р. Медокса.)Маршал Катина (1643—1715) — талантливый полководец, имел крутой нрав, но был любим солдатами за справедливость. (Прим. С.Я. Штрайха.)
6 Сравните ниже письмо Медокса к сестре декабриста М.Ф. Раевской, которой он 1834 году объяснялся в любви в тех же выражениях, в каких говорил о любви к ВДМ. Шаховской в Дневнике 1830-1831 годов.
7 По тогдашним почтовым сношениям переписка между Иркутском и Петербургом требовала не менее двух месяцев в один конец.
8 В своих сообщениях Бенкендорфу Медокс несколько раз заявляет, что деятельность его по надзору за домом А.Н. Муравьева в Иркутске нахо​дились под покровительством генерал-губернатора; выше была отмечена таинственная связь между иркутским генерал-губернатором и поднадзор​ным омским солдатом, на сношения которого с III отделением помимо него Лавинский жаловался в письмах к Бенкендорфу.
9 Лавинский называет здесь именно Варвару Шаховскую, хотя выехала в Москву ее сестра Екатерина, и он это знал.
10 Григорий Федосеевич Раевский — брат первого декабриста В.Ф. (ки​шиневского приятеля Пушкина), арестованного за революционную про​паганду среди солдат еще в начале 1822 года. О. нем читайте в Дневнике Медокса.
11 Медокс умалчивает еще об одном своем брате — Александре, умалишен​ном, жившем в 1834 году в селе Притыкине, и о других членах семьи своего отца. Племянник Медокса, стараясь в одной из своих статей в 1886 году доказать «благородное» происхождение своих родственников, сообщает сле​дующий состав семьи московского антрепренера. Сыновья: Василий — умер в 1831 году в Варшаве, Павел — штабс-ротмистр, был адъютантом при дежурном генерале действующих армий, Иван — гражданский чиновник военного ведомства, Александр и Георгий — болезненные, умерли не служа, Роман был адъютантом графа Платова. Дочери были за капитан-лейтенан​том Кожиным, за штабс-капитаном Замятниным, за поручиком Гаевским, за поручиком Степановым, за надворным советником Ивановым.
12 Он был, однако, на учете полиции как подозрительный игрок в карты
13 Выше мы видели, что Бенкендорф уже в самом начале 1832 года знал со слов Медокса о тайных сношениях Шаховской с декабристами.
14 Та самая, в которую Медокс якобы был до безумия влюблен в 1830— 1831 году.
15 Декабрист М.Ф. Орлов, живший в то время в Москве, на покое. В свое время он был одним из деятельных участников тайных обществ, но избег суровой кары благодаря заступничеству брата своего А.Ф. Орлова, кото​рый оказал большие услуги Николаю Первому в декабрьские дни 1825 го​да. Они приходились племянниками фавориту Екатерины Второй Г.Г. Ор​лову.
16 Отец известного врача Н.А. Белоголового, оставившего интересные воспоминания о декабристах
17 Дмитрий Петрович Таптиков — член Оренбургского тайного общества, осужденный по доносу провокатора И.И. Завалишина, брата декабриста
18 Хр. Мих. Дружинин — член Оренбургского тайного общества, осуж​денный по доносу И.И. Завалишина.
19 Анна Алексеевна Орлова, племянница фаворита Екатерины Второй, приятельница знаменитого изувера архимандрита Фотия. Она в это время жертвовала деньги только на монастыри да на церкви.
20 Елизавета Ксаверьевна Воронцова — жена Новороссийского генерал-губернатора, дочь А.В. Браницкой, которая давала деньги на борьбу с восставшим Черниговским полком в январе 1826 года.
21 Известный магнат граф Н.П. Шереметев был в приятельских отноше​ниях со многими заговорщиками, но к следствию привлечен не был ввиду его высокого положения в правящих кругах.
22 М.П. Щербинин — адъютант М.С. Воронцова в Одессе, где Медокс знал его в 1828 году.
23 А.И. Пущина, сестра декабриста И.И. Пущина
24 Генерал И.П. Шипов — член тайных обществ, отошедший от заговора задолго до 1825 года и избегнувший наказания.
25 Комендант генерал С.Р. Лепарский, плац-майор — его племянник, Лепарский
26  Первые десять букв сей азбуки означают соответствующим их порядку числом простых ударов, например, а один, b два, с три удара, и так до к, означаемого десятью ударами; потом следуют сливающиеся пары: 1 одна, m две, п три пары; далее к сим парам прибавляется с конца или с начала отдельный удар; еще далее следуют сливающиеся тройки и, наконец, таковым тройкам предшествует отдельный удар. (Прим. Р. Медокса.)
27 Упоминаемые в главе I доноса декабристы: 1) А.П. Юшневский — друг Пестеля и главарь Южного общества; осужден на смертную казнь, замененную вечной каторгой; родился в 1786 году, умер внезапно в Сибири в 1844 году; жена его, Мария Казимировна, одна из первых поехала за ним в Сибирь, откуда ей позволили выехать лишь в 1855 году; 2) А.С. Пестов — член общества Соединенных славян; осужден на смерт​ную казнь и сослан в каторгу вечно; родился в 1802 году, умер в 1833 году в Петровском заводе; 3) И.И. Пущин — «первый и бесценный друг» Пушкина, товарищ поэта по лицею, один из самых активных деятелей в день восстания 14 декабря 1825 года; оставил «Записки о Пушкине», первостепенный материал к биографии поэта до 1826 года; родился в 1798 году, умер в 1859 году; 4) В.А. Дивов — осужден на смертную казнь, но послан крепостным арестантом в Бобруйск; умер в 1842 году; 5) Н.А. Бестужев — брат декабриста-писателя А.А. Бестужева-Марлинского; один из главарей заговора в Петербурге; писатель и ученый-моряк; осужден на вечную каторгу; оставил записки о К.Ф. Рылееве; был хоро​шим художником и оставил портреты многих декабристов, написанные в Сибири; родился в 1791 году, умер в 1855 году в Сибири; 6) М.А. Бесту​жев — брат предыдущего; деятельный участник восстания; осужден на вечную каторгу; оставил Записки; родился в 1800 году, умер в 1871 году; 7) М.А. Фонвизин — генерал, деятельный участник наполеоновских войн, член Северного тайного общества; осужден в каторгу на 12 лет; в Сибирь к нему приехала жена его, Наталья Дмитриевна, после его смерти вышед​шая замуж за И.И. Пущина; оставил Записки; родился в 1788 году, умер в 1854 году; 8) М.М. Нарышкин — полковник, член тайных обществ; осужден в каторгу на 12 лет; в Сибирь к нему приехала жена его. Ел. П. — дочь героя войны 12-го года графа П.П. Коновницына, сестра двух членов тайных обществ; родился в 1798 году, умер в 1863 году; 9) И.С. Повало-Швейковский — полковник, член Южного общества; осужден на смертную казнь, но сослан в каторгу; родился в 1790 году, умер в 1845 году в Сибири; 10) В.И. Штейнгейль — барон, деятельный участник заговора перед самым восстанием; осужден в каторгу на 20 лет; писатель, оставил Записки; родился в 1783 году, умер в 1862 году в Петербурге; 11) А.И. Ба​рятинский — князь, член Южного общества; осужден на смертную казнь, сослан в каторгу вечно; писал стихи; родился в 1798 году, умер в 1844 году в Тобольске.
28 Упоминаемые в главе II декабристы: 1) П.А. Муханов — писатель; осужден в каторгу на 12 лет; родился в 1799 году, умер в 1854 году; за ним последовала в Сибирь невеста его, княжна В.М. Шаховская, но брак их не был разрешен царем; 2) А.Н. Муравьев — участник наполеоновских войн; один из главных основателей тайных обществ, из которых возник заговор декабристов; родился в 1792 году, умер в 1863 году сенатором; жена его, урожденная П.М. Шаховская, поехала за ним в Сибирь.
29 Сей указательный транспарант никогда не был у меня; я лишь видел оный у княжны Варвары Шаховской. Имеет он, как помнится, 30 линий, из коих две с большими прорезами, кажется, четвертая сверху и вторая снизу. Кроме того, есть несколько меньших прорезов. (Прим. Р. Медокса.) В главе III упоминаются жены декабристов: М.Н. Волконская (воспетая Пушкиным) и Е.И. Трубецкая (обе воспеты Некрасовым в поэме «Русские женщины»), поехавшие за своими мужьями в Сибирь, где вторая из них и умерла. (Прим. С.Я. Штрайха.)
30 Верхнеудинский купеческий сын 1-й гильдии Григорий Шевелев, 28 лет от роду, умный, малосведующий, очень щедрый и слишком пред​приимчивый. Ныне по нескольким подрядам вдруг он оказался несостоя​тельным, и имущество его описано. Как посредник сношений с государ​ственными преступниками, он верно никем не пользовался; напротив, своим жертвовал, обманываясь софизмами модной политики. Дом Шеве​лева был один из лучших в Верхнеудинске.Мичурина я видывал лишь мельком и знаю более по слуху. Он купече​ский сын 3-й гильдии, очень молод, лет 23-х. Никогда не имев собствен​ного достатка, торговал на кредит и теперь совершенно банкрут, тысяч на 80. Его лавка в Петровском заводе запечатана, посредником он никогда не был, а пересылал письма из мздояния. Юшневская сказывала мне, что первый год в Чите он брал по 1000 рублей за письмо, а от Шевелева я слышал, что жандармский полковник Кельчевский по каким-то подозре​ниям требовал к себе сего Мичурина. Они все хорошо знают свой урок. (Прим. Р. Медокса.)
31 Губернский секретарь Александр Турчанинов был при иркутском гражданском губернаторе чиновником по особым поручениям, управлял секретною частию губернаторской канцелярии. Он оставил сие место, как кажется, опасаясь последствий. Летом 1830 года А.Н. Муравьев доставил ему подобное при своем друге действительном статском советнике С.С. Ланском [рукою Бенкендорфа — Сергей Степанович}, который тогда был губернатором в Костроме, а ныне во Владимире.По многим признакам, сей губернский секретарь Турчанинов, как мне думается, сам вывез тайные письма государственных преступников; ибо, быв вовсе без состояния и почти безродным воспитанником Одесского лицея, заезжал на несколько дней в чужую ему Москву и был у К.Ф. Му​равьевой, что, конечно, не по пути из Иркутска в Кострому. (Прим. Р. Медокса.)
32 Казачий пятидесятник Алексей Ядрихинский был писцом в ведомстве губернского секретаря Турчанинова, а потом у коллежского регистратора Дубина. Вскоре после того, в начале 1832 года, как генерал Лепарский пресек переписку петровских дам с княжною Шаховскою, губернатор выключил сего Ядрихинского из казачьего звания под предлогом неспо​собности и определил в губернское правление с жалованьем по 50 рублей в месяц. (Прим, Р. Медокса.)
33 Из Дневника Медокса видно, что никакой дружбы между ним и В.М. Шаховской не было, и наоборот, эта записка служит явным доказа​тельством провокационности и самого Дневника, и всей деятельности Медокса в доме А.Н. Муравьева в 1830—1831 годах. Но особенно ценно здесь заявление Медокса об участии его в истории с «ящиком с табаком», которая сделалась известной правительству еще летом 1830 года, а так как во всех предшествующих, дошедших до нас доносах Медокса о ней не упоминается, то это заявление, конечно, служит одним из доказательств особо тайных сношений Медокса с жандармами еще в 1830 году, следы которых не сохранились в архивах или еще не обнаружены
34 Известный генерал А.П. Ермолов был отстранен Николаем Первым после расправы с декабристами от административной деятельности (он управлял тогда Кавказом) по подозрению в сочувствии либеральным идеям и даже в тайной поддержке заговорщиков и пробыл в опале все 30 лет царствования Николая. Неккер — министр финансов во Франции перед Великой революцией, отстраненный от дел за сочувствие конститу​ционным идеям.
35 Е.Ф. Муравьева много тратила из своего огромного состояния на поддержку сосланных декабристов и их родственников.
36 На поле пометка рукой А.Х. Бенкендорфа: «Перед отъездом за 2 дня».
37  На поле пометка рукой Л.Н. Мордвинова: «Сведения III отделения: Т.С. Ливийский писал, что Богуцкую он подозревает в доставлении из Петровска в Москву ящика с письмами от государственных преступников. Она, девица и помещица Могилевской губернии, находилась в Петровске в услужении у жены Волконского с июля 1830 года, возвратилась в Иркутск 3 сентября 1831 года и в начале зимы сего ж года отправилась в Москву вместе с княжною Варварою Шаховскою».
38 А.В. Розен — жена декабриста, дочь первого директора Пушкинского лицея В.Ф. Малиновского.
39 Трогательный роман К. Ле-Дантю, еще до катастрофы 1825 года влюбленной в В.П. Ивашева и после ссылки его приехавшей к нему в Сибирь, чтобы разделить его участь и облегчить ему жизнь, хорошо изображен в книге их внучки O.K. Булановой «Роман декабриста» (М., 1925 г.). По письмам всех действующих лиц этого романа автор изобразил подлинное нежное чувство К. Ле-Дантю к В.П. Ивашеву, который был очень счастлив с нею и настолько сильно любил ее до самой ее кончины, что умер от тоски 30 декабря 1840 года, ровно через год после смерти жены.
40 Жена Никиты Муравьева, Александра Григорьевна, урожденная гра​финя Чернышева, приехала к нему в Сибирь одной из первых жен декабристов; умерла 22 ноября 1832 года.
41 Пометка А.Н. Мордвинова: «Сведения III отделения: Сия мещанка находилась в услужении в Петровске у жены Фонвизина. По условию она должна была пробыть там три года, но, не прожив года, в октябре 1832 года, приехала в Иркутск, быв отпущена в Москву. Иркутский гражданский губернатор удостоверил, что у нее ни писем, ни посылок не оказалось».
42 Пометка А.Н. Мордвинова: «Сведения III отделения: Она дворовая девка Волконской, находится при ней с 27 июня 1832 года
43 ригадирша княгиня Елисавета Сергеевна Шаховская, теща А.Н. Му​равьева, умерла ноября 1831 года в своем селе Белой Колпи, Московской губернии. Волоколамского уезда, где ныне живет ее сын князь Валентин Шаховской со своими сестрами и где, конечно, будет жить княжна Варвара по выезде из Тобольска. Ее дворовых людей, проезжавших с Юшневскою, Федора и его жену Лисавету, можно отыскать в Москве, спросив в доме действительного статского советника Н.Н. Муравьева [на полях примечание А.Н. Мордвинова — не д. с. с, а генерал-майор Нико​лай Николаевич Муравьев, дом свой он в Москве уже продал] (отца А.Н. Муравьева), который отдается в наем под Английский клуб, помнит​ся, на Большой Дмитровке. Федор глуп, нетрезв и, конечно, не много знает. Он отправился из Иркутска с мещанином Василием Портновым, приказчиком и родственником купца Дмитрия Портнова. А жена его Лисавета, уехавшая вместе с княжною Катериною Шаховской и Богуцкою, очень хорошего поведения, не глупа, скромна и, верно, многое может сказать. Московская мещанка девица Марфа Федорова сказала мне, что она всегда живет в Москве и что спросить об ней дворовых людей К.Ф. Муравьевой или Н.Н. Шереметевой (теща декабриста И.Д. Якушкина. — С.Ш.), а всего лучше у ее двоюродной сестры Надежды Афанасьевой, живущей в Новой Басманной, у Красных ворот, в доме Левашева, прежде бывшем Львова (здесь впоследствии жил много лет П.Я. Чаадаев. — С.Ш.). Она поведения не вовсе трезвого, бывает болтлива; впрочем, хорошо играет свою роль выехавшей из Петровска по множеству обид. Она мне сказывала, что у Фон-Визина в сундуке с книгами много бумаг, им писанных, которые он хочет переслать в Россию (Фонвизин оставил очень ценные в историческом отношении Записки о тайном обществе, напеча​танные впоследствии. — С.Ш.). На мой вопрос, почему с нею не послал, она, улыбаясь, ответила, что с ними, простыми, можно только письма посылать, а целый ящик долго ли у них найти. (Прим. Р. Медокса.)
44 Об этом запись в Дневнике Медокса от 27 января 1831 года.
45 Перед словом «Нестор» (псевдоним А.П. Юшневского в новом заговоре) проставлен рисунок, по ключу означающий, что письмо от Думы тайного общества.
46 Два знака, по ключу относящиеся к участникам нового заговора I и II.
47  Соединенные буквы SVD по ключу означают Союз великого дела – новый заговор.
48 Изображен условный знак члена нового заговора, которого Медокс не знает. Н.М. Муравьев, сын известного писателя М.Н., писатель-историк, один из основателей тайных обществ, идейный руководитель Северного общества, автор конституции, осужден на смертную казнь, но сослан в каторгу на 20 лет. В Сибирь к нему приехала жена Александра Григорь​евна, урожденная графиня Чернышева. Родился в 1796 году, умер в 1843 году в Сибири.
49 Нарисован условный знак М.Ф. Орлова как члена нового заговора
50 Нарисован условный знак Н.П. Шереметева как члена нового заговора.
51  Иван Александрович Фонвизин — полковник, член Союза Благоден​ствия; отделался пребыванием до 1846 года под надзором полиции ввиду непричастности к заговору; родился в 1790 году, умер в 1853 год
52 Николай Петрович Репин — член тайных обществ, деятельный участник заговора в период подготовки восстания и в день 14 декабря 1825 года. Хорошо рисовал и оставил несколько видов, относящихся ко времени пребывания декабристов в Сибири. Родился в 1796 году, умер в 1831 1 году в Сибири. О нем в Дневнике Медокса.
53 Михаил Карлович Кюхельбекер — брат товарища Пушкина по лицею и поэта В.К., член тайных обществ; осужден в каторгу на 8 лет и отправлен в Сибирь, где умер в 1859 году.
54 Здесь пометка рукой Бенкендорфа: *Из сего заключение сделано об Одессе».
55 Князь Сергей Петрович Трубецкой — полковник, герой войны 1812 го​да, один из основателей тайных обществ, деятельный участник заговора и неудачный диктатор в день 14 декабря 1825 года; осужден на смертную казнь, сослан в каторгу вечно. За ним последовала в Сибирь его жена, урожденная Е.И. Лаваль. Родился в 1790 году, умер в 1860 году. Оставил Записки, опубликованные А.И. Герценом в Лондоне.
56 Петр Иванович Фаленберг — подполковник, член Южного общества, в заговоре участия не принимал; осужден в каторгу на 12 лет (выразил согласие в случае надобности, убить Александра Первого); жена его отказалась следоватьза ним в Сибирь и вышла в России замуж вторично. Родился в 1791 году, умер в 1873 году.
57 Владимир Федосеевич Раевский — кишиневский приятель Пушкина, ближайший помощник М.Ф. Орлова по революционной пропаганде в армии; член тайных обществ; арестован в 1822 году и просидел в крепо​стях до 1827 года, когда был сослан в Сибирь. Имел сельскохозяйственное обзаведение в селе Оловки близ Иркутска и дом б этом городе. Человек образованный, обладал поэтическим дарованием, был очень сдержан на допросах («Я судьбу мою сурову с терпеньем мраморным сносил»). Родил​ся в 1795 году, умер в Сибири в 1872 году.
58 Пометка Медокса, отсылающая к сохранившейся собственноручной записке жены декабриста А.П. Юшневского: «Роман Михайлович, кто Вам даст сию записочку — от того Вы узнаете все, что только любопытно Вам будет знать о нас. Он же Вас уверит, сколько мы Вас любим и как часто вспоминаем. Прощайте. Едет к Вам живая грамотка, расскажет все. Муж мой Вас обнимает, а я желаю всевозможного счастия. Любите нас и не сердитесь, ради Бога, на друзей Ваших. М. Юшневская». На подлинной записке Медокс приписал: «№ 1. Доставлена Фаленбергом, который просил генерал-губернатора Лавинского о свидании с Медоксом при проезде Иркутска, о чем Медокс был извещен через городничего».
59 Брат Е.П. Нарышкиной, П.П. Коновницын, — член Северного обще​ства, лишен чинов и дворянства и сослан солдатом в Семипалатинск. Родился в 1802 году, умер в 1830 году.
60 Вот текст этой записочки, сохранившейся в подлиннике: «Роман Михайлович, генерал позволил вам быть у меня. Итак, милости просим». Здесь же надпись Медокса: «№ 2. Прислана к Медоксу с кучером 12 марта поутру от Юшневской».
61 Фердинанд Богданович Вольф — штаб-лекарь при главной квартире 2-й армии, где действовали П.И. Пестель, А.П. Юшневский и другие; член Южного общества, но не активный участник заговора; осужден на каторгу вечно; образованный и талантливый врач, Вольф лечил поселен​ных вместе с ним товарищей по процессу, а также семьи местных начальников, по просьбе которых получил разрешение заниматься меди​цинской практикой; пользовался большим уважением всех знавших его; умер в 1854 году в Тобольске.
62 Иван Дмитриевич Якушкин — один из основателей тайных обществ; осужден на смертную казнь, но сослан в каторгу на 20 лет (за вызов убить Александра Первого); жена его, знаменитая красавица, урожденная А.В. Шереметева, хотела ехать к мужу в Сибирь, но сначала Якушкин сам отговаривал ее от этого, настаивая, чтобы она оставалась в России для воспитания их двух сыновей (один из них, Евгений Иванович, известный исследователь обычного права; его сыновья — известный пушкинист, Вячеслав Евгеньевич, и исследователь истории декабристов, Евгений Евгеньевич), а после, когда он согласился на приезд жены и даже страстно хотел этого, царь, действительно (в 1832 году), запретил это, несмотря на ходатайство В.А. Жуковского, по приведенному Медоксом формальному поводу. И.Д. Якушкин сыграл в Сибири большую просветительную роль. Его Записки — один из самых ценных документов к истории декабристов
63 Нарисованы знаки, относящиеся к членам тайного общества I и II cтепени.
64  Нарисованы соответствующие знаки членов тайного общества и Думы.
65 А.Г. Муравьеву очень любили все декабристы, называвшие ее ангелом-хранителем
66 Фраза в тексте — по-французски.
67 Сын фельдмаршала и главнокомандующего второй, Южной армией, где был сильно распространен заговор во главе с Пестелем и С. Муравьевым-Апостолом, Л.Х. Витгенштейн был привлечен к делу о заговоре 1825 года, но ради заслуг и высокого положения его отца оставлен без показания.
68 Любопытна осведомленность Медокса в этом вопросе. Александр Ми​хайлович Муравьев (родился в 1802 году, умер в 1853 году в Тобольске накануне получения там разрешения на выезд его из Сибири) — член Северного общества, был осужден в каторгу на 12 лет. По разным сокра​щениям он подлежал в ноябре 1832 года освобождению из каторжной тюрьмы и должен был выйти на поселение. Не желая расстаться с братом Никитой, просил у царя, как милости, разрешить ему остаться на каторге до выхода оттуда брата. Николай Первый имел жестокость приказать коменданту Петровского завода (9 марта 1833 года) генералу СР. Лепарскому «не минуемо подвергнуть» А. Муравьева, как добровольно отказавшегося от дарованной ему высочайшей милости, «всем тем правилам, коим подлежат находящиеся в Петровском заводе государственные пре​ступники». Из каторжной тюрьмы A.M. Муравьев вышел только вместе с братом Никитой в 1835 году.
69 Иван Александрович Анненков (родился в 1802 году, умер в 1878 году в Н. Новгороде) — член Южного общества, осужден в каторгу на 20 лет. В Сибирь к нему приехала француженка П. Гебль, с которой у него был роман до ссылки, и они поженились там. П.Е. Анненкова оставила инте​ресные Записки. Мать И.А. Анненкова была женщина очень богатая. Один из ее домов был в Москве на Петровке, на углу Кузнецкого моста, перейдя последний, если идти от Большого театра, антрепренером и директором которого был в конце XVIII и в начале XIX века М.Е. Медокс, дом которого был здесь же.
70 Братья Александр и Петр Петровичи Беляевы — члены тайных обще​ств, осуждены в каторгу на 12 лет; умерли: первый — в 1885 году, второй — в 1864 году в России. Александр Петрович оставил Записки. Оба сделались в Сибири людьми религиозными и консервативных полити​ческих убеждений.
71 Князь Александр Иванович Одоевский — талантливый поэт, друг поэтов — членов тайных обществ А.С. Грибоедова, А.А. Бестужева-Марлинского, К.Ф. Рылеева; родился в 1802 году, осужден в каторгу на 12 лет, в 1837 году послан солдатом на Кавказ, где и умер в 1839 году от малярии во время одного похода. Смерть его отметил стихотворением М.Ю. Лермонтов. Стихи Одоевского изданы много раз.
72 Х.М. Дружинин родился в 1808 году, Д.П. Таптыков родился в 1799 года. Все вспоминавшие о Таптыкове отзываются о нем очень хорошо.
73 Рассказ Медокса о П.И. Фаленберге верен. Фаленберг действительно наговорил сам на себя, надеясь, что «признание» облегчит его положение, и наговорил именно после того, как освобожденный А.Н. Раевский (брат жены декабриста М.Н. Волконской и друг Пушкина, тоже замешанный в деле декабристов, но освобожденный от суда), встретясь с ним на гауптвахте, сказал ему, что Николай прощает тех, кто приносит покаяние. Фаленберг оставил Записки.
74 В тексте пометка Медокса, отсылающая к списку книг, названия которых выписаны Юшневским карандашом по-французски. В этом списке: «История завоевания норманнами [Англии]» Тьерри, 4 тома; «Исто​рия конституции Великобритании» Галлама, 4 тома; «История Велико​британии» Лингарда, 10 томов; «История Венецианской республики» Дарио, 8 томов; «История французов до 1789 г.» Сисмонди, 24 тома; «История итальянских республик в средние века» его же, 15 томов; «История Петра Великого» Сегюра, 2 тома; «Исторический ежегодник» Леснока; «Энциклопедический словарь»; «Юридические доказательства» Бентама; «Тактика законодательных собраний»; «Политические софиз​мы»; «Кодификация» Бентама; «Письма об истории Франции» Тьерри; «Лекции по истории» Гизо, 6 томов; «Собрание конституций старого и нового света», 6 томов; сочинения Дестюд де Траси, из них замечательны. Комментарий на «Дух законов» [Монтескье]» и «Идеология»; «Британ​ское обозрение»; «История бургундских герцогов» Баранта; «Резюме истории Франции» Бодена; «Лекции по литературе» Вильмена.
75 Лазарь Карно — французский государственный деятель и ученый (1753—1823), один из виднейших организаторов военной обороны Респуб​лики в эпоху Великой революции; был назван «организатором победы»; в 1795 году был вместе с Бонапартом членом Директории.
76 Александр Иванович Якубович — известный в 20-х годах дуэлист и бретер (он стрелялся с А.С. Грибоедовым, которому нарочно прострелил левую руку, чтобы лишить его удовольствия заниматься музыкой); проявил себя храбрецом во время кавказских войн; родился в 1792 году, умер в 1845 году в Сибири; в заговоре участия не принимал, но в день восстания 14 декабря 1825 года в Петербурге был все время на Сенатской площади, разъезжая между восставшими войсками и остававшимися в подчинении у Николая. Восставших заговорщиков убеждал держаться, так как царь трусит, а царю предлагал услуги по уговариванию мятежников сдаться. За вызов на цареубийство осужден к смертной казни, но сослан в каторгу вечно.
77 Единственный Катилина; Люций Сергий Каталина — римский госу​дарственный деятель, поднявший знамя вооруженного восстания за 60 лет до нашей эры.
78 В тексте пометка Медокса, отсылающая к собственноручной записке М.К. Юшневской: «Не засидитесь, пожалуйста, сделав Ваш визит, и приходите поранее к нам. Алек. Петр. Вас ожидать будет».
79 Ротмистр Вохин.
80 Интересно отметить одну подробность в этом наставлении Медокса правительству, свидетельствующую, во всяком случае, о каких-то сверх​тайных сношениях ссыльного солдата с Бенкендорфом: и в докладе Бенкендорфа царю от 4 декабря 1832 года, и в этом документе, посланном Медоксом из Иркутска весной 1833 года, почти в одинаковых выражениях изложен план пресечения дальнейшей переписки сосланных декабристов с участниками нового заговора в России.
81 Правитель канцелярии иркутского генерал-губернатора.
82 А.С. Лавинский был генерал-губернатором Восточной Сибири с 23 мар​та 1822 года до 6 декабря 1833 года.
83 Л.В. Дубельт — знакомый с некоторыми декабристами по службе при генерале Н.Н. Раевском (отец М.Н. Волконской); с 1830 года служил в корпусе жандармов, с 1839 года управляющий III отделением; сын его Михаил был женат на дочери Пушкина Наталии.
84 Каролина Карловна Кузьмина — свойственница Никиты Муравьева, приехавшая в Сибирь после смерти А.Г. Муравьевой и занимавшаяся воспитанием его дочери; до безумия влюбившаяся в Н.М. Муравьева, она требовала, чтобы он женился на ней.
85 Левашовы — родственники декабриста И.Д. Якушкина.
86 Чернышеву пришлось представлять царю специальный доклад об этом |Обнинском и на основании секретных сведений доказывать, что Обнинский хороший офицер и преданный царю слуга.
87  Аркадий Иванович Майборода — капитан Вятского полка; принят в тайное общество П.И. Пестелем, на которого в ноябре 1825 года послал донос; получил за это награды от правительства, но не выдержал явного презрения сослуживцев и застрелился на Кавказе.
88 Многоточие у Лесовского.
89  Надо только любить, чтобы дерзать (фр.).
90 Французская фраза «Да будет стыдно тому, кто думает об этом плохо» — девиз английского ордена Подвязки. Фраза должна выявить возлюбленной Медокса его желание иметь ее подвязку. См. такой же оборот в Дневнике по адресу В.М. Шаховской.
91  Она писала к своему любовнику Муханову. (Прим. Бенкендорфа.)
92 Известно, и за ней следили, и ничего не найдено; Волков сам искал. (Прим. Бенкендорфа.)
93 Я сам его видел и имел с ним дело. (Прим. Бенкендорфа.)
94  Не Мордвинов, а я ему позволил ходить по городу, но он начал врать, и я его выслал скорее в Москву, где он сам уверял, что может все узнать. Деньги я ему давал. (Прим. Бенкендорфа.)
95 Деньги ему давали, но в этом случае никакой в них надобности не было.(Прим. Бенкендорфа.)
96 Я ему обещал, когда он без позволения приехал в Петербург и здесь начал врать. (Прим. Бенкендорфа.)
97  Поручик В.Я. Мирович в 1764 году неудачно пытался освободить из крепости императора Иоанна Антоновича, чтобы посадить его на престол вместо Екатерины II, и был казнен.
98 Они ни в чем не нуждаются; сам Медокс сие показывал; и мне это ю по пересылке денег и вещей. (Прим. Бенкендорфа.)
99 В.Д. Соломирский — побочный сын знаменитого русского дипломата Д.П. Татищева от связи его с красавицей Н.А. Колтовской. В 1827 году Соломирский посещал салон своей тетки княгини Е.П. Урусовой, посто​янным гостем которой бывал в то время Пушкин.Соломирский приревновал поэта к своей двоюродной сестре, в которую был влюблен, и вызвал Пушкина на дуэль. Секундантом поэта был Павел Александрович Муханов (брат декабриста, о котором много говорится в Дневнике и доносах Медокса), благодаря стараниям которого и С.А. Со​болевского дуэль не состоялась.Противники помирились, и Пушкин был потом с Соломирским на «ты». Поэт подарил ему сочинения Байрона с дружественной надписью. Соло​мирский был человек образованный, интересовался литературой, сам писал стихи.В 1831—1835 годах он был по командировке в Сибири, был вместе с бароном П.Л. Шиллингом фон Канштадтом на русско-китайской грани​це, исследовал положение монголо-бурятского духовенства и составил доклад об этом, а также о русско-китайской торговле
100 Закончился первый листок рукописи.
101 Закончился второй листок рукописи.
102 Закончился третий листок рукописи.
103 Стихи Анакреона приведены в Дневнике в английском переводе Томаса Мура.
104 Закончился четвертый листок рукописи.
105 Декабрист Владимир Федосеевич Раевский (1795—1872), которого Медокс старался запутать в свою интригу. Медокс втерся в дом сестер Раевского, в Европейской России, разыгрывал роль влюбленного в млад​шую из них — Марию, которой писал в стиле этого Дневника. Раевский женился в Сибири (1829 год) на крещеной бурятке, с которой имел трех сыновей и трех дочерей. В описываемое время он имел дом в Иркутске и хозяйство в селе Олонки близ Иркутска. Официальное местожительство Раевского — по ссылке — было в Олонках.
106 Закончился пятый листок, который на обороте исписан только наполовину и имеет вторую половину чистой с обеих сторон. Дальше следует тетрадка в два двойных листа, исписанных со всех сторон с нумерацией б, 7, 8, 9. Оборотные стороны всех листов Дневника не нумерованы.
107 История итальянской литературы» П.Л. Женгенэ в девяти томах.
108 В тексте по-французски.
109 Дальше — тетрадка Дневника из трех двойных листков с нумерацией 10, 11, 12, 13, 14, 15, исписанных со всех сторон.
110 Купцы в Иркутске, друзья А.Н. Муравьева и других декабристов.
111  Двустишие из Анакреона в английском переводе Томаса Мура. Медокс приводит вторую половину четырехстишия, которое начинается так: «Купидон, проникши в твою грудь, пробудил странное, смешанное чувство, которое...».
112 Голова мужчины, тело женщины и сердце ангела.
113 П.И. Иванов был начальником адмиралтейства в Иркутске; он вскоре после этого умер; жена его была замечательная красавица.
114 Мария Казимировна Юшневская — жена декабриста А.П. Юшневского, одного из главарей Южного общества. В одном из своих доносов и здесь в Дневнике Медокс говорит, что имел с нею «интригу», то есть связь, о чем говорится, с его слов, и в одном из «всеподданнейших» докладов А.Х. Бенкендорфа.
115  Средины нет: Гименей со своими цепями — либо величайшее из зол, либо величайшее из благ (Вольтер).
116  Само собою разумеется (фр.)
117  Стоит ли сохранить жизнь, в которой для меня осталось лишь чувство i гибели (фр.).
118 Игра слов. Имеется в виду название английского ордена Подвязки, девиз которого: «Да будет стыдно тому, кто думает об этом плохо».
119  Слуга А.Н. Муравьева; он и после состоял в переписке с Медоксом, сообщая ему новости о доме Муравьевых и прося у него денег.
120 Жизнь Лоренцо Медичи. Ливерпуль, 1795 г. Сочинение английского историка Вильяма Роско (1753—1831).
121 Иркутская повивальная бабка Петрова, о которой Модокс доносил в Петербургr, что она является посредницей в сношениях сосланных декабистов с их родными в России
122 Дальше — тетрадка в два двойных листка с нумерацией 20, 21, 22, 23, исписанных сплошь.
123 Стихи Анакреона в английском переводе Т. Мура.
124 Стихи Байрона во французском переводе, как и все цитаты из Байрона.
125 Дальше — двойной листок 24—25, причем верхушка 24-го (приблизи​тельно /в) срезана и нумерация проставлена по отрезу, а оборот этого полулистка — чистый. 25-й заполнен с обеих сторон.
126 Первая скрипка, вторая скрипка.
127 Андрей Андреевич Жандр — театральный деятель Александровской и Николаевской эпохи, друг Грибоедова. Евгения Ивановна Колосова — известная танцовщица, мать известной драматической артистки.
128 Дальше — двойной листок 26—27, исписанный со всех сторон.
129 Герой романа Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или Воспитание».
130 Нет; верно, по знанию сердца человеческого. (Прим. Медокса).
131 Тому, что я вижу себя здесь (фр.).
132 Дальше — два двойных листка, исписанных сплошь, с нумерацией 28, 20, 30, 31.
133 Место тюремного заключения декабристов до перевода их в Петровский завод.
134 О картинке, в раму которой якобы были вклеены письма, есть в доносе Медокса.
135 В то время дамы нюхали табак.
136 Ходячая мораль убивает подлинную (фр.).
137 Жизнь и папство Льва X». Сочинение английского историка Вильяма Роско (Ливерпуль, 1805 год).
138  Дальше — два двойных листка с нумерацией 32, 33, 34, 35; исписаны сплошь, но имеют много тщательно зачеркнутых строк.
139 Воспоминания» Л.А. Бурьенна, секретаря Наполеона.
140  Хрупкое воспоминание о прочной дружбе (фр).
141 Незабудка.
142 М.К. Юшневской было в то время 40 лет, мужу ее — 44 года. Мужа она любила сильно и еще до отправления его на каторгу просила разре​шить ей следовать за ним в Сибирь.
143 Фраза эта приписана позже другими чернилами и относится к мнению М.К. Юшневской о предмете любви Медокса.
144 Здесь выписка в полторы страницы из «Воспоминаний» Бурьенна о Наполеоне. Полстраницы выписки занимают оборот листка 35, затем следует тетрадка в два двойных листка с нумерацией 36, 37, 38, 39, исписанных сплошь; из них первая страница листка 36 — продолжение выписки из Бурьенна.В выписке идет речь об одном из сподвижников Наполеона, когда он был главнокомандующим республиканской армией в Египте, генерале Бертье, который влюбился в одну итальянку настолько, что разлука с нею грозила Бертье смертью.Наполеон, не желая допустить Бертье до гибели, устроил ему команди​ровку в Европу. По словам Бурьенна, поклонение Бертье предмету своей страсти (автор воспоминаний застал его однажды на коленях перед портретом своей возлюбленной в таком экстазе, что генерал не сразу пришел в себя и долго не мог понять, что от него хотят) вызывало насмешки друзей и товарищей. Однако перед самым отъездом влюблен​ного генерала в Европу из боровшихся в груди Бертье чувств — любовь к даме и преданность Бонапарту —- победило второе, и он вернулся к армии.
145 Это слово вписано другими чернилами, позднее.
146 Тот самый ящик, который Мед оке вскрывал, чтоб сообщить Бенкен​дорфу содержание якобы запрятанных в нем писем декабристов.
147 П.А. Муханов — декабрист, жених В.М. Шаховской.
148 Моей любимой и прелестной Вариньке (фр.).
149 Дальше — тетрадка из трех двойных листков с нумерацией 40, 41, 42, 43, 44, 45; листки 40, 41 исписаны сплошь, имеют несколько тщательно зачеркнутых строк; листки 42, 43 исписаны сплошь; листки 44, 45 (вторые половинки листков 40, 41) имеют такой вид: 44-й исписан до половины, пторая — нижняя — половина его отрезана и по оставшемуся краю видны отдельные буквы записи; оборот заполнен записью от 3 марта, первый абзац которой (см. дальше) перечеркнут двумя линиями крестообразно, а второй отрезан; листок 45, верхняя треть которого срезана, имеет на лицевой стороне запись от 28 февраля, а на обороте продолжение се.
150 Сестра Медокса.
151 После слова «двора» тщательно зачеркнуто четыре строки.
152 Морем называют в Сибири озеро Байкал.
153 Цитата по-французски.
154 Цитата из Бурьенна по-французски.
155 Детское искажение французского имени Шаховской — Вагbе.
156 Выше — о романе Медокса с Марией Федосеевной Раевской и его письмо к ней.
157 Барон П.Л. Шиллинг фон Канштадт — о его шпионской роли в доме А.Н. Муравьева и взаимоотношениях его с Медоксом уже говорилось.
158 Дальше — тетрадка из двух двойных листов с нумерацией 46, 47, 48, 49, исписанных сплошь, кроме оборота листка 49, на котором сверху кончается запись от 8 марта.
159 Само собою разумеется (фр.).
160 Из «Дон Жуана», песнь Ш, строфа 3-я. Здесь после слова «любовь» Медокс добавил от себя, однако не отметив этого: «И похожа на перчатку, годную на всякую руку».
161 Обе цитаты по-французски. Сочинения Байрона во французском пере​воде Пишо вышли в десяти томах в 1819-1821 годах и выдержали до 1830 года семь изданий.
162 Философ и богослов XII века, оскопленный родственниками своей возлюбленной Элоизы, после того как она родила от него сына.
163 Дальше — тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 50, 51, 52, 53?  исписанных сплошь.
164 «Сорок вопросов для души».
165 Цитата по-французски.
166 Знаменитый ученый в области естествознания (1707—1788).
167 Дальше — тетрадка из листков с нумерацией 54, 55, 56, 57; листки 54 и 57 исписаны сплошь, листок 55 — так же; листок 56 исписан на обороте, а лицевая сторона его занята: внизу — вставкой к обороту листка 55, где приводится цитата из Байрона.
168 Цитата по-французски; вставлена в текст позже.
169 Цитата по-французски.
170 Фраза по-французски.
171 Фраза по-английски.
172 Дальше — тетрадка из двух двойных листов, нумерованных цифрами 58, 59, 60, 61, исписанных сплошь.
173 Мизерная.
174 Подозрительна эта уверенность Медокса в том, что А.Н. Муравьев останется в Иркутске. Так оно и случилось: вскоре он из городничих был назначен председателем Иркутского губернского правления. Ботово — имение Муравьева в Европейской России.
175 Фраза по-французски.
176 Дальше — тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 62, 63, 64, 65, исписанных сплошь, кроме листка 63, нижняя лицевая половина которого чиста.
177 Любовь руководит им (фр.).
178 Стихи по-французски. Речь идет о боге любви — Купидоне, сыне Венеры.
179  Дальше тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 66, 67, 68, 69 исписанных сплошь; есть много зачеркнутых строк.
180 Стихи по-французски.
181 Валентин Михайлович Шаховской — брат Прасковьи Михайловны Муравьевой, женатый на сестре П.А. Муханова.
182 Она после смерти своей сестры Прасковьи Михайловны (1835 год) была ( (с 1841 года) замужем за А.Н. Муравьевым.
183 Фраза по-французски, как и несколько выше фраза в скобках.
184 Дальше — два листка с нумерацией 70, 71, исписанные с четырех сторон. Ими кончаются апрельские записи.
185 Французская любезность.
186 Красное словцо.
187 Андрей Николаевич Муравьев (1806—1874) — брат Александра Николае​вича, писатель по церковным вопросам и деятель по духовному ведомству. На него Пушкин написал эпиграмму («Лук звенит, стрела трепещет», 1827 год).
188 Дальше — листки 72, 73, 74 (от него оторвана вторая половина, но остались следы записей), 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84 с записями от 10 до 31 мая. Листки с записями от 2 до 9 мая имеют нумерацию 85, 86, 87. Л переставляю их на свое место. Неправильная их нумерация, как отмечено выше, объясняется тем, что Медокс перенумеровал листки позднее их написания, в один прием, а так как они писались отдельными группами, то он и перепутал последние. Листки с нумерацией 88 (от него оторван листок 85) и 89 (он оторван от другого) отсутствуют. Итак, дальше следует исписанный с двух сторон листок 85, от которого оторван листок 88.
189 Фраза по-французски.
190 Шотландский батист.
191 Дальше — листки 86, 87, исписанные с четырех сторон.
192 Речь идет о польском восстании в ноябре 1830 года и об июльском перевороте 1830 года во Франции.
193 Дальше — листки 72, 73, исписанные со всех сторон.
194 Иркутский приятель сосланных декабристов, отец известного врача и писателя Н.А. Белоголового, учившегося впоследствии у А.П. Юшневского и других декабристов по выходе их на поселение; был одним из посредников между декабристами в Сибири и их родственниками в Европейской России, получая на свое имя письма и журналы для них в обход жандармской цензуры.
195 А.А. Закревский — тогда министр внутренних дел. Переписка велась по вопросу о переходе А.Н. Муравьева на службу ближе к Европейской России. Любопытна здесь проявленная Медоксом поразительная осведом​ленность его о дальнейших предположениях высшей власти относительно служебной карьеры А.Н. Муравьева.
196 Дальше — листок 74, от которого оторвана вторая его половина со следами записи.
197 Стихи из оды Анакреона в переводе Томаса Мура; в рукописи по-английски, с небольшими описками.
198 Дальше — тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 75, 76, 77, 78, исписанных со всех сторон.
199 Дальше — тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 79, 80, 81, 82.
200 Дальше — листки с нумерацией 83, 84, исписанные кругом.
201 Дальше — листок с номером 90, исписанный с двух сторон.
202 Фраза по-французски.
203 В.Ф. Раевский был, однако, человеком отличных дарований и хоро​шего образования.
204 Дальше  — листок с номером 91, на котором запись доведена до половины лицевой стороны, остальная половина и весь оборот чисты.
205 Фраза по-французски.Дальше тетрадка с нумерацией 92, 93, 94, 95, исписанная со всех сторон.
206 Дальше — листки с нумерацией 96, 97, 98, 99, исписанные со всех сторон.
207 Иркутский гражданский губернатор Иван Богданович Цейдлер.
208 Вальсируя в большой зале, сделала сряду 30 туров. (Прим, Р. Медокса.)
209 Род Муравьевых дал России многих государственных и общественных деятелей. В связи с заговором декабристов пострадало восемь Муравьевых кроме их родственников: Сергей Иванович Муравьев-Апостол — повешен, брат его Ипполит — застрелился после разгрома восставшего Чернигов​ского полка, их брат Матвей был в ссылке 30 лет, Артамон, Никита и Александр Муравьевы были в ссылке до смерти, Александр Николаевич Муравьев был в Сибири на службе в качестве ссыльного несколько лет, его брат Михаил отделался легким арестом.
210 А.Н. Муравьев был в ссылке в Верхнеудинске с 1826 по 1828 год.
211 Дальше — группа листков с нумерацией 100, 101, 102, 103, исписан​ных сплошь.
212 Великий народ.
213 Потом Медокс включил эту историю в свой провокационный донос на декабристов.
214 Дальше — тетрадка из восьми страниц на листках 104, 105, 106, 107. Оборот последнего исписан на одну четверть.
215 Н.П. Репин был отличный рисовальщик; сохранились его рисунки, относящиеся к истории пребывания декабристов в Сибири. «Петровский костюм» — костюм декабриста в Петровской каторжной тюрьме.
216 Все это «занимательное» Медокс изложил в доносе на декабристов.
217 Дальше — тетрадка с нумерацией 108, 109, 110, 111 исписана сплошь.
218 Дальше — тетрадка из двух двойных листков с нумерацией 112—115 и 113 и 114, но листок 114 оторван, а переходящий на листок 115 конец фразы, относящейся к записи между 19 и 23 августа, не имеет начала.
219 «Воспоминания аптекаря об испанской войне» (фр.).
220 Счастливец (фр.).
221 Дальше следовал листок 114, оторванный от листка 113.
222 Имеется в виду К.П. Ле-Дантю, прибывшая в это время в Иркутск и 16 сентября 1831 года обвенчавшаяся с декабристом В.П. Ивашевым.
223 Д.П. Таптыков — член Оренбургского тайного общества, пострадавший от провокации Ил. Завалишина, брата декабриста.
224 Дальше — тетрадка из листков с нумерацией 117—120 и 118, 119, исписанных со всех сторон.
225 Варвара Ивановна Ланская — жена С.С. Ланского, друга А.Н. Муравь​ева и товарища его по масонству. Ланского Медокс называет в одном из своих доносов как человека, вокруг которого собираются друзья декабристов.
226 Н.Н. Муравьев — основатель известной Школы колонновожатых, в которой учились очень многие будущие декабристы. В числе преподава​телей этой школы были Александр Николаевич Муравьев и его брат Михаил Николаевич, один из основателей тайных обществ, отошедший от заговора задолго до 1825 года и впоследствии сделавший большую административную карьеру. Школа колонновожатых является тем учеб​ным учреждением, из которого впоследствии была образована Академия Генерального штаба.
227 Дальше — тетрадка с нумерацией 121,122,123,124; листки исписаны сплошь.
228 «Домашняя медецина Бюшена, том IV».
229 Дальше — тетрадка из двух двойных листков: 125—128 и 126—127, исписанных со всех сторон.
230  И походит на пришивание флера к маске. (Прим. Р. Медокса.)
231 Добрый малый (фр.).
232 На этом обрывается сохранившаяся часть Дневника Медокса за время его пребывания в доме А.Н. Муравьева. Другие записи его о событиях и людях, которым посвящен этот Дневник, — в доносах его на декабристов.

0


Вы здесь » Декабристы » Статьи, исследования, мнения. » С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.