Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Статьи, исследования, мнения. » С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.


С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.

Сообщений 1 страница 10 из 17

1

Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.

C.Я. Штрайх

ПРЕДИСЛОВИЕ С.Я. ШТРАЙХА К ИЗДАНИЮ 1929 ГОДА

Свыше полувека судьба Романа Медокса представляла загадку для русских историков. При Александре Первом он был заточен в Шлиссельбургскую крепость и просидел там безвыходно четырнадцать лет как опасный государственный преступник. Известно было, что в 1812 году Медокс, вырядившись блестящим свитским офицером, вился с подложным царским повелением на Кавказ, собирал там среди горских народов ополчение для борьбы Наполеоном и получил по фальшивым ордерам крупные деньги из разных отделений государственного казначейства. Освобожденный Николаем Первым в 1828 году из крепости, он недолго пробыл на воле, вскоре был снова заточен в Шлиссельбургскую крепость и на этот раз просидел там целых двадцать два года.

В одном месте своего Дневника Медокс говорит, что он подобно гомерову Юпитеру хотел двумя шагами достигнуть края вселенной, но очутился на одной из самых низших ступеней человечества. Два раза Медокс пытался сделать карьеру крупными авантюрами, и оба раза сорвалось: юпитеровы шаги привели его в крепость на тридцать шесть лет. Только смерть Николая Павловича освободила Медокса из каменного мешка, но уже там он был тогда на краю могилы и через три года после выхода из крепости умер, оставив неразъясненной загадку своего вторичного заключения.

Уходя в могилу, старый авантюрист позаботился еще о том, чтобы имя его было окружено легендою. За полгода до смерти Медокс опубликовал в специальном историческом сборнике записку о своих кавказских похождениях, выставляя себя в этой записке плутарховым героем, последователем Минина и Пожарского и Орлеанской девы. Ни словом не обмолвился он здесь о том, что делал на свободе с 1827 по 1834 год и за что был посажен в крепость при Николае Первом.

Только двадцать лет спустя стали появляться в русских исторических журналах сведения о Медоксе, нисколько, однако, не способствовавшие разъяснению его судьбы после восстания декабристов в 1825 году и не дававшие даже намека на то, что судьба эта была тесно связана с историей декабристов после их ссылки в Сибирь. Мало того: один из родственников Медокса, исходя из своих фамильных интересов, всячески старался осложнить за​гадку и, пользуясь письмом самого авантюриста, пытался, по поводу рассказа об его сношениях в 30-х годах с жандармским ведомством, создать легенду о том, что вто​ричное заточение Медокса в крепость вызвано было бояз​нью правительства Николая Первого, что он сбежит в Европу и опубликует там какие-то важные разоблачения.

Так и вошел Роман Медокс в энциклопедические словари с ореолом неразгаданной тайны. Трудно было догадаться, что таинственная связь Медокса с III отде​лением в начале 30-х годов обусловливалась ловко за​думанной провокацией, которая одно время грозила ухудшить положение сосланных в Сибирь декабристов и причинила много неприятностей их семьям в России.

Ничего нового не дали для разъяснения загадки Медокса ставшие после революции 1917 года доступ​ными для исследователей дела декабристов и другие документы, сохранившиеся в разных правительствен​ных архивах. Только благодаря случайно попавшейся мне пачке бумаг я имел возможность раскрыть тайну второго, двадцатидвухлетнего заточения Медокса.

Хотя вся изложенная в этой книге история очень ярка и красочна, хотя она полна захватывающей интриги и драматизма, мне не пришлось прибегать к фантазии ни в один из моментов продолжительного и сложного труда. Достаточно было выбрать из многочисленных документов наиболее сочные эпизоды, достаточно было систематизи​ровать весь материал и извлечь из него самые интригу​ющие отрывки, чтобы получилась книга, которая чита​ется как злободневный кинематографический роман.

Сама собою, без специальных стараний автора этих строк, перед читателем вырисовывается картина нравов той среды, которая на развалинах тайных обществ правила Россией в первое десятилетие царствования Николая Павловича, и выясняется обстановка, которую создавала эта среда для побежденных ею заговорщиков, хотевших освободить народ от рабства политического и социального, проходит на экране цветистая фигура самозванца, задумавшего на фоне этой эпохи и обстановки вывести грандиозную провокацию.

Появившиеся в печати — отечественной и зарубеж​ной — многочисленные отзывы о моей работе отмечали чрезвычайную занимательность включенного в книгу материала, который в настоящем издании пополнен новыми письмами и записками Медокса, а также очень интересным в историко-литературном и бытовом отно​шении Дневником его.

Занимательность повести о похождениях Медокса объ​ясняется живым изложением ее: во всей книге рассказ ведется от имени самого героя. Теперь еще больше, чем в указанной выше работе, я ограничил свою роль группи​ровкой и систематизацией собственных писаний Медокса, обладавшего хорошим литературным слогом и большой начитанностью. К тому же писания Медокса исполнены того пафоса лжи, о котором говорит Гоголь в своем указа​нии актерам, как играть Хлестакова: «Он сам забывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит».

Кроме своего историко-литературного и бытового значения в качестве документов для характеристики эпохи хлестаковщины собранный мною материал инте​ресен также для истории пребывания декабристов на каторге и для истории отношения правительства Нико​лая Первого к побежденным в 1825 году заговорщикам, даже тени которых боялся могущественный император. Из вновь публикуемых здесь документов особенно интересны списки книг, читавшихся декабристами в Петровском заводе.

Надо еще отметить значение собранных здесь доку​ментов для истории русского общественного движе​ния — ими выявляются источники русской политиче​ской провокации. Переписка Медокса с шефом жандар​мов А.Х. Бенкендорфом дает возможность видеть корни Азефовщины в медоксовой авантюре: уже в 30-х годах прошлого столетия царское правительство нащупывало почву для создания кадра агентов-провокаторов.

Вообще же все вновь включенные в настоящую работу материалы, с одной стороны, еще более рельефно, чем прежде, выявляют провокационный характер авантюры Медоксл среди декабристов, с другой стороны, отчетливо вскрывают готовность правительства Николая Первого поддержать этого авантюриста в целях окончательного ущемления побежденных заговорщиков.

Ввиду содержания этой книги нет надобности давать общую характеристику Медокса — она сама вырисовывается в его писаниях.

Но мне все-таки кажется интересным подчеркнуть здесь особенности в характере Медокса, роднящие его с гениальнейшим авантюристом всех времен — Казановой. Как и этот крупный международный шарлатан, Медокс был наделен от природы весьма щедро, и подобно Казанове он мог обращать свои дарования только на авантюры. И если бесконечно далеко Медоксу до бессмертия Казановы, то, может быть, только потому, что волею судеб ему приходилось действовать в XIX веке, который не был так благоприятен для грандиозных авантюр, как XVIII век, когда жил и действовал Казанова.

Подобно своему духовному предку, наш герой также происходил из театральной семьи, унаследовав от отца способность к перевоплощениям — моральным и физи​ческим. Подобно Казанове, Медокс в совершенстве знал главные европейские языки, был хорошо начитан, умел разбираться в серьезных научных вопросах; как этот прославленный обольститель, он был привлекателен для женщин, причем в отношении к ним у него преобладало начало эротическое, отличавшее также отношения Ка​зановы к женщинам.

Но главной страстью для Медокса — что особенно роднит его с Казановой — была безудержная страсть игрока, у которого всегда про запас имеется колода крап​леных карт. И подобно Казанове он стал авантюристом не из нужды, а по врожденному темпераменту, всю жизнь не умея, при всех своих блестящих данных, заняться чем-нибудь положительным, чем-нибудь серьезным, ибо, как говорил о себе сам Казанова, разумный образ жизни был противен натуре Медокса, ибо, как и для Казановы, для Медокса являлось отправлением организма — шар​латанить, ослеплять, одурачивать и водить за нос.

По условиям времени и обстановки Роман Медокс разменялся на мелочи, но размах и замыслы были у него большие, дающие ему право на включение в гале​рею крупных авантюристов.

ПОТОМОК ФИНИКИЙСКОГО ПЛЕМЕНИ

«Чрез сие объявляется, что славной Аглинской Эк​вилибрист Меккол Медокс 15 числа сего октября месяца на театре, что при деревянном зимнем доме, искусство свое показывать будет, к чему всех охотников почтен​нейше приглашает». Это объявление было напечатано в № 81 «Санкт-Петербургских Ведомостей» от 9 октября 1767 года. А через 120 лет внук Медокса, старавшийся доказать древнее и благородное происхождение своего рода, писал: «Фамилия Медокс, вероятно, происходит от древнефиникийских племен, живших в нынешнем Закавказье... Михаил Георгиевич Медокс родился в Англии 14 мая 1747 года. Будучи профессором матема​тики Оксфордского университета, в 1766 году прибыл в Россию и через посредство английского посланника милорда Макартнея был представлен графу Н.И. Пани​ну и определен преподавателем физики и математики к наследнику великому князю Павлу Петровичу, по окончании образования которого, около 1775 года, сде​лался учредителем и владельцем московских театров».

Несмотря на всю решительность заявления внука М.Г. Медокса о том, что последний был в 19 лет про​фессором знаменитого английского университета и на​столько признанным ученым, что Екатерина II вместо отказавшегося от ее предложения великого француз​ского математика Даламбера пригласила Медокса пре​подавателем к наследнику престола, — этому заявле​нию верить не приходится.

Правдоподобнее предположение о том, что М.Г. Ме​докс успешно продолжал в течение ряда лет в Петер​бурге, а затем и в Москве свою славную деятельность эквилибриста. Во всяком случае, в № 15 «Московских Ведомостей» от 19 февраля 1776 года появилось такое объявление: «Показывающий московской благоприятельствующей публике до сего времени любопытства достойные! механические и физические представления англичанин г. Маддокс; во-первых, за долг почитая принести спою всенижайшую благодарность всем удо​стоившим его своим смотрением представляемых им .чабан и с надлежащим почтением имеет донести, что оные по окончании сего месяца более показываемы не будут; а дабы не лишить удовольствия желающих в последний раз видеть, через сие с надлежащим почте​нием просит и приглашает».

Конечно, оба приведенные здесь объявления упраз​дняют легенду об оксфордской профессуре родоначаль​ника русских Медоксов, хотя, как допускает О.Э. Ча​янова в своем интересном и обстоятельном исследовании о деятельности М.Г. Медокса как учредителя и много​летнего директора московского Большого театра, это не исключает возможности того, чтобы он в качестве пре​восходного механика был приглашен ко двору показать Павлу Петровичу свое искусство и давал ему разъясне​ния по этой части.

Что касается «древнефиникийского, закавказского» происхождения Медокса, то старая Москва была на этот счет иного мнения, чем внук ее популярного антрепре​нера. Мемуаристы начала XIX века, люди, знавшие М.Г. Медокса лично или по рассказам отцов, — от Е.П. Яньковой (знаменитые «Рассказы бабушки», из​данные Д. Благово в 1885 г.) до Ф.Ф. Вигеля (его за​писки переизданы мною в 1928 году), — называют его английским жидом. И спустя много лет после прекра​щения антрепризы М.Г. Медокса, глава жандармского ведомства в циркуляре, разосланном по всей России, о поимке скрывшегося P.M. Медокса называет последне​го «сыном бывшего содержателя московского театра, английского жида».

Правда, Роман Медокс в своем письме к тому же шефу жандармов с предложением своих услуг в качестве разоблачителя нового, им самим выдуманного, заговора декабристов опровергает версию о своем еврейском про​исхождении и предлагает жандармам удостовериться в Москве, «сколь ложны справки циркуляра, будто по​койный отец - - английский жид; отец так прозван актерами, ибо достоинства всегда возбуждают зависть». Л спустя десять лет, в письме к брату из Шлиссельбур​ге кой крепости, он объясняет распространение Бенкен​дорфом ложных сведений о еврейском происхождении Медоксов боязнью шефа жандармов держать англича​нина в крепости.

Но если не выяснен вопрос о том, был ли М.Г. Медокс чистокровным англичанином или происходил от анг​лийских евреев, то вполне установлено, что от эквилиб​ристики он перешел к механическим и физическим представлениям, проявив в этой области большое ис​кусство 1, а своей последующей тридцатилетней антреп​ренерской деятельностью заслужил почетное имя в ис​тории русской культуры. Его театральное дело, по сло​вам исследователя, «воистину явилось тем горнилом, из которого родилось национальное русское театральное искусство».

Что касается его сыновей, которых у московского антрепренера было трое, то об одном из них — адъю​танте генерала Вельяминова — А.П. Ермолов писал в 1822 году А.А. Закревскому, что это — «величайшая дрянь». Несущественно, к какому из двух находивших​ся тогда в военной службе сыновей М.Г. Медокса отно​сится это определение знаменитого боевого генерала, но третий его сын, герой нашей повести, Роман Михайло​вич, гораздо больше привлекал внимание своих совре​менников и оставил по себе яркий след в истории русского быта первой половины XIX века.

МИНИН—ПОЖАРСКИЙ И ЖАННА д'АРК

Первое выступление Романа Медокса на обществен​ном поприще относится к 1812 году — к моменту на​ивысшего напряжения сил русского народа в борьбе с нашествием Наполеона. Невозможно установить с точ​ностью, сколько лет было P.M. Медоксу в то время: сам он несколько раз заявлял, что родился в 1795 году, племянник его утверждал, что дядя родился 18 июля 1789 года, но правдоподобнее всех других дата жандар​мов, считавших, что Роман Медокс родился в 1793 году. Получив хорошее и разностороннее образование в доме своего отца, P.M. Медокс вступил в военную службу и при своих недюжинных способностях мог сделать хо​рошую карьеру. Но, унаследовав отцовский размах и стремление ко всему внешнему и блестящему, его склон​ность к чудесным превращениям и переодеваниям, P.M. Медокс всю свою предприимчивость умел обра​щать только на авантюры уголовного характера.

КРАТКАЯ ЗАПИСКА МОЕГО ПРОЕКТА СОСТАВИТЬ

КАВКАЗСКО-ГОРСКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ ПРОТИВ ФРАНЦУЗОВ

В 1812 ГОДУ

В те дни, как Россия, зрев пламенем объятую Москву, мечтала снова пасть рабою пред другим Батыем, я, семнадцати лет от роду, в пылу юности рвался на ее защиту, быв корнетом по кавалерии, и по ходатайству лейб-медика Виллие — при атамане донских казаков графе Платове. Не излишне сказать, что я, сын доброго англичанина, от детства питался ненавистию к Бона​парту, а от многого чтения, при романическом вообра​жении, дышал духом плутарховых героев. Когда же Москва, моя родина, обратилась в груды пепла и ее окрестности усеялись смердящими трупами людепй, то во мне родилось какое-то презрение и к жизни, и к смерти. В бранном жару, я ощутил в себе силы сделать б о л е е в о з м о ж н о г о в с т р о ю; объятый хаосом отважнейших предприятий, кои, смею сказать, ободрил сам монарх, вызывав подражателей Пожарскому, Палицыну и Минину, я, без малейшей мысли самохранения, вздумал составить конное и пешее ополчение: конное — из казаков кубанских, моздоцких, волжских, гребенских и терецких. А так как они, обще с регулярными поисками, защищают Кавказскую линию, то, дабы их уменьшение не ободрило хищных горцев к вящшим набегам, я предполагал набрать Его Величеству л е й б-к а в к а з с к о-г о р с к у ю с о т н ю из заграничных владетельных князей, которые, отправленные вместе с помянутыми казаками о главную армию, служили бы заложниками к обузданию их родственников2 . Потом я хотел ехать в Стародубовские старообрядческие слободы (Черниговской губернии), вы​звать там охотников для пехоты и, с ними присоединясь к коннице, идти на поле брани3 .

Вот в таком-то смысле я написал себе инструкцию, будто бы данную мне по высочайшему повелению правив​шим должностию военного министра князем Горчаковым, с предоставлением власти действовать по совету командующего на Кавказской линии, не спрашивая раз​решения по дальности расстояния.

По прибытии в Георгиевск я переменил эти предна​чертания. Начав с лейб-сотни, я спешно склонил в службу его величества многих весьма знатных особ, а именно: султана Арслан-Гирея (родного племянника последнего крымского хана Шагин-Гирея, потомка Чингисхана), князя Расламбека, князя Албуриаджио, князя Бекича и прочих, с их узденями, то есть дворянами4 .

Вслед за ними горцы съезжались ко мне толпами, явили возможность составить целое кавказско-гор​ское ополчение, что я и предпринял немедленно. Для совещания я пригласил к командующему на Кавказской линии генерал-лейтенанту Портнягину тамошнего гражданского губернатора Брискорна и губернского про​курора Озерского: они все трое подписали «Запись совета о составлении кавказско-горского ополчения».

Здесь за краткостию нельзя да и не нужно распрост​раняться о всех средствах достижения сей цели; один случай достаточно покажет путь действия, неоскорби​тельного величию Российской империи. Лазутчики, мною в горы посланные для расхваливания богатых добыч в войне с французами, хотя и произвели возбуждение, но желанных последствий не оказывалось по причине рас​сеянности аулов (деревень; там нет ни одного города, нет прочных сообщений).

Приметив это и узнав, что закубанцы очень нужда​ются солью, я от своего имени послал к их князю Айтек-Мисоусту двести пудов оной для раздачи неимущим. Народ, в свирепую зиму бедствовавший, собравшись за солью и подстрекнутый задаренными, вдруг взволновался идти служить России, так что князь Айтек-Мисоуст был принужден сам выехать и обещаться договариваться о том со мною, что он и сделал. Мы виделись на границе, в Усть-Лабе. Он имеет пятнадцать тысяч конницы и дать две тысячи вершников; но я был задержан до окончания переговоров. Во всех же городах можно было наврать от пятнадцати до двадцати тысяч человек.

Всем известно, сколь чудесно храбры обитатели подошв хребта Кавказского и сколь в войне полезны их легкие стаи всадников; но не бывший в том краю не может вообразить того зрелища, какое представляли мною собранные витязи в их блестящих кольчугах и полном азиатском вооружении.

Надобно сказать, что это ополчение было предприня​то а декабре 1812 года, когда вспять гонимые французы уже с проходили границы России, и что я весьма разумел негодность оного в бытность неприятеля внутри России; ибо в подобных случаях чужие вспомогательные войска не помогают, а грабят и по возможности завоевывают. Сей урок твердят летописи почти всех государств, да и в своих мы читаем, что шведы, Шуйским на помощь против поляков безрассудно призванные, разорили Новгородскую область и потом на Столбовском миру принудили к уступке земель.

Да позволится на мгновение отступить, чтоб вспом​нить великое деяние Минина, и рассмотреть, можно ли и полезно ли бы сделать точно то же через два столетия? Выслужив урочные годы простым рядовым, Кузьма Минин возвратился на свою родину, в Нижний Новгород, и взялся за отцов промысел, торговать мясом. Когда же Россия, внутрь и вне терзаемая, молила о помощи, то он бросил топор, но не пошел в стан князя Трубецкого, предводительствовавшего московскими силами, где его гений был бы ничтожен, как капля в океане.

«Великие люди выходят готовыми из рук природы», — Сказал Фонтенель в похвальном слове Петру Великому; то же самое можно сказать и о Минине, впрочем, не равняя воина с просветителем народов. Он на площади принес в жертву отечеству коробку жениных нарядов; но его примеру явились груды богатств, которые он забрал к себе, и чрез то сделался, так сказать, государственным казначеем.

Имея ум и деньги, можно успеть во многом. Он неко​торых склонил, других принудил уполномочить его подпискою в распоряжении их имуществом и даже в праве, при крайности отечества, продавать их самих с детьми в рабство. Потом его старанием составилось ополчение, которое он вручил своему прежнему военачальнику князю Пожарскому и которое на пути в Ярославль, а оттоле к Москве, спешно умножившись, стало многочисленною ратию и спасло Россию, бывшую на краю падения.

Легко видеть, что если б я хотел сделать точно то, что Минин, то был бы столь же смешон, как если б, с желанием нравиться Пленире, явился на бульвар, убрав​шись во французскую пару и большой, по плечам кудри развевающий парик, ибо в подобном наряде Людовик XIV был счастливейшим Адонисом. Годное в одном случае негодно в другом. В старину наши крестьяне могли бить​ся с поляками врукопашную; против же нынешних регу​лярных войск с конною артиллериею им нет возможно​сти действовать. Тут была бы брань почти столь же неравная, как нагих мексиканцев с Кортесом. Надобно и то рассудить, что нынешнее местное начальство не допустит частного человека даже и приступить к со​ставлению войск. Если б знаменитый Минин, воскресши во время нашествия французов, снова одушевил завалить площадь пожертвованиями, то, разумеется, градоначаль​ство приставило бы к оным свою стражу. Что же сделал бы он без денег? А если б сей герой российской летописи взял что-нибудь в свое распоряжение, то — увы! — не степень думного дворянина, не бессмертие и не памят​ник, десницею Александра сооруженный, а позорная казнь торговая была бы мздовоздаянием любви его к отечеству.

С помощью собственных денег — 3000 рублей — я богато оделся офицером Конной гвардии, назвался пору​чиком, флигель-адъютантом, и с ложным предписанием о содействии поехал на Кавказскую линию. По получении там на расходы 10 000 рублей ассигнациями я на другой же день, с донесением о том и описанием проекта, послал Казанского пехотного полка прапорщика Зверева курье​ром к находившемуся при государе министру полиции Балашову для донесения его величеству.

Помянутые 10 000 рублей розданы большею частию в присутствии командующего на Кавказской линии из​вестным людям и под расписки, находящиеся в моем журнале. Так, дано князю Бекичу 4000 рублей, султану Менгли-Гирею — 1000 рублей, князю Албуриаджио — 1000 рублей, курьеру — 500 рублей, за соль — 300 рублей. Были расходы и другого рода, в коих нет расписок, на​пример: осьмилетней дочери султана Менгли-Гирея по​дарена турецкая шаль в 600 рублей; свидание с князем Айтек-Мисоустом стоило более 1000 рублей; но все это известно по следствию, которое производил сам с.-петер​бургский главнокомандующий граф Вязъмитинов.

Конечно, невзирая ни на что, погиб бы я безвозвратно, если б император Александр Павлович, среди самого раз​гару величайшей войны, не имел присутствия духа за​няться жребием ничтожного юноши, а предал бы суду законному. Судьи, смотря в книги законов, не загляды​вают ни в сердце виновного, ни в источник преступления. Судьи не судят, а лишь, подобно эху, повторяют слова законодателей, предоставивших дела необыкновенные благорассмотрению самих венценосцев. Посему-то даже и в Англии, где среди царских утварей председает едина тень монарха, королю дано право прощать законами осужденных.

«Добродетели, — говорит Декарт, — не всегда про​истекают от познания блага, например: простота рож​дает милость, страх — набожность, отчаяние — храб​рость». Так точно и преступления не всегда проистека​ют от зла и порока.

Без сомнения, странно, что юноше вздумалось соста​вить войско. Но тут надобно вспомнить, как деревенская девушка Жанна д'Арк, назвавшись посланною от Бога, предводительствовала в битвах и освободила Орлеан от осады и как в награду ее сожгли живую, а потом чтили наравне со святыми.

0

2

Так рисовал Роман Медокс свои кавказские похожде​ния значительно позднее — в записке, представленной Николаю I приблизительно в 1830—1831 году, когда он осуществлял свою авантюру с новым заговором декабри​стов, и направленной к оправданию этой провокационной затеи («имея ум и деньги, можно успеть во многом»). Не так изображает его подвиги 1812 года материал, сохра​нившийся в различных архивных делах.

Когда Медокс, назвавшись флигель-адъютантом Соковниным, явился в центр тогдашнего управления Кав​казом — город Георгиевск — в качестве адъютанта все​сильного министра полиции генерала А.Д. Балашева, то убеленные сединами и украшенные орденами мест​ные представители высшей власти приняли этого мо​лодого человека с подобающими его служебному поло​жению почестями. Губернатор барон Врангель вопреки прямому требованию закона предписывал казенной па​лате выдать Соковкину 10 000 рублей, командующий войсками генерал С.А. Портнягин, имевший большие боевые заслуги, соревновался с губернатором в старании облегчить блестящему столичному офицеру выполнение его задачи.

Все вообще местные начальники наперерыв чество​вали юного, но облеченного царским доверием гостя обедами и увеселительными прогулками, устраивали в честь него праздники, и все спешили уведомить высшую власть о своем усердии, стремились лично оповестить министров о том, как они, несмотря на помехи со стороны других местных начальников, содействуют Соковнину в выполнении возложенного на него патрио​тического поручения.

Барон Врангель сообщал 19 декабря 1812 года гене​рал-адъютанту Балашеву, что «наставления о завязании сношений с горскими народами, преподанные ему через адъютанта Соковнина, он постарается выполнить». Ми​нистру финансов Д.А. Гурьеву Врангель рапортовал, что вот-де адъютант министра полиции Соковнин тре​бует денег, а казенная палата не дает, считая полномо​чия приезжего офицера недостаточными. Но так как губернатор имеет переданное ему тем же Соковниным предписание генерала Балашева оказывать Соковнину содействие, то он словесно велел выдать деньги. Палата снова отказалась, заявив, что сомневается в подписи министра финансов. А он, губернатор, не сомневается и дал палате письменное предложение отпустить Соков​нину деньги, чтобы «не задерживать успеха дела».

Генерал Портнягин старался превзойти барона Вран​геля усердием, ведь дело, ради которого приехал Со​ковнин, — военное, как же ему отставать от граждан​ских властей в помощи Соковнину. Генерал разослал воззвания на местных наречиях к горским князькам, сам вызвался сопровождать Соковнина в объезде Кав​казской линии, показывал ему все крепости, устраивал смотры.

В рапорте военному министру от 31 декабря 1812 года генерал Портнягин сообщал, что, хотя и не имеет прямого предписания ни от своего начальства, ни от министра полиции, но так как «Соковнин сообщил ему откровенно», что командирован по высочайшему пове​лению, то он и старался помочь молодому человеку, «горя ревностным усердием содействовать во всем том, что относится к пользе и славе государя и отечества». При этом Портнягин отмечал успешность действий Соковнина и писал, что «если этот молодой офицер будет так же и впредь действовать, то успех несомнителен». Казенная палата продолжала сомневаться и составила подробный доклад министру финансов о выдаче Соковнину 10 000 рублей, представив этот доклад на под​пись губернатору. Барон Врангель подписал доклад и показал его Соковнину как знак доверия к нему. Но адъютант министра полиции не верил губернатору и немедленно принял свои меры. Он предъявил местному почтмейстеру предписание центральной власти о том, чтобы Соковнину выдавалась для ознакомления вея официальная переписка губернатора, как идущая от него в столицу, так и поступающая из министерств к нему. А так как Соковнин сфабриковал это предписание в качестве «секретного», подлежащего ведению одного лишь почтмейстера, то последний и не задумался о совершенной несуразности такого распоряжения. Убе​дившись, что губернатор не обманывает его, Соковнин поспешил обезвредить неприятные для него рапорты не в меру усердствующих Портнягина и Врангеля, а в особенности доклад казенной палаты. Он заявил гене​ралу Портнягину, что правительство не доверяет барону Врангелю и что он должен отправить секретный доклад министру полиции о действиях местной губернской власти.

Старый боевой генерал, ни минуты не сомневаясь, дал в распоряжение ловкого самозванца специального офицера для его собственных особых поручений. С этим офицером, минуя всякий надзор почтовых и других властей, Соковнин послал рапорты о своих действиях министру финансов и министру полиции. Генералу Балашеву Соковнин послал рапорт в качестве его адъютанта о своих действиях по вербовке войск среди горских народов и этот рапорт показал Портнягину.

В таком виде он и отправил этот рапорт в Петербург, приложив к нему без ведома Портнягина особое письмо министру полиции, где заявлял: «Если Монтескье мудр, говоря, что много таких случаев, в которых преступления делаются добродетелью, то я, конечно, не преступник; если Петр Великий был великим, простив Долгорукова, разорвавшего его высочайший указ, то и ныне царствующий монарх, будучи великим, простит меня, нарушившего законы для пользы отечества. Буде же я ошибаюсь, то не раскаиваясь умру, желав спос​пешествовать благу человечества».

Далее Соковнин говорит в письме к Балашеву о Дон Кихоте, о ветряных мельницах, рассказывает, как он сам написал от имени министра финансов отношение в казенную палату о выдаче ему денег, просит Балашева подтвердить от имени государя все его действия и вы​сказывает уверенность, что Балашев поспешит сделать это. Зная, что министру уже известны его проделки, Соковнин пишет Балашеву: «Может быть, нарочный от вашего высокопревосходительства летит уже арестовать меня как преступника. Без страха ожидаю его и без малейшего раскаяния умру, споспешествуя благу оте​чества и его монарха».

С тем же офицером Соковнин послал секретное письмо министру финансов Гурьеву, которому сообщал, что взял по подложному от его имени ордеру в кавказской казенной палате деньги для «великой важности государственного дела»; при этом он предлагал министру финансов ничего не предпринимать без предварительного сношения с ми​нистром полиции Балашевым, «который все знает». В конце письма Соковнин добавляет, что ему еще понадо​бятся деньги для того же государственного дела.

Возможно, что денежные операции Соковнина ус​пешно продолжались бы еще довольно долго, возможно, что он получил бы еще раз 10 000 рублей на свое кавказское ополчение: его наглость производила оше​ломляющее впечатление, а большой размах аферы гип​нотизировал всех крупных местных чиновников, но он поскользнулся на мелких жульнических проделках. Еще до получения доклада о выдаче Соковнину на Кавказе 10 000 рублей в Министерстве финансов пол​учены были сообщения о том, что из казенных палат Тамбовской, Воронежской и Ярославской проезжавший на Кавказ адъютант министра полиции взял по несколь​ку сот рублей, представив бумаги о командировке по важным государственным делам и предписание мини​стра финансов об оказании ему содействия.

Это были удачные репетиции обширной кавказской инсценировки, окрылившие Соковнина, но и ускорив​шие его провал. В министерстве всполошились, забили тревогу, дело перешло к главнокомандующему в столице генералу С.К. Вязьмитинову, который предписал кавказскому губернатору задержать Соковнина. Ловкий самозванец сумел отдалить арест, умудрившись замешать в свою историю еще известного московского глав​нокомандующего Ф.В. Ростопчина и даже Комитет ми​нистров, но все-таки 6 февраля 1813 года Соковнин был арестован в Георгиевске и 14 февраля отправлен в Петербург в сопровождении специально присланного от Комитета министров чиновника.

При аресте самозванец сознался, что фамилия Соковнин — вымышленная, и назвался Всеволожским. Под этим именем он был доставлен в Петербург 28 мирта. На допросе самозванец снова переменил фамилию и назвался князем Голицыным. Вся история была изложена в докладе Вязьмитинова царю, причем самозванцу была дана такая характеристика: «Получа от природы изящные способности, образовал он их хоро​шим воспитанием, которое доказывается на первый чай знанием иностранных языков: французского, немецкого и английского, сведениями в литературе и в истории, искусством в рисовании, ловкостью в обра​щении и другими преимуществами, свойственными че​ску благовоспитанному, а особливо основательным знанием отечественного языка и большими навыками изъясняться на оном легко и правильно». Со слов самозванца аферы его объяснялись тем, что «из честолюбия сделался он мечтателем».

Еще более красочно изображена вся эта история в докладе, сохранившемся в военно-ученом архиве Глав​ного штаба. Здесь имеются любопытные подробности, характеризующие административный быт эпохи.

«Среди смутных в 1812 году для России обстоятельств явился в город Георгиевск один молодой человек под именем Соковнина, якобы лейб-гвардии Конного полка поручик и адъютант министра полиции; он предъявил надлежащие документы, как бы от правительства ему данные на имя гражданского губернатора и в казенную палату. В тех бумагах он показывался нарочито посланным по высочайшей его императорского величества воле для набора войск из черкес и разных племен кавказского народа. Для обмундирования же сего войска и отправления куда следует якобы поручено было сему Соковнину требовать деньги из казенной палаты.

Бывший тогда на Кавказе гражданским губернатором Яков Максимович Брискорн находился в жестокой бо​лезни, от которой чрез несколько дней и умер, а губер​ния лишилась в нем добродетельного и опытного чи​новника. Посему дело о сформировании черкесского войска поступило к вице-губернатору Врангелю, кото​рый, желая оказать в исполнении столь важного пред​приятия деятельнейшее содействие, приказал, вопреки мнению советника казенной палаты Хандакова, без за​медления выдать десять тысяч рублей Соковнину, как доверенной от министра особе.

Ген. Портнягин, соревнуя в сем государственном де​ле, зависящем более от военной части, не желал явить усердия менее вице-губернатора: он тотчас склонил кня​зя Бековича-Черкасского уговорить кабардинцев к из​бранию и вооружению из собственного круга сколь можно более князей и узденей, обещав дать для пред​варительных издержек некоторую сумму денег. Князь Бекович приступил к сему со всем усердием и в ожи​дании награждения употребил не мало собственных денег для приготовления себя и товарищей к службе. От Соковнина деньги были раздаваемы черкесам в Моздоке при комендантах и за их свидетельством. Каж​дый кабардинец получал не более 500 рублей. Замеча​тельно, что Соковнин почти все десять тысяч рублей роздал черкесам, не употребив ничего в свою пользу. Одно только открытие его ложного предприятия унич​тожило успех.

Генерал-майор Портнягин поручил также султану Менгли-Гирею сделать подобный набор относительно закубанских народов. Озабоченный как нельзя более, он повез мнимого адъютанта министра полиции по крепостям Кубанской линии, в Четь-Лабе обязал темиргойского владельца Мируста Айтекова постараться о наборе войска из закубанцев, который обещал это и обнадежил. После этого генерал возвратился в Георгиевск в ожидании событий, долженствовавших увенчать успехом ревностно предпринятые им меры.

Между тем каждый из двух начальников военной и гражданской части наперерыв заботились угощать, за​бавлять и лелеять сего мнимого чиновника: одни праз​дники сменялись другими увеселениями, и все, будучи в надежде на успех от набора черкесского войска и занимаясь единственно сим предметом, казалось, забы​ли тягостное положение отечества, уже страдавшего от вторжения неприятеля. Может быть, все они желали со всею искренностью способствовать намерению пра​вительства об усиления войска набором черкесских наездников; может быть, действительно никакая легкая кавалерия неприятельская не устояла бы против их стремления и удара, но жаль, что все это было не иное что, как игра воображения предприимчивого юноши.

Еще до отъезда Портнягина с Соковниным по крепо​стям на Кавказскую линию советник Хандаков, желая оправдаться против вице-губернатора в том, что он не соглашался на выдачу казенных денег мнимому адъю​танту министра полиции, и не доверяя, чтобы столь важное дело формирования войска из черкес могло быть поручено юному офицеру, требовал официально обстоя​тельства сего дела с его мнением представить министру финансов. Таким образом, донесение, подписанное всеми советниками и самим вице-губернатором, было послано с эстафетою в Петербург. Мнимый Соковнин, узнав о том и усматривая невыгодные для себя последствия, поспе​шил выпросить у генерала Портнягина расторопного пор​тупей-прапорщика для отправления с чрезвычайными донесениями министру полиции. Его желание исполнили без замедления: Казанского пехотного полка портупей-прапорщику Звереву предписано было отправиться в действующую армию, которая уже преследовала расстроен​ного и бежавшего неприятеля.

Неизвестно, что заключалось в бумагах Соковнина, но кажется, что, признаваясь во всем откровенно он старался оправдать свои поступки рвением к пользе отечества, дабы через то избегнуть или смягчить заслу​женное наказание. Невзирая на сомнительное свое по​ложение, Соковнин не терял присутствия духа, он даже уверял генерала Портнягина, что в вознаграждение сильных его стараний к сформированию черкесского войска выпрашивает ему столовые деньги, как необходимые офицеру в звании командира Кавказской линии При этом объявил за тайну, что он усматривает из вновь получаемых бумаг недоверчивость министра полиции к поступкам вице-губернатора, а потому требовал, чтобы все бумаги на имя господина Врангеля, приходящие с эстафетою, перехватывали и передавали ему, Соковнину. Таким средством он думал предупредить угрожавшее себе несчастие и выиграть время для получения ответа, ожидаемого от министра полиции, на милость которого он довольно надеялся. Но последствия разрушили сию окончательную хитрость. По прошествии некоторого времени с полученного почтою сия комедия получила развязку. Главнокомандовавший в Петербурге генерал Вязьмитинов, узнав из донесения министра финансов о явившемся на Кавказской линии нового рода само​званце, предписал его немедленно задержать и отпра​вить под строгим караулом в столицу».

Убытки казны по этому делу были переложены на доверчивых кавказских администраторов, которые пол​учили официальные выговоры и замечания и, подобно героям «Ревизора» через двадцать лет, старались один на другого свалить вину в признании самозванца. Кавказ​ские похождения Медокса долго еще были памятны начальствующим лицам тех местностей, где он действовал в 1812 году. Н.Н. Муравьев-Карский рассказывает в сво​их Записках, что когда он молодым офицером был в 1816 году с важным поручением по военному делу на Кавказе, то один из местных начальников, гвардейский полковник Д.Н. Крылов, заподозрил в нем самозванца и «стал на​поминать приключения Соковнина, который строил чу​деса на линии с поддельным открытым листом».

Еще один бытовой штрих, и над кавказской эпопеей нашего героя можно будет опустить занавес. В обшир​ной записке известного начальника тайной полиции Я. де Санглена, отправленной в феврале 1813 года для осведомления находившегося на театре военных дейст​вий Александра I о «с.-петербургских слухах, известиях и анекдотах », рассказывается история Соковнина. Здесь по поводу получения им в Воронеже 275 рублей гово​рится, что деньги были выданы «из уважения к особе министра полиции» А.Д. Балашева. Если сопоставить это выражение со словами доклада Главного штаба о том, что Соковнин «довольно надеялся на милость ми​нистра полиции», и если иметь в виду, что впоследствии А.Д. Балашев был замешан в грязной истории с попыт​кой присвоения наследства богатейших купцов Баташевых, причем аристократический царский генерал-адъютант не гнушался доказывать свое родство с куп​цами, ссылаясь на ошибку в начертании одной из этих фамилий, то получится довольно любопытная подроб​ность для характеристики приближенных императора.

Александр I приказал заключить самозванца в кре​пость навсегда «для воздержания от подобных поступков ». Соковнина—Всеволожского—Голицына посадили в Петропавловскую крепость и продолжали выяснять его личность. Оказалось, как отмечено в одном из поз​днейших докладов III отделения, что это — «Роман Медокс — сын бывшего содержателя московского теат​ра, английского жида Медокса, который за распутство его у себя не держал (М.Г. Медокс умер в 1822 году), был писарем при полиции, унтер-офицером в армейском полку, потом был в ополчении (1812 год) и у начальника похитил две тысячи рублей». Это были деньги для прокормления ополчения, и они дали Медоксу возмож​ность сшить мундир лейб-гвардейского офицера и пое​хать на Кавказ для совершения своих подвигов во славу царя и в память о Минине—Пожарском, подкрепленном Орлеанской девой.

Любопытные подробности об этой истории находим также в переписке главнокомандующего в Петербурге С.К. Вязьмитинова с главнокомандующим в Москве Ф.В. Ростопчиным. Петербургский воевода, не сообщая московскому подробностей о кавказских похождения Соковнина, просил Ростопчина собрать для него сведе​ния о сыне англичанина Медокса. «Он должен быть лично известен обер-полицеймейстеру как по отце, так и сам по себе, будучи не последним из числа всегдашних посетителей московских бульваров и притом хорошим каламбуристом ».

Ростопчин собрал сведения, между прочим, у надвор​ного советника Яковлева, в доме которого Медокс снимал квартиру в 1812 году, и сообщил Вязьмитинову, что Роман Медокс, изгнанный отцом из дому за распутство, был писарем при полиции, но и оттуда изгнан. Затем он определился унтер-офицером в какой-то армейский полк, бывший во время последней войны со Швецией в походе в Финляндии, и оттуда, по-видимому, «утек».

В июне 1812 года, при наборе ополчения, Медокс пристал к полку, формировавшемуся в Дмитрове князем Одоевским, которого вскоре сменил князь Касаткин-Ро​стовский. Когда полк перешел в Тарутино, Медокс ук​рал у Касаткина деньги и скрылся. Позднее, во время своей авантюры с новым заговором декабристов, Медокс пытался отомстить Касаткину-Ростовскому за сообще​ние об этой краже и назвал его одним из главарей тайного общества. Касаткину пришлось перенести мно​го неприятностей в связи с этим доносом.

АВАНТЮРИСТ СРЕДИ ДЕКАБРИСТОВ

Никакие мольбы, ничьи ходатайства не могли убе​дить Александра I выпустить Медокса из крепости. За​ключенный сначала в Петропавловскую крепость, Медокс был вскоре переведен в Шлиссельбургскую, где просидел до воцарения Николая I и где познакомился в середине 1826 года с некоторыми декабристами, со​державшимися там до отправления в Сибирь. Встреча​ясь с осужденными заговорщиками, любознательный Медокс старался узнать от них как можно больше об​стоятельств из их личной жизни, из их взаимоотношений до катастрофы 14 декабря 1825 года, узнал азбуку, посредством которой они перестукивались в заключе​нии. Все это пригодилось ему впоследствии, когда он в начале 30-х годов затеял свою авантюру с новым заговором среди сосланных на каторгу декабристов.

В ноябре 1826 года Медокс был снова переведен из Шлиссельбургской крепости в Петропавловскую, а в феврале 1827 года подал всеподданнейшую мольбу о помиловании. Одновременно Медокс обращался к на​чальнику жандармского ведомства А.Х. Бенкендорфу с просьбой ходатайствовать за него перед царем как за раскаявшегося, а не как «за того негодяя, каким он был в 1812 году». При этом он просил назначить его на службу по дипломатическому ведомству.

В приложенной к этим письмам исповеди Медокс заявляет, что бросился в свою кавказскую авантюру вследствие того, что промотал казенные две тысячи рублей. Одновременно он просил разрешения на свида​ние с братом. Свидание было дано, и Медоксу было предложено выбрать себе местожительство в одном из трех городов: в Архангельске, Петрозаводске или Вятке. Медокс выбрал Вятку, и царь в начале марта 1827 года велел послать его туда под надзор полиции, чтобы он мог доказать свое раскаяние.

Неизвестно, что делал Медокс в Вятке, как он дока​зывал тамошней полиции свое раскаяние и чем добывал средства к жизни. Вероятно, ему пригодились здесь его обширные познания в различных языках и науках, его хорошее умение рисовать.

Через Вятку пролегал тогда путь в Сибирь, и Медоксу часто приходилось встречаться здесь с останавливающи​мися для отдыха декабристами, которых отвозили на каторгу. Так, например, декабрист И.И. Пущин писал 25 октября 1827 года родителям из Вятки: «Тут я узнал, что некто Медокс, который 18-ти лет посажен был в Шлиссельбургскую крепость и сидел там 14 лет, теперь в Вятке живет на свободе. Я с ним познакомился в крепости, и там слух носился, что он перемещен был в другую крепость. Это меня мучило». Некоторые декабри​сты из числа менее важных заговорщиков, как, например, И.Н. Горсткин, проживали даже в Вятке подолгу. Конеч​но, и теперь Медокс жадно собирал всякие сведения из личной жизни декабристов, интересовался их предполо​жениями об устройстве своей жизни в Сибири.

Скучно стало впечатлительному Медоксу в Вятке, и в декабре 1827 года он скрылся оттуда, устроив себе паспорт на чужое имя. Дарю было доложено о бегстве самозванца, только недавно выпущенного из крепости, и Николай через начальника Главного штаба поручил Бенкендорфу поймать Медокса. Шеф жандармов разо​слал всем губернаторам циркуляр с приметами Медокса и просил задержать последнего.

«Находившийся в г. Вятке, по высочайшему пове​лению, под надзором полиции Роман Медокс, сын быв​шего содержателя московского театра, английского жи​да Медокса, бежал, — пишет Бенкендорф, — как пред​полагается, с паспортом на имя мещанина Ал. Мотанцова... Прошу ускорить распоряжением о непременном отыскании и задержании помянутого жида Медокса... Приметы бежавшего такие: росту 2 аршина до 7 вер​шков, лицом бел и чист, волосы на голове и бровях светло-русые, редковатые, глаза серые, нос невелик, островат, когда говорит — заикается; от роду ему до 35 лет».

Другая полицейская справка, относящаяся к 30-м го​дам, так рисует его внешность: «Роман Михайлович Медокс. От роду, по-видимому, около 40 лет. Росту — не​малого. Лицом бел. Глаза голубые, впалые. Нос прямой, острый. Рот большой. Волосы на голове светло-русые, взлизает. Бакенбарды рыжие. В разговорах приметно заикается. Говорит кроме русского языка по-французски и по-англински. Одевается чисто в партикулярное платье». А племянник Медокса, восхваляя в «Русской Старине» за 1880 год своего дядю и заявляя, что «он был человек чрезвычайно энергический, острый, очень ум​ный, сильно развитый, прекрасно образованный и чрез​вычайно даровитый», сообщал, что в конце 50-х годов, то есть в глубокой старости, P.M. Медокс «был среднего роста, широкоплечий, крепкого телосложения, с чрезвы​чайно умным выражением лица английского типа». Об английском типе лица Р. Медокса говорит знавший его в 30-х годах в Иркутске Э.И. Стогов.

Все губернаторы стали отдавать соответственные рас​поряжения подчиненным им уездным властям, но по​иски бежавшего были тщетны. Медокс меж тем побывал в Москве, выклянчил у родных денег и стал пробираться на Кавказ, с которым у него были связаны такие при​ятные воспоминания. В марте 1828 года Медокс был задержан в Екатеринодаре и отправлен в распоряжение шефа жандармов в Петербург. Царю было доложено о поимке самозванца, и он велел отправить Медокса сол​датом в один из сибирских батальонов и содержать его там под строжайшим надзором.

Но пока Медокса везли в Петербург, он снова умуд​рился бежать и с пути писал сестре, которой сообщал, что по своему прошению он высочайше определен ря​довым в Омск. К этому он добавлял: «Дух мой скоро воспрянул — и я на краю пропасти нашел случай писать к государю, который по первой почте отвечал».

Вместе с тем Медокс послал письмо В.А. Перовскому, который был близок к членам тайных обществ, но в заговоре замешан не был и по своему семейному поло​жению был одним из приближенных к новому царю лиц. Перовского, о котором Медокс мог слышать от декабристов, он просил ходатайствовать за него, так как он «жаждет делать добро».

Отослав эти письма, Медокс направился в Одессу, где жил по чужому паспорту. Здесь он прожил, как сам пишет в Дневнике, «почти целый год» и вертелся среди многочисленных родственников и друзей сослан​ных декабристов, пополняя свои шлиссельбургские и вятские сведения о заговорщиках. Имел он тогда, не​известно откуда, «достаточные» средства.

Приобретенные в Одессе сведения пригодились впос​ледствии. А пока Медокс послал из Одессы (30 мая 1828 года) письмо самому Николаю. В этом письме он расска​зывал, как 14 лет мучился в Шлиссельбургской крепости за свой проект набора кавказского горского ополчения против французов, и просил помиловать его и определить рядовым в Молдавскую действующую армию.

Видя, что Медокс каким-то образом ускользает от Бенкендорфа, Николай велел главноначальствующему в Петербурге графу П. Толстому взяться за поимку самозванца. Граф Толстой написал в Одессу о задержа​нии Медокса, но тот был неуловим в этом интернаци​ональном городе со своей внешностью иностранца и со своим знанием нескольких европейских языков. Словно издеваясь над разыскивавшими его властями, Медокс вторично писал (12 июля 1828 года) из Одессы Нико​лаю — по-английски — и просил о помиловании.

Почему не могли поймать Медокса в Одессе и почему нет никаких сведений о нем в «делах» разных ведомств за 1828—1829 годы, куда отправился он из Одессы и каким способом совершал свои дальнейшие передвиже​ния, каковы были в течение ближайших двух лет вза​имоотношения Медокса с жандармским ведомством и почему все заинтересованные в его поимке власти вдруг перестали беспокоиться о нём и об его местопребыва​нии — установить с точностью невозможно. Ведь по свойству своего характера Медокс не мог скрываться притаившись. В многочисленных «делах», которые ве​лись о Медоксе в разных канцеляриях в течение пяти​десяти лет, есть зияющий провал: не удалось найти ни одной официальной бумаги, заведомо относящейся к периоду времени от 12 июля 1828 года (письмо Медокса к царю из Одессы) до 19 марта 1831 года (письмо Медокса к царю из Иркутска). Есть Дневник Медокса с октября 1830 года по октябрь 1831 года, но и этот очень ценный во многих других отношениях документ не помогает уяснению поставленных вопросов.

Здесь-то и начинается загадочное в отношениях на​шего героя с жандармским ведомством. И особенно загадочны обстоятельства, при которых он очутился вместо Омска в Иркутске.

ТАИНСТВЕННОЕ ПОЯВЛЕНИЕ МЕДОКСА В ИРКУТСКЕ

Но если нет официальных данных о том, как поя​вился Медокс в Иркутске, если приходится строить, впрочем, довольно достоверные предположения о при​чинах и целях появления его в Западной Сибири на основании косвенных доказательств, сохранившихся в различных архивах, то имеется любопытное свидетель​ство современника, встречавшегося с Медоксом в Ир​кутске именно в 1830 году. Известный своими интересными и содержательными очерками из провинциальной жизни русского общества в первую половину XIX века жандармский офицер Э.И. Стогов жил в Иркутске в 1818 году. Затем он был переведен на службу в другой город и, вернувшись в Иркутск через двенадцать лет, нашел в нем большие перемены.

«Много воды утекло, — красочно рассказывает Сто​гов. — Перемены нашел во всем: в начальстве, в жи​телях, даже частью в обычаях. Между многими особен​ностями я обратил внимание на пять-шесть человек. Не знаю, сосланных или удаленных. Прежде бывали такие субъекты, но они жили по деревням, а теперь в Иркутске. Было их, может быть, и более, но эти были особенно приличны, образованны и приняты — кроме генерал-губернатора — почти везде. По рассказам, осо​бенно мое внимание обратил некто Медокс; о нем везде много говорили, но, странное дело, из многого не ри​совалось ничего ясного, рельефного — все рассказы с какими-то недомолвками. Что бы ни говорили о Медоксе, непременно слышишь: говорят, будто бы, веро​ятно, должно быть и проч. Положительного — ничего.

Говорили, что он член европейского тайного общества, что неизвестно от кого, но от разных лиц получает деньги, и довольно часто; Медокс ли он — и это не верно; что он был флигель-адъютантом в 1812 году; даже из бумаги, по которой он прислан, ничего заклю​чить нельзя. Помню, первый раз я встретил его у путейского офицера.

Медокс лет 35-ти, небольшого, даже малого-среднего роста, с редкими напереди волосами — светлыми, но с сильным рыжим оттенком; выбрит чисто, лицо продол​говато, бело, как у рыжих, правильно; глаза необык​новенно подвижны, сложен крепко и правильно; голос тих, при начале речи заикался порядочно. Заметно, ни с кем не начинал говорить сам, но отвечал коротко и обдуманно; поведения безукоризненного. Одет всегда в сюртуке, часто горохового цвета, всегда очень опрятен. Что особенно обращало внимание, то это щегольское белье — очень тонко, необыкновенно бело, видно, это была любимая его статья костюма. Медокс держал себя прилично, но я не помню, чтобы он сам подходил к кому-нибудь.

Первое впечатление у меня было — это кровный англичанин! Я говорил с ним, он отвечал охотно и вежливо, но я остался с теми же сведениями, как и все: говорят и то и се. Я ласково пригласил Медокса к себе в адмиралтейство; он был несколько раз, иногда по целому дню, и говорил охотно, да не то, что я хотел знать. По его словам, у него было огромное знакомство с высокостоящими в Питере и за границей.

Медокс отлично знал Кавказ, говорил занимательно об обычаях горцев и вообще о жизни Кавказа. «Вы там долго были, Медокс?» — «Не очень долго». — «Вы что там делали?» — «Я имел поручение, но зависть, инт​риги испортили прекрасное предприятие». — «Какое предприятие?» А он начнет рассказывать прелюбопыт​ные анекдоты об обычаях и личностях, да тем и отде​лается. О чем ни спросите, у него всегда готова ширма, за которую он ловко спрячется, рассказывая не то, что вам хочется знать.

В деньгах Медокс никогда не нуждался; он получал по почте; раз я сам видел повестку на 700 рублей. От кого деньги — никогда никто не знал. Если б я хотел продолжать рассказ о Медоксе в Иркутске, то повто​рялся бы — не более...»

Рассказ Стогова любопытен, но все-таки не дает точ​ного ответа на вопрос о том, как, когда и зачем появился Медокс в Иркутске. Зато сообщение Стогова позволяет с большей уверенностью сделать определенные выводы из всего приводимого здесь материала.

Итак, Николай Первый приказал назначить Медокса после поимки его в Екатеринодаре или в Одессе рядовым линейного батальона в Омске. Медокс и сам сообщал об этом сестре с пути из Екатериподара в Одессу, до​бавляя, что царь сделал это по его просьбе. Но во всех просмотренных мною архивных «делах» нет никаких следов более или менее длительного пребывания Ме​докса в Омске до 1833 года. Сам он два раза определенно говорит, что прибыл в Иркутск в октябре 1829 года — в Дневнике и в большом доносе на декабристов, — но нигде не упоминает про свое пребывание в Омске.

Ничего не дает в этом смысле и заявление его пле​мянника К.П. Медокса (в заметке о дяде, напечатанной полвека спустя после интересующего нас времени) о том, что Роман Медокс был учителем кадетского кор​пуса л Омске и занимался там геологическими иссле​дованиями.

Это сообщение в смысле достоверности имеет ту же цену, что и сообщение К.П. Медокса об оксфордской профессуре его деда — московского антрепренера. Прав​да, когда Медоксу пришлось в мае 1834 года бежать от полиции в Таганроге, то в оставленном им чемодане найдено было удостоверение о том, что он был учителем казачьего училища в Омске, где при хорошем поведении отлично преподавал французский язык и рисование, но оказалось, что это удостоверение составлено самим Медоксом, как и другие документы такого рода.

Только в мае 1833 года он выехал из Иркутска на два-три летних месяца в Омск, но этот выезд состоялся после того, как его шпионская деятельность среди де​кабристов была разоблачена и властям надо было при​дать некоторую благовидность его переводу из Сибири в Москву для раскрытия выдуманного им нового заго​вора декабристов.

И не в одном только отсутствии сведений о том, что делал Медокс с июля 1828 по сентябрь 1829 года, заключается загадка его взаимоотношений с жандарм​ским управлением в интересующий нас период. Само​званец, изгнанный, по словам властей, из отцовского дома за распутство; обиравший казну и простым воров​ством и посредством поддельных ордеров; много раз убегавший из-под ареста, которому подвергался по при​казу самого царя; сосланный по «высочайшему повеле​нию» на службу солдатом в Омск «под строжайший надзор», проживает на свободе в Иркутске и становится учителем в доме опального городничего А.Н. Муравье​ва, хоть и раскаившегося, но все-таки одного из главных деятелей тайных обществ, из которых возник заговор декабристов.

Когда же высшее военное начальство в Иркутске вместе с гражданским губернатором: случайно узнает о каких-то секретных сношениях и связях этого ссыль​ного солдата с декабристами, поселенными в Петров​ском заводе на положении каторжников, которым за​прещены прямые сношения даже с ближайшими род​ными; когда испуганное начальство хочет без лишнего шума вернуть Медокса к месту его официальной служ​бы, боясь, что известие о его самовольной отлучке из Омска может навлечь гнев министров на местную власть, этот самый ссыльный солдат" требует убрать из Иркутска губернатора, который мешает ему раскрыть» новый заговор.

В то же время приезжие из столиц жандармские полковники и ротмистры, которых боятся губернаторы, имеют тайные свидания с этим ссыльным солдатом я доставляют в Петербург его письма к царю и к всемо​гущему графу Бенкендорфу. Наконец, этот ссыльный солдат пользуется каким-то таинственным покровитель​ством генерал-губернатора Лавинского, который одер​гивает усердных провинциальных администраторов и: разъясняет им, что в сношениях Медокса с государст​венными преступниками нет ничего опасного для пра​вительства. Впрочем, и сам генерал-губернатор порою испытывает неудобство от пребывания в Иркутске ссыльного омского солдата, который помимо него пере​писывается с высшим правительством, но сетования Лавинского на недоверие к нему правящих кругов ос​таются без ответа.

Довольно любопытны эти взаимоотношения генерал-губернатора Восточной Сибири А.С. Лавинского, при​надлежавшего к высшей придворной знати (он был внебрачный сын гофмаршала Ст. Серг. Ланского и гра​фини Н.Н. Головиной), с ссыльным с солдатом Романом Медоксом. Выше приведен был рассказ Э.И. Стогоза о загадочном поведении в Иркутске Медокса, который вместе с другими пятью-шестью загадочными лично​стями был «принят почти везде, кроме генерал-губернатора».

Когда Стогов уезжал из Иркутска, он при прощании с Медоксом выразил сожаление, что его молодая жизнь в Иркутске скучна, недеятельна. Медокс отвечал: «Ни​чего, пока сносно». - «Хорошо бы и вам проститься с Иркутском». - «Я здесь - пока здесь Лавинский, а уедет он, уеду и я». «Я подумал, - говорит далее Стогов, -хвастает, не вырвется, но он говорил так спокойно и твердо, что я спросил: «Вы не шутите Медокс?» - «Нет, я говорю серьезно». — «Да разве от вас зависит быть здесь или в Петербурге?» - «Конечно, если я говорю, то оно так и будет».

В чем же заключалась сила Медокса? Этот загадоч​ный солдат из беглых самозванцев и подделывателей министерских подписей чувствовал себя так уверенно в 1830 году в Иркутске потому, что он тогда уже, несомненно с ведома высшей власти, вел свою очень сложную и сулившую ему такие блестящие перспективы авантюру.

ПОСЛЕ РАЗГРОМА ДЕКАБРИСТОВ

Страшно напуганный восстанием 14 декабря 1825 года, сильно трусивший во время следствия по делу о заговоре декабристов, Николай Первый боялся даже мысли о новом тайном обществе и создал вокруг себя атмосферу постоянной подозрительности и мнительно​сти. Воспоминание о 14 декабря постоянно тревожило императора и вызывало в нем мстительные чувства по отношению даже к самым отдаленным участникам за​говора. Тем более беспокоили его встречавшиеся в до​кладах министров имена главных руководителей тай​ных обществ и ближайших деятелей восстания 1825 года в Петербурге и на юге.

Особенно боялся царь сочувствия своих подданных к сосланным декабристам и к их идеям: с молодежью, устраивавшей кружки для освобождения трудящихся масс, Николай расправлялся очень круто. Такое настро​ение императора поддерживали почти все окружавшие его: одни из трусости и по соображениям служебной карьеры, другие из опасения потерять материальные блага при ином государственном строе, третьи из жад​ности — вследствие поражения декабристов в полити​ческих и имущественных правах многие представители правящих кругов получили или домогались получить открывшиеся наследства.

Прошло несколько лет со времени казней на верках Петропавловской крепости, кружки молодых людей, сочувствовавших декабристам, были беспощадно раз​давлены, сами заговорщики 1825 года, казалось, были совсем вычеркнуты из жизни, а их крамольные замыс​лы окончательно рассеяны. И вдруг в конце 1832 года императору докладывают о раскрытии нового заговора среди государственных преступников — декабристов, находящихся на каторге в Сибири, поддерживающих самые живые сношения со своими единомышленни​ками в обеих столицах, встречающих сочувствие среди некоторых представителей высших правительствен​ных и придворных кругов и прямое содействие среди сибирского чиновничества и купечества. Нити заго​вора сходились к дому иркутского городничего А.Н. Муравьева.

Александр Николаевич Муравьев — личность заме​чательная. Большой знаток русской истории XVIII и XIX веков П.И. Бартенев сказал о нем, что это — натура сложная и любопытная. В.Г. Короленко отметил наряду с большими общественными заслугами Муравьева круп​ные человеческие недостатки в его богатой и сложной натуре.

Сын основателя и преподаватель известной Школы колонновожатых, из которой вырос потом Генеральный штаб русской армии и большинство воспитанников ко​торой были замешаны в заговоре 1825 года, А.Н. Му​равьев был вместе с П.И. Пестелем учредителем первого тайного общества, в котором развилась идея политиче​ского преобразовании России, — Союза спасения.

Давнишний масон, он прикрывал масонством собра​ния тайного общества, был одним из деятельнейших руководителей последнего, участвовал в его совещани​ях, устраивал их у себя на дому — между прочим, у него обсуждался вопрос о цареубийстве, — привлекал в общество новых членов. Но масонский мистицизм разрастался и вытеснил из его головы революционные замыслы: задолго до раскрытия заговора А.Н. Муравьев вышел из состава тайного общества, отрекся от его идей. К декабрю 1825 года он был неслужащим отставным полковником.

Привлеченный к следствию, А.Н. Муравьев пред​ставлял императору записки, в которых очень резко осуждал заговорщиков и их революционные замыслы, высказывал в сильных выражениях раскаяние в былом своем заблуждении, и дальнейшая участь его была от​личная от судьбы других членов тайных обществ. От​несенный к шестому разряду злоумышленников, он подлежал отправлению на каторгу на пять лет и затем поселению в Сибири до смерти. Но царь велел «сослать его на житье в Сибирь без лишения чинов и дворянства». Ни успел Муравьев доехать до Якутска, как получил новое облегчение: ему позволили жить б более мягком по климату Верхнеудинске.

Здесь он пробыл до весны 1828 года, когда переведен был в Иркутск на должность городничего. Как объяснял Муравьев в письме к родным — «то же самое, что у нас в России называется полицеймейстер».

За льготами следовали облегчения, подавались на​дежды на дальнейшее улучшение служебного поло​жения, но продолжался надзор и за самим раскаяв​шимся заговорщиком и в особенности за его перепи​ской.

А.Н. Муравьев был человек настойчивый и упорный. Он захотел, чтобы его освободили от одного из важных признаков явного недоверия правительства, чтобы его переписка была освобождена от надзора, под которым находилась переписка сосланных декаб​ристов. Напоминая, что он формально уже не числит​ся «государственным преступником», Муравьев жало​вался на то, что письма его незаконно читаются «по​сторонними» людьми. Начальнику этих «посторон​них» людей, главе почтового ведомства, другу и ми​нистру Александра I князю А.Н. Голицыну пришлось оправдываться. Он заверял шефа жандармов генерала Бенкендорфа, что жалобы А.Н. Муравьева на получе​ние им писем распечатанными и залепленными неос​новательны. «Сие есть ошибочное подозрение, — пи​сал Голицын. И глубокомысленно добавлял: — Ибо средством перлюстрации открытые печати налагаются снова столь искусно, что сего никак заметить невоз​можно». Но Бенкендорф успокаивал чуткую совесть Голицына и рекомендовал ему (летом 1830 года) про​должать вскрытие писем Муравьева, так как из пе​реписки его обнаружились «обстоятельства, заслужи​вающие особого внимания правительства, и продол​жение наблюдения за оною может послужить к новым и ближайшим открытиям по сим обстоятельствам».

Надзор за домом иркутского городничего был разно​образный и усиленный. Кроме вскрытия писем, в ко​торых, конечно, особенной откровенности их авторы не допускали, правительство следило за образом мыслей А.Н. Муравьева и за его сношениями через специаль​ных агентов, посылавшихся под разными предлогами в Сибирь. Они проникали к Муравьеву как его почита​тели, как передатчики известий от родных из столицы. Конечно, истинная цель их посещений не была тайной для бывшего заговорщика.

Имея в виду не столько своего адресата, сколько тех, кто ознакомится с его письмом путем перлюстрации, А.Н. Муравьев с большой долей насмешки писал 26 июля 1830 года своему другу С.С. Ланскому в Москву: «Барон Шиллинг, по-видимому, так ко мне расположен, что не только всякий день, но по 5 и по 9 часов в день мы бываем вместе. Не знаю, какие может он иметь виды, но уверен, что Господь, вращающий и распола​гающий сердцами человеков и умами их, не сделает его для меня вредным».

Барон Шиллинг фон Канштадт был одним из мно​гочисленных в то время агентов-наблюдателей III отде​ления из числа представителей так называемого свет​ского общества. Они полезли тогда к жандармам, чтобы выказать свое усердие к престолу и пресечь вредное влияние идей крамольников-декабристов, как спустя полвека их внуки поползли в Священную дружину, чтобы охранять царя от покушений народовольцев. И как их отдаленные последователи, эти благородные агенты Бенкендорфа не умели под личиной сочувству​ющих освободительному движению скрыть свою шпи​онскую сущность. Недаром несколько позднее более ловкий конкурент Шиллинга и более его пригодный к шпионству, не только агент-наблюдатель, но и агент-провокатор, писал их общему патрону Бенкендорфу, что о целях барона очень легко догадались в доме А.Н. Муравьева.

По-видимому, это был тот самый барон П.Л. Шил​линг фон Канштадт, которому принадлежит честь изо​бретения электромагнитного телеграфа и введения в России литографии. Во всяком случае, именно этот Шиллинг был в 1830 году в чине действительного стат​ского советника командирован по службе с научной целью в Сибирь, где провел два года, преимущественно в областях, пограничных с Китаем. Он подолгу бывал в Иркутске и являлся незваным, чрезмерно засижива​ющимся гостем в доме А.Н. Муравьева.

Имел этот Шиллинг частые свидания и с Медоксом, который ездил с ним в Кяхту. И это самое время с Шиллингом встречался в Сибири упоминавшийся выше Э.И. Стогов. В своих воспомина​ниях он характеризует Шиллинга именно как агента-ннблюдателя: «В Троицкосавске жил тогда приезжий из Петербурга действительный статский советник барон Шиллинг фон Канштадт. Это необычайно толстый че​ловек с большими связями, ученый, весельчак, отлич​ный говорун, знающий всю аристократию столиц Ев​ропы. На него смотрели как на какую-то загадку. Че​ловек чрезвычайно любезный, очаровательный». И дальше Стогов рассказывает, что когда он захотел пе​рейти из морского ведомства в жандармское, то стоило ему только упомянуть об этом в разговоре с Шиллингом, как на другой же день поутру он получил приглашение от одного из помощников Бенкендорфа поступить на службу к ним.

0

3

Правительство нуждалось тогда в специальных да​рованиях людей, подобных Медоксу. Все применявши​еся системы надзора казались несостоятельными: надо было придумать новые способы уловления и пресечения, нужны были особые люди. Все явные и тайные надзоры не достигали цели, все явные и тайные агенты не соответствовали требованиям дела. Нужны были люди, которые совершенно не внушали бы подозрений ссыль​ным крамольникам, которые могли бы втереться в их среду не только как сочувствующие, но и как деятель​ные единомышленники. Нужны были люди, которых не останавливали бы никакие веления чести и совести, у которых совершенно было бы вытравлено чувство порядочности.

В то же время эти люди должны были уметь говорить о чести, о совести, о порядочности как о своих особых отличительных качествах. Эти люди должны были уметь втереться в доверие подозреваемых, чтобы вы​звать их на откровенность, эти люди должны были уметь высказываться в духе идей и замыслов подозре​ваемых, чтобы направить их деятельность в соответст​венном смысле и дать возможность властям уловить крамолу.

Была потребность в агентах-провокаторах, и агенты-провокаторы явились.

Медокс давно искал случая послужить отечеству. Если ему не удалось, подобно Минину, собрать народные деньги, если он не смог, подобно Орлеанской деве, предводительствовать в битвах, если, подобно Талей-рану, он не смог подвизаться на дипломатическом поприще, то всей своей предшествовавшей жизнью, всем опытом и направлением ума он был хорошо подготовлен к роли наблюдателя за людьми подозри​тельного образа мыслей: он долго сидел в крепостях, бынал в ссылке, много раз скрывался от правитель​ства, наконец, имел знакомства в кругу декабристов и умел вызвать у них сочувствие к себе. К тому же Медокс так жаждал получить прощение правительст​ва, так пылко стремился искупить все свои грехи и, наверстав потерянные два десятилетия, сразу сделать хорошую карьеру.

Вовсе не требовалось, чтобы правительственные ор​ганы дали Медоксу идею провокации, хотя Николай Первый отнюдь не заботился об устранении несчастных случайностей, сокращавших число его «друзей 14 де​кабря». Достаточно было умному пройдохе сообразить, что суровый император боится даже тени побежденных им заговорщиков, что грозный самодержец трепещет при намеке на существование тайного общества, и в голове этого искушенного подделывателя документов зародилась идея смелой авантюры, планомерно и дерзко развивавшейся в 1830—1834 годах.

И если невозможно установить, что Медокс по пря​мому поручению III отделения заменил поднадзорную службу в звании рядового в Омске на свободную жизнь преподавателя дочери городничего в Иркутске, то, ко​нечно, и по существу дела и по всем изложенным выше обстоятельствам можно заключить, что деятельность кавказского самозванца в доме А.Н. Муравьева проте​кала в соответствии с задачами и целями жандармского ведомства, которое различными, всегда тайными и сложными путями было осведомлено о всех иркутских предприятиях ссыльного омского солдата.

Итак, Медокс появился в Иркутске в октябре 1829 года и сразу, как он говорит в своем большом доносе на декабристов, «сблизился с семейством А.Н. Муравь​ева». Конечно, «близость» эта была своеобразной, ее добивался Медокс, и от нее отбивались все взрослые члены семьи Муравьева.

Всеми способами Медокс старался втереться в дове​рие к иркутскому городничему, но это ему не удавалось и не удалось никогда. Муравьева трудно было перехитрить. Он только поневоле терпел в своем доме постоял нон присутствие подозрительного ссыльного солдата, как терпел продолжительные визиты сановного путе​шественника и исследователя русско-китайских торго​вых отношений, не обманываясь ни на счет морального облика, ни на счет истинных целей своих непрошеных гостей. В бумагах Медокса сохранился ценный доку​мент, относящийся к пребыванию его в Иркутске и хорошо освещающий отношение городничего к нему. Это письмо А.Н. Муравьева к Медоксу, которое приво​жу здесь полностью впервые.

Милостивый государь Роман Михайлович!

Вы слишком хотите обязать меня, и я не смею при​нять Вашего предложения. Прошу только, если Вам досуг, зайти к нам около 7 часов вечера, чтобы перего​ворить и поблагодарить Вас за приязнь Вашу, и попла​кать о моем невежестве и невежестве поганого Артиста, который совсем перепортил жертву Пифагора, намарав над дверьми каких-то гадких марионеток. Мне даже совестно, что я просил Вас о подлинниках.

8 июля 1830.

Преданный вам А. Муравьев.

На обороте: «Роману Михайловичу Медоксу».

Так сквозит в этих немногих строках презрение Му​равьева к своему адресату, так явно выражено в письме стремление бывшего заговорщика отгородиться от быв​шего самозванца, хотя и трудно точно установить, о чем идет речь в письме.

Впрочем, Медокс и сам не обманывался на счет истинных чувств А.Н. Муравьева к нему. В напечатан​ном ниже Дневнике Медокса встретим много досадных его замечаний по поводу отношения к нему опального городничего.

Затем, в бумагах Медокса сохранилось еще два любопытных и в известных отношениях очень важных документа, относящихся к пребыванию его в Иркут​ске. Это черновики его писем к Николаю Первому и к одному из его министров, по-видимому, к началь​нику жандармского ведомства А.Х. Бенкендорфу. Эти письма служат хорошим стилистическим введением в печатаемые здесь литературно-патриотические уп​ражнения Медокса.

ПИСЬМО МЕДОКСА ЦАРЮ

Всеавгустейший монарх! Всемилостивейший государь!

Заточенный 17 лет от роду внутрь мрачных стен шлисселъбургских (за проект кавказско-горского ополчения в 1812 году) и прострадавший в безвыходном затворе целые 14 лет, 14 веков, я наконец был освобожден милосердием Вашего Императорского Величества и послан на житель​ство в Вятку. Но полудикий умеет ли пользоваться бла​годеянием? Безрассудно следуя влечению чувства, я осме​лился уехать в Москву для свидания с родными, попал в беды и, опасаясь подвергнуться испытанной участи, укры​вался по инстинкту всех животных спасать жизнь. Взя​тый в Одессе, томлюсь два года солдатом в Иркутске.

Не говорю ни о претерпенном, ни о претерпеваемом: я весь обвит муками. Великую боль можно ощущать, а не описывать.

Моих преступлений много, но милостей в душе вен​ценосца, конечно, еще более — и я не без надежд.

Буквы, сухие знаки, слабо изображают; да и вообра​жение мое отощало. Если б оно соответствовало жела​ниям, то б сии строки походили на гимн Богу счастъетворцу. Снизойдите к недостаткам и, вняв молению несчастного, еще раз даруйте жизнию имеющего счастие быть, всемилостивейший государь, Вашего Император​ского Величества верноподданным.

Второе письмо связано с первым темой и датой: оно набросано на втором полулисте того же листа бумаги, что и письмо к Николаю. Любопытно в нем старание Медокса обойти все рискованные пункты своей биогра​фии, его стилистические упражнения и ссылки на ис​торических людей Франции.

ПИСЬМО МЕДОКСА БЕНКЕНДОРФУ

И я осмеливаюсь прибегнуть в сень покрова, заслугами достигнутого той вершины, отколь долу текут блажен​ства. Склонитесь и не прозрите случая к столь великому благодеянию, какое оказать редко бывает во власти человека 5.

Провлачив в затворе четырнадцать лет цвета жизни, л, одичалый, был освобожден милостию государя и, не умев пользоваться счастием, снова погиб. Я, конечно, много виноват, но — ах — вникните, ради Бога, вник​ните в источник преступлений.

Я без вести пропал во время нашествия французов. Покойный отец мой, бывший директор московского те​атра, после тщетных поисков, считав мертвым, не упо​мянул в духовной. Для сделки сродными и по страстному желанию видеть их — особенно любезных сестер, без меня вышедших замуж и наживших детей, — я уехал в Москву с намерением скоро возвратиться, ибо к побегу не было ни малейшей причины, но господин вятский гражданский губернатор, в ведомстве которого я состоял, мгновенно узнав, уведомил с курьером господина московского глав​нокомандующего и тем принудил укрываться под чужими именами. В злодействах, в поступках подлых, корысто​любивых ко вреду других я не был даже и подозреваем никогда.

Теперь в Иркутске при здоровье, давно разрушенном, тлею солдатом, ни к чему не годным, а в гражданской службе, смею сказать, мог бы быть небесполезным. Впро​чем, предпочел бы всему на свете покой средь любезных на родине, в Москве... О! Если б посредством ходатайства вашего превосходительства исполнились те желания, о коих одни мечты приводят в исступление!.. Мудрости царей и вельмож знает цену лишь потомство, а доброде​тели их составляют счастие современников и громко благословляются.

Озаряемый надеждою, средь волнения чувств, не нахо​дя слов выразить ощущаемого, скажу только то, что по всей возможности постараюсь быть достойным столь высокого покровительства и сделать примерною всю жизнь стяжущего честь вторить, что есмь со всеглубочайшим почтением, милостивейший государь, вашего высокопревосходительства.

Письма недатированы, и время их составления при​ходится устанавливать по содержанию. Выражение «томлюсь два года солдатом в Иркутске» могло бы служить доказательством того, что это написано в ок​тябре 1831 года, если бы все в истории Медокса было ясно и определенно. Но в таком случае вся фраза, из которой извлечено приведенное выражение: «Взятый в Одессе, томлюсь два года солдатом в Иркутске», — служила бы очень веским и полноценным доказатель​ством того, что Медокс был послан правительством вместо назначенного ему местом службы Омска в Ир​кутск вскоре после того, как А.Н. Муравьев был назна​чен туда городничим.

Но в истории Медокса многое неясно и неопределен​но. И если нельзя решительно заявить, что авантюра Медокса была результатом предварительного соглаше​ния между ним и Бенкендорфом, то приведенные до​кументы служат лишним доказательством нарочитой недоговоренности между ними.

Возможно, что эти документы представляют собой первоначальный проект тех двух писем, которые Медокс послал царю и Бенкендорфу 19 марта 1831 года и следы которых сохранились в «деле» III отделения о нем. В письме к Бенкендорфу от 19 марта Медокс предлагал шефу жандармов «воспользоваться случаем к столь ве​ликому благодеянию, какое оказать редко бывает во власти человека», и убеждал начальника III отделения выхлопотать для него прощение. Оба письма от 19 марта 1831 года посланы из Иркутска, и почти в то же самое время, 4 апреля, барон П.Л. Шиллинг послал Бенкен​дорфу обширное письмо из Троицкосавска, на русско-китайской границе, где он находился в научной коман​дировке. Изобретатель электромагнитного телеграфа подробно рассказывал шефу жандармов о кавказских похождениях Медокса во время нашествия Наполеона, в сочувственных выражениях говорил об его дальней​шей участи и рекомендовал начальнику III отделения добиться прощения Медокса и принять его в службу. 3 июня того же года Бенкендорф ответил Шиллингу, что говорить об этом с царем преждевременно.

Есть много скрытого и недоговоренного и во взаимо​отношениях Шиллинга с Медоксом, но эта недогово​ренность, конечно, вытекала из того, что сношения их имели одну цель — возможно лучшее осведомление жандармов по определенному вопросу. Несомненно, что эти маложеланные в доме А.Н. Муравьева гости сходи​лись там именно для наблюдения за образом мыслей иркутского городничего и поселенных в Петровском заводе бывших его товарищей по тайному обществу.

Когда же начались эти сношения двух наблюдателей? Знал ли барон Шиллинг про Медокса, когда выезжал в середине 1830 года из Петербурга в командировку на рус​ско-китайскую границу, или они впервые встретились в доме иркутского городничего, как два ночных вора, случайно столкнувшиеся в чужой квартире? И если на этот вопрос также нет определенного ответа в сохранившихся докумен​тах, то на основании всего рассказанного выше про связи Шиллинга с жандармским ведомством можно предположить, что при выезде из Петербурга в Сибирь ученый барон знал о заинтересованности Ш отделения в иркутской деятельности Медокса.

В секретных бумагах о Медоксе имеется любопытная справка, составленная в Петербурге в 1834 году, в то самое время, когда Медокс открывал в Москве новый заговор декабристов и задумывал свой очередной побег из-под жандармского надзора. Справка эта является результатом произведенного полицией дознания по по​воду одного письма к Медоксу.

Жена пограничного начальника коллежская советни​ца Варвара Петровна Петухова прибыла из Кяхты сего марта 20-го числа и остановилась 1-й части 2-го квар​тала в доме Чаплина в № 24. Когда барон Шиллинг проезжал по Кяхтинским местам, быв знаком с мужем ее Петром Андреевичем Петуховым, и когда Петухов спросил барона Шиллинга, не знает ли он хорошего жи​вописца, чтобы снять портрет с начальника китайских маймачин Дзергучи, то в таком случае барон Шиллинг и рекомендовал ему г. Медокса, и Медокс точно отлично снял его, Дзергуча, портрет и с тем портретом скрылся неизвестно куда. Но! Так как жена Петухова намерева​лась ехать через Москву в Петербург для свидания с сыном ее, который находится в Горном корпусе, то г. Дзергуч и просил ее, Петухову, при проезде чрез Москву спросить о Медоксе у купца Куманика, который ей пись​мом сюда отвечал, и она по получении письмо отдала барону Шиллингу, знакомому г. Медокса; также, когда проезжал полковник Вохин, то с ним ездил и Медокс, которого он также за хорошего живописца Петухову рекомендовал; до того же времени Петуховы с Медсксом знакомы не были.

Путем исключения можно подойти к разрешению вопроса о времени совместного путешествия Шиллинга и Медокса в Кяхту и, следовательно, о степени их знакомства в интересующий нас период. В это путешествие произошла, конечно, первая встреча Петуховых с Медоксом, так как в нашей справке говорится о второй поездке последнего в Кяхту — с полковником Вохиным, что имело место весной 1833 года.

За время с октября 1830 года по октябрь 1831 года Медокс вел подробный Дневник, из записей которого можно заключить, что тогда он не выезжал из Иркутска, тем более на русско-китайскую границу. Летом 1832 года барон Шиллинг был уже в Петербурге, следова​тельно, совместную поездку с Медоксом в Кяхту он мог совершить либо зимой 1831/32 года, либо летом 1830 года.

Если принять последнее, то возможно, что Шиллинг знал о Медоксе еще до своего приезда в Иркутск и поездка их в Кяхту должна была дать им возможность свободно обсудить вопрос о надзоре за домом Муравьева. А вывод о близком знакомстве Шиллинга с Медоксом до октября 1830 года позволяет сделать запись в Днев​нике под 28 февраля 1831 года, где барон упоминается впервые в такой фразе: «Сегодня красный денек, барон Шиллинг, из Кяхты ночью приехавший, обедал у Алек​сандра Николаевича... Светит надежда: посредством Шиллингова ходатайства возвратиться домой».

Возможно, конечно, что Шиллинг познакомился с Медоксом до октября 1830 года, но по приезде в Ир​кутск. Однако такое толкование имеет в свою пользу не больше доказательств, чем первое. А в истории Медокса так много невыясненного после тщательного ис​следования обращается в свидетельство его секретных сношений по делам декабристов с III отделением до октября 1830 года, что первый вывод имеет все права на внимание.

ВЛЮБЛЕННЫЙ МЕДОКС В ДОМЕ А.Н. МУРАВЬЕВА

Барон П.Л. Шиллинг фон Канштадт, ученый-языко​вед и путешественник, действительный статский совет​ник, мог приходить к А.Н. Муравьеву в качестве заез​жего столичного гостя, желающего выказать внимание человеку, получившему за боевые отличия во время Отечественной войны чин полковника, занимавшему до случившегося с ним «несчастья» видное положение в столичном обществе по личному значению и по семей​ным связям, хоть и впавшему в заблуждение, но сво​евременно покаявшемуся и получившему формальное помилование.

Медокс хоть и говорит в своем большом доносе, что сразу по приезде в Иркутск «сблизился с семейством А.Н. Муравьева по прежнему знакомству» его сестер с сестрами жены городничего, но все-таки вошел туда только в качестве учителя его малолетней дочери, к тому же учителя едва терпимого, явно недопускаемого в кабинет хозяина.

В Дневнике Медокса много записей о том, как под разными предлогами его часто извещали через прислу​гу, что «сегодня барышня учиться не будет», много в Дневнике жалоб на пренебрежительное отношение Myравьева к Медоксу. Но кавказский самозванец не сму​щался этим: у него была определенная цель, для осу​ществления которой он должен был по возможности больше находиться в доме А.Н. Муравьева, как можно больше слышать, что там говорят, и видеть, что там делают. Не до самолюбия было.

Перед тем, как идти в дом Муравьева, Медокс «перед зеркалом учился притворяться веселым». Но Муравьев приходе Медокса «заболевал простудою» и не выхо​дил из кабинета. Если при явно выраженном пренебрежении хозяина неудобно было ходить в гости к нему, то можно было прибегнуть к другому приему, который позволял человеку с самым чу мстительным самолюби​ем терпеть обиды и поношения.

Медокс влюбился в свояченицу А.Н. Муравьева княжну Варвару Михайловну Шаховскую, проживавшую в доме иркутского городничего. Медокс, которому в это время было по самому скромному подсчету трид​цать пять лет от роду, которого отец выгнал из дому еще в юношеские годы за развратное поведение, кото​рый служил в полиции и даже оттуда был изгнан за безнравственность, который крал и мошенничал начиная с восемнадцатилетнего возраста, который менял паспорта почти ежемесячно, пока был на воле, который изъздил всю Россию и всюду умудрялся обманывать всех, кому приходилось с ним сталкиваться, — Медокс влюбился, как может влюбиться наивный семнадцатилетний юноша, только что вышедший в жизнь из закрытого учебного заведения.

Варвара Михайловна Шаховская по справедливости должна быть причислена к тем русским женщинам, которых воспели Н.А. Некрасов и А.И. Одоевский за их подвиг самоотверженной любви к мужьям. Как жены Н.М. Муравьева, СП. Трубецкого, С.Г. Волконского, А. П. Юшневского, М.А. Фонвизина, В.Л. Давыдова и других, как сестры Н.А. и М.А. Бестужевых, как невесты И.А. Анненкова и В.П. Ивашева, княжна В.М. Шаховская поехала в Сибирь за своим женихом, сосланным в каторгу декабристом П.А. Мухановым, но участь ее была горше участи других женщин, последовавших за осужденными заговорщиками. Во-первых, ей так и не удалось соединиться с любимым человеком, во-вторых, ей пришлось терпеть и переносить ухаживания человека, который не мог быть ей симпатичен вообще, а ввиду его роли в доме ее зятя был ей особенно неприятен.

Медокс влюбился, и так полна была его душа нежных и пылких чувств, а застенчивость и необыкновенная скромность мешали ему излить эти чувства объекту своей любви, что он, подобно наивному сентиментальному юноше, завел Дневник, тетрадки которого благоговейно носил с собой. Влюбленный Медокс сильно страдал от своей робости и, сидя один в гостиной Муравьевых, перечитывал листки, которым доверял признания своей души. Часто, умиленный и растроганный, он забывал эти листки, когда уходил домой, прощаясь с предметом своей любви. И находя эти листки на другой день на том же диване, где накануне забывал их, с трепетом смотрел в глаза своей возлюбленной, чтобы прочитать в них, не оскорбил ли он своего божка.

Еще в Москве, до раскрытия заговора, П.А. Муханов и В.М. Шаховская, по свидетельству их родных, сильно любили друг друга, но брак их не мог состояться по церковным правилам: сестра Муханова, Елизавета Александровна, была замужем за братом Шаховской, Валентином Михайловичем.

Вот что Елизавета Александровна Шаховская запи​сала в своем дневнике летом 1826 года после свидания с осужденным братом, к которому она явилась вместе с сестрами мужа Варварой (Бабет) и Елизаветой: «В это мгновение, когда его душа была переполнена чувством и он не мог скрыть, я ясно увидала, что сердце его целиком принадлежит Бабет... И она, обыкновенно очень скрытная, теперь была такой, какова она и есть на самом деле, — мне стало ясно, что она любит Пьера».

После ссылки Муханова и лишения его гражданских прав сама Шаховская и их родственники надеялись, что церковные правила не будут уже служить препят​ствием для их брака. Но Николай Первый в качестве верховного блюстителя греко-российского православия не разрешал этого брака, несмотря на многократные ходатайства.

Пока еще у В.М. Шаховской была надежда на заму​жество, она жила у А.Н. Муравьева в Иркутске, близко от места ссылки Муханова. Здесь в дом Муравьева втерся со своими шпионскими целями Медокс, который решил вести свою игру на мнимой влюбленности в Шаховскую. Конечно, в доме Муравьева хорошо пони​мали самого Медокса и умели ценить его чувства. Но выгнать его нельзя было. Так трудно далось А.Н. Му​равьеву его помилование, так тонка была нить, на которой висело его материальное благополучие, так сильно зависел он от III отделения, что ему нельзя было не принимать человека, специально приставленного для наблюдения за его образом мыслей.

Выгнать Медокса — значит расписаться в неблаго​намеренности, значит стараться укрыть свои помыслы от попечительного начальства, к которому так часто обращался Муравьев со своими красноречивыми покаянными письмами. Душа его денно и нощно должна была быть открытой перед всевидящим оком власти. Можно было в письмах к родным и друзьям выражать уверенность, что «Господь, вращающий и располагаю​щий сердцами человеков и умами их», не сделает вред​ными для него доверенных этой власти, но уклоняться от их посещений нельзя было, как ни были эти посе​щения неприятны и тягостны. Приходилось еще Ме​докса деньгами ссужать. И Муравьев ссужал, как сам Медокс рассказывает об этом в своем Дневнике.

И Медокс повел свою игру. О том, как он ее вел, дает представление его Дневник за 1830—1831 годы, напечатанный во второй части этой книги. Записи свои Медокс делал на отдельных листках почтовой бумаги обычного формата, причем исписывались листки так, чтобы их можно было отдельными группами, в соответ​ствии с содержанием, забывать в доме Муравьева, если автору Дневника это казалось полезным.

О том, что листки исписывались с нарочитой целью, кроме самого содержания их свидетельствует еще и то, как они заполнялись группами. Отдельные тетрадки Дневника собирались либо из двух, либо из четырех листков. Иногда исписывалась только одна сторона ли​стка, иногда только половина страницы, и запись сле​дующего дня начиналась на новом листке. В большин​стве же своих записей Дневник составлен из тетрадок по два двойных листка, или по восьми страниц в каж​дой. Нумерация страниц общая (она отмечена в тексте выносками), проставленная впоследствии в один прием от 1 до 128 только на правой стороне (оборот не нуме​рован), причем листки 88, 89, 114 и 116 отсутствуют, оторванные от своих половинок. В одном случае нуме​рация проставлена ошибочно, что является результатом особых задач автора при писании дневника и что вполне подтверждает высказанные здесь по этому поводу со​ображения.

Следует признать правильной ту часть приведенной выше характеристики Медокса в докладе царю, где говорится, что он отличался «основательным знанием отечественного языка и большими навыками изъясняться на оном легко и правильно». Это относится к 1812 году, а ведь с тех пор до иркутских литературных упражнений Медокса прошло двадцать лет.

За это время выступил в литературе Пушкин, печа​талась вся плеяда его спутников. Золотой век русской литературы оказал влияние на слог Медокса и его уме​ние «легко и правильно» изъясняться на отечественном языке Это и сказалось в печатаемом ниже Дневнике, который читается легко и свободно, с неослабным, за​хватывающим вниманием. К тому же Медокс не только обладал хорошим знанием главных европейских язы​ков он был широко начитан в западноевропейской ли​тературе и это также выявлено в Дневнике, где часто цитируется Томас Мур, Байрон (в подлиннике и во фран​цузском переводе), Вольтер, Гете и другие писатели.

Благодаря всему этому Дневник имеет и самостоя​тельное литературное значение. Представляет он также интерес историко-литературный, как документ, в кото​ром выпукло и довольно талантливо представлен один из любопытных представителей эпохи хлестаковщины.

Что касается содержания Дневника по существу, то он дает много новых и любопытных штрихов к истории пребывания декабристов на каторге, к истории заговора вообще и к биографиям многих видных деятелей его в частности. Эта сторона дневника особенно интересна, как свидетельство того, что уже в двадцатых годах XIX столетия к идейному движению умели примазываться люди, лишенные моральных основ, предвестники азефовщины.

Что же касается истинных чувств Медокса к В М Шаховской, то, кроме отрицательного отзыва его о своем «божке» в одном из доносов на декабристов 6, все записи Дневника изобличают неискренность посто​янных утверждений нашего авантюриста о любви к ней. Фальшивый тон этих утверждений, конечно, никого не обманывавший и в свое время, бросается в глаза в целом ряде записей, как, например, в записях от 18 февраля - о слезах и об ящике с письмами, от 25 июля — о разговоре с декабристом Н.П. Репиным, от 26 июля о разговоре с В.М. Шаховской по поводу проекта побега из Сибири, от 29 августа — о добродетелях «божка».

Интересны записи Мсдокса о его влюбленности еще в одном отношении для характеристики автора. Ярким рядом сальных пятен вырисовывается половая нечисто​плотность его, достойная трактирного лакея той эпохи. Говоря о Вареньке и о своей любви к ней, Медокс все время пишет о ее ножках, которые он мысленно целует, о подвязках, которые он хотел бы завязывать ей повыше колен, о счастье сидеть на стуле, с которого только что встала Варвара Михайловна и который хранит еще теплоту ее тела, о хорошей форме тучных плеч ее, о том, как он постарался бы заменить Вареньке могучего П.А. Муханова.

В целом ряде записей, явно рассчитанных на про​чтение их в доме Муравьева, Медокс ловко выставляет свою ревность, свои страдания при мысли о том, что есть счастливец, которому суждено владеть сердцем такой идеальной девы, как божественная Варенька. Прибывшего из Петровского завода декабриста Н.П. Ре​пина он подробно расспрашивает о Муханове и так передает его рассказ: «Он странно описывает Муханова: росту большого, вершков 11, сверху толст и неуклюж, как слон, а ноги тонки и больные, лицо раздутое, волосы рыжие, так же как и пребольшущие усы, из-под коих третий, испанский, ус висит почти до грудей; словом, по наружности скорее отвратителен, нежели приятен... Репин пришел ко мне обедать и принес в подарок своих трудов (Репин хорошо рисовал. — С.Ш.) эскизный ри​суночек Муханова в петровском костюме. Я обещал себе не говорить более о сем несчастном счастливце, но не утерпел: он опять был главным предметом разговора. Он отнюдь не гений; имеет знания, неспособен ни к чему худому, подлому; в обращении довольно приятен». Описание внешности П.А. Муханова, данное Медоксом со слов Н.П. Репина, нельзя назвать пристрастным. Известный доктор Н.А. Белоголовый, хорошо знавший декабристов в Сибири, пишет про Муханова: «Это был человек могучего сложения (относится к 1846 году. — С.Ш.), широкоплечий и тучный, с большими рыжими усами и несколько суровый в обращении». А сенатор Б.А. Куракин, посланный зимой 1827 года официально с ревизией, а на деле — для ознакомления с положением декабристов и с отношением к ним местных властей, сообщал начальнику жандармского ведомства генералу А.Х. Бенкендорфу: «Что касается Муханова, то вы ви​дели его, когда он еще носил военный мундир, и, сле​довательно, должны помнить, что вся фигура его тогда была довольно характеристична: именно в тот день, когда мы в крепости объявляли им приговор Верховного уголовного суда, фигура его поразила меня до такой степени, что я никогда с тех пор ее не забывал. Он был очень нехорош собою, и некрасивость его была страш​ная; теперь же это положительно чудовище. Представь​те себе голову льва, лежащую на плечах толстого и большого человека, и Вы получите полное представле​ние о личности, у которой видны только глаза, нос, совсем маленькая часть губ и едва-едва рот; при этом та небольшая часть кожи, которую можно рассмотреть, пламенно-красного цвета. Остальная часть его голо​вы — положительно грива самого яркого рыжего цвета. Борода его, закрывающая часть его лица и окружающая всю переднюю часть шеи, ниспадает вплоть до середины груди, усы его, очень густые и без преувеличения каж​дый длиною по меньшей мере в четыре вершка, свисают по бороде, а волосы невероятной густоты, покрывают сверху его лоб, окружают всю голову и падают толстыми локонами гораздо ниже плеч. Вот точный физический портрет этого человека».

Что касается нравственного облика П.А. Муханова, то стремление Куракина выставить его в плохом виде против воли автора этой характеристики превращается в похвалу: «Привыкнув подходить к этим людям с мягкостью, как к людям, достаточно несчастным и вызывающим жалость, и желая внушить им этим более легкости в откровенном выражении их мнений, хотел так же начать и с этим, но представьте себе мое изум​ление, когда на вопрос, довольны ли они офицерами, которым поручено их сопровождать, вместо того чтобы получить спокойный ответ, какой я до сих пор получал, я увидел человека, который смеется мне прямо в лицо и, насмехаясь и повторяя мой вопрос, говорит мне: «Доволен ли я офицерами? Мой Бог, вполне, да я всем вообще доволен!..» Хотя и пораженный, я сохраняю хладнокровие и предлагаю ему сказать мне, нет ли у него какой-нибудь просьбы, достаточно ли по времени года он тепло одет. Новый смех, после которого он говорит: «Я ни в чем не нуждаюсь, решительно ни в чем, кроме пары холодных сапог: мои сносились, я заказал их, и прошу вас только приказать подождать их и не заставлять нас выступать ранее их получения; однако, если это представляет хоть малейшее затруд​нение, я могу обойтись и отправлюсь в тех, которые на мне!..»

«В конце концов, — продолжал Муханов свой раз​говор с Куракиным, — у меня просто большая сила характера; я сознаю свое положение, подчиняюсь веле​ниям провидения и полагаю, что, не будучи в состоянии изменить своей участи, лучше переносить ее с мужест​вом, чем позволить дать унизить себя малодушием, недостойным человека и к тому же ни к чему не слу​жащим. Я прекрасно знаю, что я отправляюсь в катор​жные работы, — и прекрасно! Бог дал мне силу и моральную и физическую, и я буду работать; это меня поддержит и поможет мне забыть мое положение... Одна только вещь удивляет меня: это, что по приговору, который был мне вынесен, я помещен в четвертом разряде, а теперь путешествую с лицами первого раз​ряда. По крайней мере, — прибавил он, улыбаясь, — я очень мало интересуюсь подобным повышением».

В заговоре декабристов Муханов участия не прини​мал, хотя был членом тайных обществ, но после вос​стания 14 декабря 1825 года он говорил в одном кружке московских заговорщиков, что готов убить Николая Первого, если это нужно для освобождения арестован​ных товарищей. Состоя на военной службе, Муханов несколько лет был адъютантом знаменитого генерала Н.Н. Раевского и был близок к его семье, с которой особенно дружен был Пушкин. С Пушкиным он также был в дружеских отношениях, и поэт называл Муханова своим приятелем. До катастрофы 1825 года Муханов много и серьезно занимался русской историей, писал и вообще интересовался литературой.

братом Шаховской. По существу же, как правильно отметил А.А. Сивере в новых материалах к биографии П.А. Муханова, опубликованных после напечатания на​стоящей работы в первоначальном виде, этот отказ вызван был в значительной степени доносами Медокса, который в центре своей авантюры поставил В.М. Ша​ховскую и ее сношения с осужденными декабристами.

В то самое время, как в III отделении читали большой донос Медокса, П.А. Мухаиов писал своей матери: «Я рад, что мой старый товарищ и приятель Розен (декаб​рист А.Е. Розен. — С.Ш.) счастливее меня, ибо он женат и имеет детей... Теперь осталось мне желать одного. К счастию, это желание старое и общее желание обоих наших семейств (Мухановых и Шаховских. — С.Ш.).

Я ожидаю решительного известия от моей неоценен​ной невесты... Все, что она сделала, было совершенно в согласии с желаниями моими. Милосердное провиде​ние приблизило день нашего соединения... В письмах, полученных мною здесь (в Иркутске, где Муханов был проездом из Петровского в Братский острог, на поселе​ние, — из Тобольска, куда незадолго до того выехала с семьей А.Н. Муравьева княжна Шаховская. — С.Ш.), я имею все уверения, что скоро мы будем писать вам вдвоем...»

Дальше Муханов пишет, что он надеется получить еще в Иркутске, от губернатора, разрешение на вступ​ление в брак с Шаховской, но он не знал, что в это самое время Медокс особенно резко подчеркивал в своих доносах вредную роль общения Муханова с Шаховской. Он не знал, что в это самое время А.С. Лавинский сообщал Бенкендорфу о двух перехваченных полицией, совершенно невинных с точки зрения политической, письмах В.М. Шаховской и ее сестры П.М. Муравьевой к Муханову, причем генерал-губернатор добавлял, что по одним соображениям следовало бы отдать эти письма адресату, но по другим, «особенным причинам»,-о ко​торых он сообщит шефу жандармов лично по прибытии в Петербург, он пересылает эти письма в III отделение.

Бенкендорф сделал А.Н. Муравьеву строгий выговор за то, что его дом служит посредствующим звеном для передачи сосланным заговорщикам писем, причем его жена и сестра последней сами переписываются с госу​дарственным преступником. Муравьев послал Бенкен​дорфу униженное оправдательное письмо, заявляя, что

Наряду со стойкостью и твердостью характера, про​явленными им в Сибири, П.А. Муханов обладал неж​ным и добрым сердцем. Он и В.М. Шаховская любили друг друга и хотели пожениться, но до 1826 года этому препятствовала мать Шаховской, а после осуждения Муханова мешали обстоятельства их жизни. Николай Павлович и Бенкендорф стояли на страже законов пра​вославной церкви и не давали разрешения на брак ввиду того якобы, что сестра Муханова была замужем за имеет «по милости Божией с давнего уже времени в сердце своем самое основательное, самое сильное отвра​щение к правилам, образу мыслей и заблуждениям» государственных преступников.

В.М. Шаховская тоже оправдывалась (в письме от 29 июля 1833 года) перед Бенкендорфом: «Неожиданное известие о выходе (Муханова. — C.III.) на поселение вдруг поколебало твердость моей души; убежденная, что всякие браки разрешаются в Сибири, я решила, что все препятствия теперь отпали и, забыв всякие сообра​жения, позволила себе увлечься... Я не смогла устоять перед соблазном вступить в сношения с моим несчаст​ным другом, но кто на свете, ощутив близость счастья, нашел бы в себе еще силы отказаться от возможности его получить, быв несчастной, как я, в течение всей своей жизни...»

Не знавший о всей этой тревоге Муханов, получивший тогда письмо от В.М. Шаховской, просил мать и сестру «исходатайствовать у кого следует позволение на брак» его с В. М. и добавлял в письме: «Если таким образом совершится семнадцатилетнее общее желание двух наших семейств, благодарность моя к лицам, доставившим нам счастие, будет несказанно велика». Но правительство проявило в этом деле твердость, равную постоянству про​сителей. К тому же оно было сильнее их.

В.М. Шаховская вскоре после этого зачахла и умерла 24 сентября 1836 года в Симферополе, куда она выехала с семьей А.Н. Муравьева, переведенного на службу в Крым. Могучий организм П.А. Муханова помог ему справиться с горем, и он умер 12 февраля 1854 года в Иркутске...

Кроме своего исторического и бытового значения Дневник интересен как ценный комментарий к много​численным доносам Медокса, лежащим в основе его авантюры 30-х годов. Здесь и подкуп слуг в доме А.Н. Муравьева, и вскрытие переплетов книг, которые попадались на глаза Медоксу, когда он оставался один в комнате, и в которых он якобы находил письма декабристов, и «нечаянное» его появление в кабинете городничего, когда его там не ждали, и заглядывание в сумочку В.М. Шаховской, которая иногда оставляла ее на диване, выходя на время из комнаты, и вынюхи​вание, и высматривание, и подслушивание.

ПЕРЕПИСКА МЕЖДУ МЕДОКСОМ И ЖАНДАРМАМИ

Еще весной 1831 года Медокс предлагал начальни​ку III отделения свои услуги и лично, и через барона Шиллинга. Бенкендорф ответил, что принять на служ​бу Медокса пока (июнь 1831 года) преждевременно. Снова провал во всех официальных «делах» о Медоксе и во всех других материалах до весны 1832 года. Только в Дневнике выявляется его существование до октября 1831 года да в сохранившихся в личных бу​магах Медокса нескольких письмах к нему одного из иркутских знакомых, П. Курляндцева, выехавшего в Пекин и в течение 1832 года несколько раз просив​шего передать привет А.Н. Муравьеву. Этими пись​мами устанавливается, таким образом, что связь Ме​докса с домом Муравьева продолжалась до самого назначения Александра Николаевича в июне 1832 го​да тобольским губернатором. И несмотря на отсутст​вие официальных документов, ясно, что таинственные сношения Медокса с жандармским управлением про​исходили и до весны 1832 года. И касаются эти та​инственные сношения Медокса с Бенкендорфом ново​го заговора декабристов.

3 мая 1832 года начальник жандармского ведомства писал иркутскому генерал-губернатору, что «частным образом» до сведения его дошло, «что года полтора тому назад верхнеудинский купец Шевелев, находясь в Пет​ровском заводе, быв обласкан находящимися в оном государственными преступниками и сблизясь с ними, получил от них ящик с тайными письмами; ящик сей хранился потом некоторое время у сосланного в Иркутск и находящегося там рядовым Романа Медокса».

Кто же кроме самого Медокса или бывшего с ним в деловом общении барона Шиллинга, мог «частным образом» в самом начале 1832 года7 сообщать Бенкендорфу о ящике с письмами декабристов сведения, которые имеются в личном дневнике Медокса за 1831 год? И почему в этих «частных» сведениях упо​минается имя Медокса, которое исчезло из явной и тайной официальной переписки правительственных органов еще с лета 1828 года? Почему начальник III отделения так эпически спокойно отнесся к факту таинственных сношений с опасными государственны​ми преступниками человека, который причинил ро​зыскным органам так много хлопот: а теперь оказался в Иркутске вместо Омска, куда он был назначен непреклонною волею царя?

Таких вопросов можно было бы привести очень много, и все они имели бы одно объяснение: между жандармским управлением и бывшим самозванцем суще​ствовали во всяком случае с 1829 года, таинственные сношения, которые тщательно скрывались до того момента когда Медокс счел удобным открыто выступить качестве разоблачителя нового заговора.

Что касается, в частности, сообщения о письмах декабристов в ящике, хранившемся у Медокса, то в нем имеется подробность, направленная к завуалированию роли Медокса в доме А.Н. Муравьева. В письме Бен​кендорфа к Лавинскому от 3 мая 1832 года говорится, что ящик из Иркутска «отвезен в Москву княгинею Шаховскою, вдовою участвовавшего в заговоре князя Шаховского (Ф.П. Шаховского. - С.Ш.), которая за​ключавшиеся в нем письма раздала по принадлежности». Имя княжны В.М. Шаховской было подменено именем заведомо для III отделения никогда не бывшей в Иркутске княгини Н.Д. Шаховской нарочно, чтобы отвести следы от Медокса, так как к моменту поступ​ления в жандармское управление «частных» сведении АН Муравьев жил с семьей еще в Иркутске. Вскоре после этого В.М. Шаховская выехала в Тобольск, и ее можно было открыто назвать главной посредницей в переписке сосланных декабристов с их столичными со​общниками по новому заговору.

В своем ответе на письмо Бенкендорфа Лавинский почему-то старается выгородить Медокса из этой истории: «Сосланный в Иркутск и находящийся здесь рядовым Роман Медокс едва ли мог участво​вать в хранении ящика с письмами, ибо не было причины вводить его в столь важную тайну, коль скоро предлежало доставить оный в руки особы, в Иркутске же находившейся, именно Шаховской. Разве не было ли это сделано для отклонения подозрения со стороны самого купца Шевелева, которому может быть вручен ящик в виде какой-либо посылки к Медоксу, дабы обязать его доставить оную, ни в чем не сомневаясь».

И если Медокса генерал-губернатор старается вы​городить из истории по каким-то соображениям дип​ломатического свойства8 , то В.М. Шаховскую он вы​гораживает по личному расположению к семье Л.Н. Муравьева. Так, в этих видах генерал-губерна​тор пишет: «Подозрение, падающее на Шаховскую, подает мне мысль, не есть ли настоящею виновницей доставки в Москву ящика с письмами находившаяся в услужении у жены государственного преступника Волконского помещица Могилевской губернии, Климовецкого повета, девица Татьяна Андреевна Богуцкая (и про нее доносил Медокс, как видно будет дальше. — С.Ш.), находившаяся в июле 1830 года в Чите и Петровском заводе, возвратившаяся в Ир​кутск 3 сентября 1831 года и в начале прошлой зимы отправившаяся при княжне Шаховской в Москву9. Она удобно могла принять и доставить письма в чьи-либо руки, так что, может быть, Шаховская новее о том и не знала».

К этой записке А.С. Лавинский приложил следую​щее письмо к нему Медокса

ПИСЬМО МЕДОКСА К ЛАВИНСКОМУ

На сделанный мне вопрос сим честь имею отвечать, что я никогда не получал ни от верхнеудинского купца Шевелева и ни от кого другого ничего, пересылавшегося из Петровского завода, с которым совершенно нет и не было у меня никаких сношений. Предположение о подо​бной пересылке через меня верно для всякого хорошо знающего здешние местные обстоятельства не может иметь ни малейшего правдоподобия, ибо Шевелев здесь, в Иркутске, в месте моего безотлучного жительства, имеет ближайших родственников, с которыми живет в совершеннейшем согласии и которые гостят у него по нескольку раз в год; сам же он приезжает в Иркутск лишь на немногие дни однажды, зимою, во время торгов на подряды, так что я его видел два или три раза — отнюдь не более, и во всей справедливости могу сказать, что мы едва знакомы. Возможно ли же в деле, весьма опасном и требующем полной доверенности, употребить вовсе чужого, тогда как есть друзья-родные.

Это писано 23 августа, а 3 сентября Медокс сообщал самому Бенкендорфу, как он заявлял впоследствии «в частном письме» следующее по поводу отрицания перед генерал-губернатором своих сношений с декабристами и хранения ящика с письмами.

0

4

ПИСЬМО МЕДОКСА К БЕНКЕНДОРФУ

По сделанному мне вопросу о сношениях государствен​ных преступников Петровского завода я средь сильной борьбы чувств при всевозможном отвращении от доносов наконец вынужден священнейшим долгом писать к ва​шему высокопревосходительству как для открытия тай​ны, могущей иметь чрезвычайные последствия, так и для совершенного отклонения от себя подозрений в деле, которое, мне кажется, гнусно паче всякого доноса, — гнусно тем более, что после четырнадцатилетнего ужас​ного заточения в Шлиссельбурге, освобожденный милосер​дием государя, обязан его величеству жизнью.

Смотря в бумаги, можно счесть меня негодяем за отлучку из Вятки, куда по выпуске из крепости я был послан на жительство; но рассудите, ради бога рассуди​те, что это поступок человека, одичалого в многолетнем безвыходном затворе и свободе обрадовавшегося подобно четвероногим, с привязи сорвавшимся. Теперь я вовсе иной; благоволите спросить мое нынешнее начальство или, что еще ближе, недавно бывших в Иркутске, а теперь находящихся в С.-Петербурге барона Шиллинга фон Канштадта, губернского секретаря Соломирского, флигель-адъютанта Гогеля и жандармского полковника Кельчевского, из коих двое первых знают меня весьма подробно.

Охотно сделал бы я сей лист несомненным доказа​тельством моего жарчайшего усердия к престолу, к благу общему: указал бы пути сношений с Петровским заводом, сношений, заключающих в себе не одни письма, а и книги переводов и сочинений, но, к сожалению, рассудок не дозволяет сделать того по многим причинам... Впрочем, можно принять за аксиому то, что по сему предмету всякое письменное изложение послужило бы лишь к бес​полезному открытию семейственных переписок, а весьма важному непременно повредило бы; что в Иркутске ни​как невозможно постигнуть тайны, глубоко кроющиеся в Москве, ибо содействующие сношениям, без малейшего понятия о худых замыслах, делают все через десятые руки, одни по обманутому человеколюбию, другие из ко​рыстолюбия; что разведывания в Иркутске служат лишь к умножению осторожности и затруднению важ​ного открытия; что для сего открытия нужно предуготовление и, вместо того чтобы, препятствовать сноше​нию, содействовать оному чрез кого-нибудь из имеющих доверенность меж посредниками сих сношений, ибо сей раз, после бывшего опыта, не хотят льститься надеждою прощения за признание, и потому все открыть можно не иначе как читая тайные сношения.

Из сказанного не должно заключать, что я принадле​жу к числу посредников. Поистине, нимало не содейст​вую, но скажу искренно, в последнее время моего заклю​чения (1826 и 1827 годы) я невольно познакомился со многими государственным преступниками, особенно с Юшневским, Пущиным и Н. Бестужевым в Шлиссель​бурге, с Фонвизиным (М А. Фонвизиным. — С.Ш.) и На​рышкиным (М.М. Нарышкиным. — С.Ш.) в Петербурге; с тех пор при всяком случае мы взаимно пересылаемся поклонами, чрез что самое и познакомился я с посредни​ками сношений петровских арестантов. К тому же мое имя соделалось известным четырнадцатилетним том​лением в крепости, которое, смею похвалиться, перенесено в нежной юности с отличною крепостью духа, тогда как мои соседи, флигель-адъютант Бок, корнет Раевский 10 и поручик Калинин, сошли с ума в гораздо меньшее время. Меня считают естественным врагом власти, а я, на​против, чувствую себя виновным, обязан за освобождение беспредельнейшею благодарностью, о которой судить мо​жет лишь тот, кто, подобно мне, быв долго узником в сыром и темном углу, вдруг велением царя очутился под светлым сводом неба средь роскошной природы!

На вопрос, сделанный мне в главном управлении Вос​точной Сибири, я отвечал как должно по здешним об​стоятельствам, о которых, так же как и о прочем, могу донести лишь изустно государю императору или вашему высокопревосходительству, отчасти потому, что, вни​мая гласу своей совести, должен совершить не иначе как при совершенном уверении, что не погублю незаслуживающих погибели.

Зная вашу близость и несомненную преданность к Его Величеству, я уже давно колеблюсь мыслью писать к вам,. но, признаюсь, всегда удерживался наиболее ненавистью к доносам и страхом казаться подло ищущим личных польз в деле столь прискорбном, сопряженном с падением многих. Теперь, будучи спрашиваем, удобнее объясниться. Истинно алчущий счастьем жить полезным и честно пребыть навсегда со всеглубочайшим почтением...

Роман Медокс.

К этому письму приложен написанный Медоксом листок без подписи с наставлением шефу жандармов, как можно устроить поездку Медокса в Петербург для раскрытия заговора. Ибо кто же больше Медокса имеет «доверенность» среди заговорщиков? Кто еще может одновременно разыгрывать роль влюбленного и в неве​сту декабриста (Муханова), и в жену декабриста (Юшневского), кто еще имеет возможность и умеет вскры​вать переплеты книг, пересылаемых декабристам? Вот как поучает ссыльный солдат могущественного царско​го генерал-адъютанта.

ПОУЧЕНИЕ МЕДОКСА БЕНКЕНДОРФУ

Если благополучно будет послать за мною, то по свойству дела нужно, чтоб посланный взял и вез меня хотя по наружности не как арестанта, особенно в Сибири, где на пустом тракте все весьма известно. В Москве я желал бы иметь позволение заехать домой только за деньгами. Там посланный мог бы, кстати, удостовериться, сколь ложны имеющиеся при деле справ​ки обо мне, которые я знаю по циркуляру о сыске меня и в коих показано, будто покойный отец мой — англий​ский жид, мать живет в Кашире, сестра замужем за поручиком Степановым и проч. Нет ни слова правды!.. Отец мой так прозван актерами, ибо достоинства везде возбуждают зависть. Он основатель московского теат​ра, коим управлял более 25 лет, столь известен всем старожилам московским, что нет надобности распро​страняться об нем. Мать моя была уже покойною во время помянутого циркуляра; в Кашире никогда не жила, а лишь имела в Каширском уезде имение, сельцо Притыкино, в коем теперь живет брат мой Павел, отставной корнет. Старший брат Василий недавно умер в Варшаве от холеры, быв подполковником и чиновником по особым поручениям пpu фельдмаршале графе Паскевиче князе Ериванском 11. Сестер у меня пять: Елена — замужем за надворным советником Степановым, который никогда не служил в военной службе12, он помещик Нижненов​городской губернии, имеет около 600 душ, живет в Мо​скве, в собственном доме прихода Николы Дербенского; Анна — девица; Мария — за штабс-капитаном Гаевским, имеющим в Курской губернии 1500 душ, но живу​щим в Москве; Катерина — за коллежским ассесором Замятниным; София — вдова надворного советника Иванова, жившего в своем сельце Сорокине, Тульской губернии, Каширского уезда.

Теперь Медокс развил деятельную переписку с ше​фом жандармов. Вслед за приведенными двумя пись​мами следует его письмо от 23 сентября. Здесь авантюра с заговором получает дальнейшее развитие, и попутно дается отрицательная характеристика других агентов по наблюдению за сношениями А.Н. Муравьева с со​сланными декабристами.

ПИСЬМО МЕДОКСА К БЕНКЕНДОРФУ

По внезапному притеснению под самым нелепейшим предлогом я, думая, что мною посланное к вам письмо сего месяца 3-го дня и при сем в копии прилагаемое может быть перехвачено, нашел нужным объясниться капитану Алексееву и не ошибся в выборе.

Надеюсь, что не буду обвинен за полуторалетнее мол​чание, о котором, чтоб судить, необходимо знать здешние обстоятельства подробно. В Иркутске нет ни одного человека, к пособию коего мог бы я безошибочно прибег​нуть даже в одной отдаче значительного письма на почту. Проезжающие также не соответствовали пред​мету. Барон Шиллинг фон Канштадт долее других ос​танавливал меня; имев удовольствие почти каждый день обедать или ужинать с ним вместе, я тщательно на​блюдал его и наконец убедился, что он стал бы искать подтверждений в доме А.Н. Муравьева, где мгновенно догадались бы по самым первым приемам; ибо, зная, что он член секретной полиции, разлагали каждое слово, каждый взгляд.

Бывший при нем губернский секретарь Соломирский, ныне камер-юнкер, не иное что, как любезный шалун. Флигель-адъютант Гогель приезжал лишь на несколько дней. Жандармский полковник Кельчевский, живучи в Иркутске, жил, смею сказать, на охоте, с певчими, с шампанским.

При сем удобном случае я, вопреки своим предположе​ниям, сообщил господину Алексееву, что могу, что нужно, словесно и письменно; ибо надобно весьма спешить, чтоб не пропустить благоприятнейших обстоятельств к захвачению в свои руки сношений: которые, даже и семейственные, мимо начальства, теперь на время пресечены, во-первых, по розыскам о каком-то ящике, будто в Москву привезенном княжною Катериною Шаховскою, во-вто​рых, по отъезду княжны Варвары Шаховской из Иркут​ска в Тобольск с переведенным туда А.Н. Муравьевым. Надеюсь не погребстись в Сибири бесполезным, надеюсь достигнуть чести вторить, что есмь навсегда...

Роман Медокс.

Наш враг доносов не дремал. Он действовал одновре​менно с разных сторон. И сам писал Бенкендорфу, и его агентам сообщал, что считал нужным. Приведу из письма жандармского полковника Ф. Кельчевского к Бенкендорфу те подробности, которые сообщил капита​ну Алексееву сам Медокс и которые он опустил в своем письме к начальнику III отделения: «На третий день после выезда княжны Варвары Шаховской из Иркутска в Тобольск явился к капитану Алексееву известный Медокс, рядовой, и заявил, что он твердо решился открыть13 ту переписку, которой отчасти и он был пе​реводителем; что он наверное все расскажет и желает первым открыть сие обстоятельство, о котором, быв уже спрошен генерал-губернатором, сделал запирательство, думая, что истинное сознание его не осталось бы скры​тым в Иркутске... Много кажется невероятным... По собранным нами в Иркутске сведениям, Медокс пове​дения хорошего, но в характере его есть что-то странное, и имеет пылкие воображения, что доказывает и прила​гаемая при сем собственноручная его записка, поданная им мне 12 мая».

Любопытен эпизод, попутно сообщаемый Кельчевским в приводимом здесь письме и совершенно не име​ющий отношения к нашей истории. Но этот эпизод очень интересен для характеристики Николая Первого, который не меньше тени живых декабристов боялся тени своего незадолго до того умершего брата, с которым они оба так великодушно перебрасывались в ноябре— декабре 1825 года всероссийским престолом.

Кельчевский писал Бенкендорфу из Екатеринбурга, где он считал нужным «остаться несколько дней для узнания, какие производятся толки насчет слухов о появлении в Пермской губернии покойного цесаревича, ибо, как говорят, были два случая с двумя отставными солдатами, встретившимися в разных местах с каким-то человеком, который сказывал, что цесаревич жив, но беден и велел отставным солдатам сообщаться для об​мундирования в Вятку, а другому солдату говорил в Симбирске, и одному из них дал рубль серебром».

Шатался еще в 1832 году трон под Николаем Пав​ловичем, и для опоры ему годился даже Медокс.

А вот и самый донос, переданный Медоксом Кельчевскому 12 мая 1832 года. Он очень ярок и очень любопытен.

ДОНОС О НОВОМ ЗАГОВОРЕ

Несправедливо полагаю, что княжна Катерина Ша​ховская привезла в Москву письма и посылки из Петров​ского завода, привезла же оные ехавшая с ней вместе Татьяна Андреевна Богуцкая, жившая восемь месяцев в заводе у Волконской (М.Н. Волконской. — С.Ш.); Ша​ховская же ничего об этом не знала.

Главная комиссионерка, пользующаяся совершенным доверием находящихся в Петровском заводе, есть княж​на Варвара Шаховская 14, а как находящийся в Иркутске разжалованный в солдаты Медокс, пользующийся тоже доверенностию преступников, находиться с нею в тесной связи, по сим причинам он совершенно знает всю перепи​ску и употребляемые средства к отправлению оной. Пись​ма присылают в переплетах книг; в одной из таковых книг нашел Медокс письмо полтора года тому назад к Юшневскому, а от кого — неизвестно. Вот что он из оного упомнить может: что Орлов15 , хотя и состарился, но все еще может быть полезен; что из Москвы не думают переводить своих действий. Проект получили с его поправками, но чтобы вновь переделанный выслал бы скорее, и еще следующее: повторяем еще и еще, чтобы вы не опасались, что обнаружится нашим признанием, ибо из бывшего опыта не можем льститься за то прощения Главными в Москве действующими лицами — вдова Муравьева (Е.Ф. Муравьева. — С.Ш.), у которой в Пет​ровском два сына, которым она присылает в год 45 ты​сяч, и сестра Муханова, Елисавета, за князем Валенти​ном Шаховским. Последний ящик получен был из Пет​ровского после отъезда Варвары Шаховской в Тобольск и отправлен к ней губернатором с Фуссом (астроном. — С.Ш.). Верхнеудинский купец Шевелев получает чрез сво​его приказчика, торгующего в Петровском мясом, письма, пересылает оные к Медоксу, а тот передает Шаховской, которая отправляет их разными средствами в Москву. Иркутский купец Белоголовый16 возил в Москву для по​правки восемь часов и с оными письма, а также и купец Портнов с мехами перевозил оные, да и многие другие, которых имен Медокс не упомнит.

Купец Мичурин, который торговал в заводе (Петров​ском. — С.Ш.), прежде перевозил письма, получая за сие деньги. За одно письмо взял он с Никиты Муравьева 1000 рублей. Но с тех пор как узнали, что за ним при​мечают, перестали ему доверять.

С год тому назад сам Медокс наклеил на картон картинку, вложив туда несколько писем из завЬда; Ша​ховская отправила картину сию в Москву к Муравьевой.

Кончивший срок в заводе государственный преступник Таптиков17 , проезжая на поселение через Иркутск, при​вез Медоксу бурак и зеркало из папье-маше, наложенные внутри письмами, которые он передал Шаховской, и ею отправлены.

Два года тому назад как преступник Дружинин18 , также окончивший срок, привез пустой ящик, по разби​тии коего нашли в нем между двумя днами множество писем; также он привез для отсылки девице Анне Ива​новне Пущиной (сестра декабриста. — С.Ш.), дочери адмирала, одну писаную книгу от ее брата и от Муханова сестре его Шаховской, которые, быв переданы Медоксом Варваре Шаховской, отосланы по назначению.

Из писем ясно видно, что в Одессе есть несколько членов, которых в письмах называют братьями и озна​чают новыми значками, неизвестными Медоксу.

Еще употребляется для пересылки, получая за то плату, городовая бабка Авдотья Петровна.

Юшневская (жена декабриста. — С.Ш.), проезжая в Петровский завод, привезла и отдала губернатору Цей-длеру от Муравьевой две тысячи рублей и от других разные подарки, как-то: перстни и прочее, находящиеся в сафьяновых ящиках, а в завод повезла ломбардные билеты на неизвестного для подарков плац-майору и плац-адъютантам. Все сие утверждает Медокс, что со​вершенно знает и видел, будучи во все время нахождения Юшневской в Иркутске с нею в интриге. В проезд свой чрез Иркутск жена Никиты Муравьева подарила губер​натору золотую табакерку в 600 рублей. Также привезла ему много подарков от разных лиц проехавшая четыре месяца тому назад в завод к Волконской девка Аксиния Абрамова; сия последняя повезла туда множество посы​лок и писем. Губернатор ей дал знать за четыре дня, что ее будут осматривать, и все было спрятано у Меокса. Сие самое делал он и с Юшневской и с прочими, ехавшими в завод. Губернатор не рассматривает присы​лаемых из Петровского ящиков, а отправляет по назна​чению — или Шаховской, или бабке.

Графиня Орлова19 передает много денег Муравьевой, которая пересылает оные в книжных переплетах в завод. Также и графиня Воронцова20 пересылает через Муравь​еву туда деньги.

В одном из писем Юшневского написано, чтобы ста​рались привлечь графа Шереметева21 , хотя у него теперь наличных денег нету и он дурак, но он имеет средства их достать и быть тем полезен, а что его легко согласить войти в общество, ибо он не любит государя. Из завода пересылается множество ругательных стихов на государя и государыню, а Юшневская писала к Медоксу, что теперь принимаются самые верные меры и что не только недолго государю царствовать, но даже и жить всей царской фамилии. Находящийся ныне при Костромском губернаторе чиновником особых поручений губернский секретарь Турчанинов, быв тем же при Ир​кутском губернаторе, был одним из главных посредников сношений и нарочно ездил в Москву с перепиской. Он управлял в Иркутске секретною частию. В его управле​нии в Петровском получались многие иностранные жур​налы и газеты, воспрещенные в России. Ныне они прохо​дят под видом оберток при посылках. Из всей переписки ясно видно, что основано новое общество для ниспровер​жения правительства, которое находится в связи с пре​ступниками и действует вместе. Главный круг их дей​ствий в Москве, но многие члены находятся в Петер​бурге, Одессе и других местах.

Юшневскому присланы все конституции, какие толь​ко где существует, и от него требуется составление новой. Он в величайшем уважении как в заводе, так и у новых членов, и он распоряжается их действиями.

В заводе до такой степени свободно пишут, что два брата Беляевы оканчивают, а может быть уже и окон​чили, перевод огромного сочинения Гиббона «О возвыше​нии и упадке Римской Империи».

В своих письмах государственные преступники весьма часто велят кланяться и благодарить графиню Орлову, а также кланяются какому-то Щербинину22, который, как полагать должно, есть один из новых членов.

Важно отметить, что донос этот дошел до нас не в собственноручной записке Медокса, приложенной к письму Кельчевского на имя Бенкендорфа от 17 ноября 1832 года, а в писарской копии и как составная часть одного из многочисленных «всеподданнейших» докла​дов III отделения. И это может служить доказательством существования в свое время сверхтайного «дела» о но​вом заговоре, либо еще не обнаруженного в дошедших до нас собраниях документов, либо в свое время унич​тоженного.

ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ

Долбил Медокс раз, долбил два, своего добился. Со​брались царские генералы, лучшие слуги его, начальник главного штаба граф А.И. Чернышев, шеф жандармов граф А.Х. Бенкендорф, и выработали для Николая Пав​ловича следующий доклад: «Рассмотрев по высочайшему Вашего Императорского Величества повелению со всею внимательностью показание, в представляемой у сего записке изложенное, разжалованного в рядовые Романа Медокса о существующей тайной переписке между содер​жащимися в Петровском заводе государственными пре​ступниками и членами составившегося будто бы в обеих столицах и городе Одессе нового общества, имеющего целию ниспровержение правительства, мы находим, что хотя и нельзя дать полной веры показанию Медокса, как человека весьма неблагонадежного, но, однако ж, по важности предмета, не может оный быть оставлен без внимания, тем более что предшествовавшие показанию Медокса сведения открыли уже, что тайная переписка государственных преступников с их родственниками дей​ствительно существовала, хоть, впрочем, сведения сии не обнаружили, чтоб переписка сия имела целию какие-либо преступные замыслы.

В сем уважении мы считаем необходимым, чтобы немедленно приняты были меры к обеспечению прави​тельства в том, что распоряжения его относительно государственных преступников в точности исполняют​ся, и вместе с тем употребить меры секретные к даль​нейшему раскрытию тайной переписки и цели оной.

Для достижения сего мы полагаем, не приступая теперь ни к какому гласному исследованию по показа​ниям рядового Медокса, учинить следующее:

1-е. Иркутского гражданского губернатора Цейдлера, на которого падает подозрение в неуместном снисхож​дении к государственным преступникам и даже в не​котором, хотя, вероятно, и неумышленном содействии к их тайной переписке, перевести из Иркутской губер​нии в другую какую-либо, заместив его чиновником известным и благонадежным.

2-е. Плац-майора Петровского завода Лепарского, сменив, определить на его место благонадежного штаб-офицера.

3-е. Не обнаруживая здесь распоряжений посредством указа Сенату о губернаторе и высочайшего приказа о плац-майоре, обоих их отправить отсюда совершенно без​гласно, дабы весть о назначении их не могла достигнуть в Иркутск и Петровский завод прежде их туда приезда и дабы не могли там быть приняты какие-либо меры предосторожности к сокрытию того, что внезапный приезд губернатора и плац-майора может обнаружить.

4-е. Под предлогом командировки для осмотра войск в Сибири Тобольской комиссии послать одного из от​личнейших офицеров, на которого возложить обязан​ность по приезде в Иркутск стараться через рядового Медокса достигнуть полного обнаружения тайной пере​писки и иметь в то же время за всеми действиями Медокса неослабное наблюдение.

5-е. При отправлении отсюда губернатора и плац-майора вручить им предписание к их предместникам, чтобы сии по прибытии их преемников, нимало не медля, отправились к новым своим назначениям, какие им определены будут.

6-е. Как из показаний рядового Медокса оказывает​ся, что княжна Варвара Шаховская, находящаяся ныне в Тобольске, есть главная участница, через которую пересылается переписка государственных преступни​ков, и как сия Шаховская есть родная сестра жены председателя Тобольского губернского правления Му​равьева, исправляющего ныне должность тамошнего гражданского губернатора, на которого, следовательно, не может быть возложено иметь за нею надзор, то ускорить назначением в Тобольск гражданского губер​натора, которому и поручить бдительное за княжною Шаховскою наблюдение.


Благонадежный офицер нашелся в лице адъютанта Чернышева ротмистра Вохина, который немедленно от​правился в Сибирь.

Но еще раньше, чем Вохин прибыл в Сибирь, А.С. Лавинский заволновался. Он понял, что Медокс может напакостить ему самому, и хоть не верил изветам ссыль​ного солдата, но свои меры принял, чтобы показать высшей власти, что и он не спит. Вот его письмо к Бенкендорфу от 17 декабря 1832 года.

Вашему сиятельству известно уже о предъявлении, сделанном в Иркутске рядовым Романом Медоксом кор​пуса жандармов капитану Алексееву, который сообщил оное мне.

В ожидании по сему предмету вашего распоряжения, желая еще более удостовериться в истине слов Медокса, я, по вызову его, дал ему денежное пособие на отправление секретным образом нарочного в Петровский завод с пись​мом к Юшневскому, в котором Медокс изъявил нарочито желание свое поступить в члены составляющегося заго​вора.

Ныне доставлен ко мне Медоксом ответ Юшневского, у сего в подлиннике представляемый, который доказы​вает уже явно, что злоумышление существует и что необходимо принятие деятельных, но самых секретных мер. ибо участвующие в оном, по словам Медокса и по всей вероятности, до такой степени осторожны, что при малейшем обнаружении какого-либо движения к открытию их сношений непременно истребят все свои бумаги и скроют всякие к тому следы. Уведомляя о сем, прилагаю пояснительную записку на письмо Юшневского, составленную по моему требованию Медоксом.

А вот и самая записка Медокса, поданная им Лавинскому 13 декабря 1832 года и выясняющая его прово​каторскую затею.

ЗАПИСКА МЕДОКСА ЛАВИНСКОМУ

Господин жандармский капитан Алексеев просил меня послать нарочного в Петровский завод. При содействии генерал-губернатора, давшего мне на сей предмет 250 руб​лей, я отправил 13 октября верхнеудииского мещанина Илью Филиппова, жившего в заводе работником при лавке купца Шевелева и в мае сего года доставившего мне посылку на имя княжны Варвары Шаховской. Он скрытно остано​вился у Плавина, каторжного рабочего, и без затруднения виделся с А.П. Юшневским. Известно, что все женатые ходят в свои дома, к женам, и даже подолгу живут дома.

Письмом извещая Юшневского о своих надеждах скоро возвратиться в Россию, я просил его сделать меня членом ихнего союза, говоря, что нахожу более чести быть по​ставленным в сие звание от него в остроге, нежели от кого-либо инде. Также просил его о рекомендательных письмах и предлагал свои посреднические услуги. При сем прилагается ответ, сего дня полученный. Я не знаю всех знаков оного, вот объяснение известных мне.

0

5

"Митридат" — заглавие предполагаемого француз​ского журнала за границей, подразумевает противоядное лекарство от журналов в пользу правительств. Под конец прошлого года пересылалась из Москвы длинная программа, прекрасиейше написанная будто Жан-Жаком.

К записке приложено письмо Нестора, то есть А.П. Юшневского.

ПОДЛОЖНОЕ ПИСЬМО ЮШНЕВСКОГО

[Медоксу] Нестор [Юшневский]. В полной надежде, что, воспоминая, как мы взаимно друг для друга состав​ляли целый мир, вы не можете сомневаться не только в моем совершеннейшем доверии к вам, но и самой сер​дечной привязанности, я объясняюсь без обиняков и скажу просто, что ваше письмо, столь же странное, как и любезное, привело меня в весьма затруднительное поло​жение.

Будучи[?], я не могу приобщить вас [Союзу Великого Дела], ниже вступить с вами в малейшие сношения без воли [Думы], о существовании которой можно созна​ваться лишь пред [членом 4-й степени]. [Основные за​поведи] чрезвычайно строги. По всем другим рассужде​ниям нет ни малейшей причины таиться от вас, тем более что вам уже известно столь многое. Если б вы уведомили, каким образом вам известно, то, может быть, мы могли бы исполнить ваше похвальное желание, здесь единогласно всеми принятое. К сожалению, мы связаны; при всевозможной внятности и точности определений исключения не допущаются. Впрочем, тут теряет лишь дело, а вы совершенно ничего. Будьте уверены, что вы весьма известны и что вовсе не имеется надобности в рекомендациях. При первом появлении найдете сильней​шее покровительство. Начните с [Е.Ф. Муравьевой].

Из вашего письма видно, что излишне было бы делать вам наставление касательно наших обстоятельств... Пожалуйста, поспешите сказать, что мы мучимся без побочных известий. Вы непременно встретитесь с [?]: постарайтесь сблизиться с ним; человек редких досто​инств и случаен. Скажите ему, что у нас изготовлено много хорошего для его «Митридата».

Мы все очень обрадовались вашим надеждам освобо​диться, и все просим принять наши искреннейшие засвидетельствования почтения. Я за себя целую вас и прошу не забывать при лучших временах душевно вас любящего.

В огонь. Прошу ничего не доверять моему меньшему брату. Один из ваших друзей просит вас познакомиться с его сестрою А.И.23 в [Петербурге], которую известит о вас. Он и многие другие желали бы приложить к сему письма к их родным, но боимся ввериться посланному ли незнакомцу. Пожалуйста, будьте осторожны. В [Москве] [?], а в [Петербурге] [Шипов]24 , наверное, сделают все возможное для вас. При первом случае на​пишу обоим. Простите.

К этому письму приложен транспарант, якобы пере​менный Медоксом и служащий для тайной переписки декабристов, а также список условных знаков, и якобы употребляемых заговорщиками в этой переписке. 20 января 1833 года письма Юшневского и Лавинского и другие документы по делу были представлены Николаю Первому при следующем докладе ближайшего помощника А.Х. Бенкендорфа по III отделению Л.Н. Мордвинова: «Сейчас полученное от генерал-гу​бернатора Лавинского отношение по предмету сущест​вующего злоумышления между государственными пре​ступниками, в Петровском заводе находящимися, дол​гом поставляю представить при сем Вашему Импера​торскому Величеству. Обнаружение замыслов и связей людей сих поручено, по воле Вашего Величества, адъ​ютанту господина военного министра гвардии ротмист​ру Вохину, который в исходе декабря месяца и отпра​вился в Сибирь».

Кажется, что может быть нелепее этой детской вы​думки, что может быть наивнее заявления Медокса, что он на данные ему генерал-губернатором деньги послал от себя человека в Петровский завод с письмом, которого никто не видел, о вручении которого адресату никто не знал, и получил от Юшневского письмо о существова​нии нового заговора. На Николаю так хотелось верить в заговор, оправдывавший его постоянный страх перед декабристами, что он даже не задумался над всеми нелепостями, нагроможденными Медоксом в этих пись​мах. Царь сделал на докладе Мордвинова следующую пометку карандашом, свидетельствующую об его вол​нении при известии о новом заговоре: «Вот полное доказательство досель подозреваемого обстоятельства в Чите становиться весьма важно, и нельзя терять вре​мени. Завтра переговорим».

Под этой надписью, рядом с докладом Мордвинова, слева, карандашная надпись графа А.И. Чернышева: «Я имел счастие объясниться по сему делу с Его Вели​чеством. 21 генваря».

Итак, существование нового заговора стало ясным. Было от чего всполошиться и царю, и его министрам. К счастью, еще до получения этого «полного доказа​тельства» адъютант военного министра Вохин выехал в Иркутск, куда прибыл в марте 1833 года. При отъезде из Петербурга он получил соответственные полномочия и указания министров, на основании которых составил сам для себя план действий, представленный всем за​интересованным в деле сановникам. Любопытен этот стратегический план борьбы с врагами престола, состав​ленный по всем правилам провокационного искусства, хотя автор и оговаривается, что не знает кое-чего в этой области.

Из всех полученных мною сведений, я полагаю, что главная цель правительства состоит не только в прервании переписки государственных преступников, до чего легко достигнуть можно, сколько в открытии нового тайного общества, если таковое существует, обнаружив лица и злодейские замыслы их. Почему я и заключаю, что, не подавая ни малейшего вида, я к сей цели должен направить и стремить все мои действия.

От капитана Алексеева я узнал, что он имеет письмо от Медокса к его родной сестре, живущей в Москве (Елене Михайловне Степановой. — С.Ш.), так как капитан Алексеев не проезжал Москву, то письмо сие находится у него, — я могу лично доставить оное к сестре Медокса, которая, узнав, что я еду в Сибирь, без сомнения, просить будет о доставлении письма к брату ее; при прибытии в Иркутск я отдам оное бригадному командиру генерал-майору Адамовичу и скажу, что я знаком со всеми род​ными Медокса, почему желаю его видеть и показать ему внимание. Сим средством отклоню я подозрение насчет отношения моего к Медоксу. По тому же знакомству моему и под предлогом занятий для письма, не вдруг, но через несколько дней выпрошу у генерал-майора Адамови​ча прислать Медокса ко мне в канцелярию; имея его у себя за писаря, могу его видеть, когда пожелаю.

Осмотрев в Иркутске все, что поручено будет, смотря по обстоятельствам, я отправлюсь в Верхнеудинск, Кях​ту, Петровский завод и прочие места для осмотра во​инских команд, взяв с собою Медокса как писаря.

По прибытии в Петровский завод под каким-либо предлогом я останусь там несколько дней, и если дейст​вительно показания Медокса справедливы, что он имеет доверие от государственных преступников и в той мере, как он же объявляет, то для него весьма легко будет достать письма от государственных преступников через их жен и узнать большее.

По снятии копий с сих писем, что бы в оных ни заключалось, Медокс должен тайно переслать оные к злоумышленникам, ибо сим единственно утвердиться доверие преступников к Медоксу и через то возможно будет достигнуть цели. Дабы при сем случае Медокс не мог сам составить подложных писем, мне не лишнее знать почерк тех государственных преступников, кои в заводе, чтобы я мог сличить оный и тем поверить Ме​доксу. Способ же, как подпечатывают письма, мне вовсе неизвестен.

Капитан Алексеев сказал мне, что Волконский (С.Г. Волконский. — С.Ш.) в тесных связях с плац-майором. Петровского завода, который по родству с комендантом25 , а более еще по особому на него влиянию действует там как главное лицо, почему должно полагать, что от плац-майора есть снисхождение и послабление при отправлении посылок и при осмотре преступников, окончивших сроки в заводе, и при других случаях государственные преступники, нижется, пользуются сими послаблениями. По мнению моему, на некоторое время должно послабить сие действие, оставив плац-майора в том же положении. Государственные преступники, имея, так сказать, его каналом к тайному отправлению своих писем (чего он, может быть, а не знает), не будут иметь надобности отыскивать нового канала, который во всяком случае как новый , способ — труден; ухищрение же их найдет средство, а питому сие обстоятельство поставит правительство в новое затруднение, которое только случайностью может быть открыто, а не розысками.

Медокс может сказать государственным преступни​кам через жен их, что он чрез бывших в Иркутске жандармов просил государя о прощении его, что он успел во всех лицах и генерал-губернаторе столько, что хода​тайствуют за него, и что, получив прощение и свободу выехать из Сибири, он готов служить тайному обществу более еще, нежели теперь. Условное прощение Медокса весьма полезно, если он действительно убедит, что ему вверяются тайно письма, чем докажет связь его с госу​дарственными преступниками и новыми скрывающими​ся; и в таком случае Медоксу предоставить право сво​бодно возвратиться, дабы он мог заехать в Тобольск для свидания с Варварою Шаховскою. Если нужно, может и ее уговорить ехать в Москву. Хотя бы и запрещено было Медоксу жить в столицах, но если ему дозволено будет на некоторое время побывать у его родных в Москве, то протекция тайной советницы Муравьевой (мать декабристов. — С.Ш.) под разными благовидными предлогами удержит его в опой или, поселясь в окрестностях, доста​вит ему способ бывать в Москве. Допустив сие, Медокс может войти в новое общество, если оное существует, и сим средством он открывать может новых членов и злодейские замыслы. Не доверяя Медоксу, конечно, во всяком случае он будет в строгом взгляде правительства.

Предположив, что государственные преступники по сие время столь ужасно сохраняют преступные их замыслы, в таковом случае при всем милосердии великодушного мо​нарха они, не чувствуя сего, найдут средства не через одного Медокса, а и другие к тайной пересылке писем.

При таковых ужасных чувствах условное, так ска​зать, прощение Медокса и дозволение быть па родине может более заверить правительство в его верности, и чрез то можно надеяться на открытие.

Высказав предположение о возможности составления Медоксом подложных писем от имени декабристов, Вохин был на правильном пути, но он не мог не считаться с уверенностью представителей высшей власти в суще​ствовании заговора. Идя навстречу стремлениям на​чальства, Вохин и выработал план провокации, которым Медокс воспользовался, чтобы еще раз обмануть то же начальство.

При отъезде Вохина их Петербурга он получил от Бенкендорфа письма к генерал-губернаторам Восточной и Западной Сибири. А.С. Лавинскому и И.А. Вельями​нову с предложением оказывать ротмистру содействие, причем в словесной инструкции Вохину было приказано нигде не упоминать имя Бенкендорфа, чтобы скрыть связь его поездки с делами, относящимися к ведению III отделения.

Кроме того, Вохину было дано для Медокса письмо Бенкендорфа, вскрывающего тайную связь начальника жандармского ведомства с беглым мошенником.

ПИСЬМО БЕНКЕНДОРФА МЕДОКСУ

Одно лишь средство предстоит ныне Медоксу заслу​жить за преступление его монаршее прощение. Он может надеяться на таковое, буде вполне обнаружит и докажет справедливость извета своего. По сему генерал-адъютант граф Бенкендорф сим объявляет Медоксу, чтобы он рас​крыл Вохину все подробности производимой государст​венными преступниками тайной переписки и употребил бы все старания к доставлению ему самых подлинных писем государственных преступников для обнаружения с достоверностью, кто именно те лица, с которыми переписка сия ведется и в чем состоят преступные их замыслы. Граф Бенкендорф надеется, что Медокс, по долгу присяги своей и раскаявшись в своем заблуждении, употребит в сем случае все свое усердие, повторив притом ему, что одно сие средство может избавить его от строгого, заслуженного им наказания и что, оказав ус​лугу правительству, он может надеяться на монаршую милость.

Таким образом, Медоксу прямо предлагалась милость царя за обнаружение заговора, испытанному подделы​вателю документов заявляли, что его выдумка будет принята на веру, если он подведет под нее соответству​ющий фундамент, наконец, ему показывали, насколько правительство заинтересовано во всей этой истории.

МЕДОКС СПАСАЕТ ОТЕЧЕСТВО

По приезде в Иркутск Вохин познакомился с Медок-сом и вскоре получил от него записку о новом заговоре среди декабристов. Это большой, умело написанный провокационный донос, в котором подробно развиты все прежние сообщения Медокса Бенкендорфу и кото​рый еще более убедил правительство Николая Первого и самого царя, насколько опасны оставленные в живых его «друзья 14 декабря». Сохранилось два начисто пе​реписанных Медоксом экземпляра этой записки, один из которых, представленный царю, имеет целый ряд пометок Бенкендорфа и Мордвинова, Интересный этот документ приводится здесь целиком с восстановлением пропусков и дополнений по обоим спискам.

БОЛЬШОЙ ДОНОС МЕДОКСА

Начало моего знакомства с государственными преступниками

I. Под конец моего четырнадцатилетнего заключения в Шлисселъбургской крепости вдруг июля 1826 года привезли в оную многих новых арестантов, из коих Юшневский, Пестов, Пущин, Дивов, Николай и Михайло Бестужевы находились со мною в одном отделении. Двое первых бьиш моими ближайшими соседями: Пестов — с левой стороны, а Юшневский — с правой. Сей последний особенно подружился со мною, выучил меня их азбуке — говорить сквозь стену посредством стука26, в он никак не мог усовершенствовать своего другого соседа — Дивова. Я искренно привязался к нему, тем ее что Пестов способностей и знаний весьма обыкновенных.

Влача бесподвижную жизнь на постели, мы. день и ночь занимались стеною и, по тогдашнему выражению, взаимно друг для друга составляли целый мир. Их всех содержали гораздо строже нас, давних затворников, и потому я мог оказывать ему кое-какие услуги; например, еще не выучившись жить 50 копейками в день, он пил шалфей, а у меня был чай, которым я делился с ним; ему не позволяли курить табак, а я мог доставать оный и также посылать ему. Чтоб хорошо понимать все это, надобно самому испытать уединенное заточение в кре​пости, где столь страстно мысль алчет мыслию и где всякое сообщение с существом живым есть благо вели​чайшее. Имея дар слова, — дар усиленный любовию и отчаянием, он скоро очаровал меня. Я чрезвычайно со​жалел его, считав обреченным на неизбежные муки по смерть. Он сам говорил, что никакое правительство не оставило бы. их без наказания; ибо если затейщиков революции не наказывать, то беспрестанно будут рево​люции, которые всегда сопряжены с народными бедстви​ями.

Того же года, ноября 20-го, перевезли меня в С.-Петер​бургскую крепость, где Фонвизин и Нарышкин, осведомля​ясь у меня о своих собратиях, вступили со мною в знаком​ство. Я содержался у Никольских ворот, с Фонвизиным в одних сенях, куда мы оба могли выходить и видеться. Желая знать все об Юшневском, он дал мне бумаги и условные знаки, из коих некоторые употребляются еще и теперь, что, конечно, неосторожно. Нарышкин был подалее, в коридоре, и виделся со мною лишь однажды, по условию встретившись со мною на пути в баню.

Марта 1827 года.

Потом сосланный на жительство в Вятку, чрез ко​торую везли большую часть государственных преступников, я при каждом их прибытии посылал осведомлять​ся о Юшневском с мыслью помочь ему, ибо знал, что при нем нет ни копейки. Однажды, для лучшего осведомления пошел сам, я без намерения неожиданно познакомился с Швейковским, Штейнгелем и Барятинским, кои все слы​шали о моем прибытии в С.-Петербургскую крепость от своих товарищей и самого плац-майора Подушкина, давно пострадавшего за подобные слабости27 .

Источник сношений с государственными преступниками

II. Петр Муханов, бывший адъютант генерала Раев​ского, был женихом и, как кажется, любовником княжны Варвары Шаховской, наделенной всеми дарами природы, кроме красоты. Ей давно уже 30 лет. В Сибирь она приехала со своею сестрою Прасковьею Муравьевою (же​ною А.Н. Муравьева, сосланного в Верхнеудинск), имев решительное намерение выйти за Муханова; но ее мать, ненавидя сей брак одинаково со всеми родными и желая отнять у дочери надежду быть Мухановою, позволила сыну своему, князю Валентину Шаховскому, жениться на родной сестре Муханова вопреки прежнему намерению. Меж тем княжна Варвара, живучи целый год с семейством А.Н. Муравьева в Верхнеудинске, вела тайную переписку в Читинском остроге с Мухановым, который к своим письмам всегда прилагал чужие для пересылки в Россию. Вероятно, без сего средства он не мог бы подкупать, ибо почти вовсе без состояния. Вот истинный корень всех тайных сношений с государственными преступниками28.

Сношение через господина иркутского гражданского губернатора

III. Впоследствии, когда А.Н. Муравьев сделался ир​кутским городничим и иркутский гражданский губерна​тор вздумал отдавать княжне Варваре Шаховской пись​ма читинских дам, не отсылая оных, как повелено, на рассмотрение в III отделение собственной Его Величе​ства канцелярии, то переписка сих дам, особенно Вол​конской и Трубецкой, с княжною сделалась еженедельной по почте и сопровождалась беспрестанными поручениями покупок и ящиками книг для чтения — книг, в перепле​тах коих заключались почти все тайны и из коих многие, разумеется, бывшие пустыми, без вложений, всегда раз​давались читать, особенно губернаторскому семейству.

В начале прошлого, 1832 года генерал Лепарский, не​известно почему, совершенно пресек сношения чрез губер​натора подведомственных ему барынь с княжною Шаховскою, дозволив сим барыням о нужных им покупках в Иркутске писать иркутскому губернатору, но оный губернатор все таковые письма подлинниками отсылает для исполнения княжне, которая сим посредством и продолжала до самого своего выезда из Иркутска отправ​лять в Петровский острог ящики с тайными вложени​ями по-прежнему, а добрый генерал Лепарский был обма​нываем самим губернатором.

Достопримечательно, что по всем другим отношени​ям весь губернаторский дом был всегда враждебным всему дому Муравьева. Вот вернейшее доказательство щедро​сти родственников и друзей государственных преступ​ников.

Для переписки чрез губернатора, на случай небольших секретов, был прислан княжне из Читинского острога указательный транспарант29 .

Сношения мимо господина губернатора

IV. Пересылки княжны мимо господина губернатора производились разными средствами: чрез купцов Шевеле​ва и Мичурина30 , чрез проезжавших из России жен госу​дарственных преступников и их слуг, чрез людей, княж​ною в Иркутске нанимаемых в услужение женам, чрез самих государственных преступников, которые по исте​чении назначенных лет в работе освобождались на посе​ление, более же всего чрез казаков, отправляемых из губернаторской канцелярии с посылками государствен​ным преступникам.

Сии посылки (не говоря о целых обозах, какие прежде бывали с мебелью и т.п.) доставляются почтою иркут​скому губернатору, который, не знаю, по какому-то распоряжению, отсылает их в Петровский острог уже не по почте, а со своими казаками, получающими прогоны, если не ошибаюсь, из сумм, пересылаемых государствен​ным преступникам. Это введено, как думаю, при губер​нском секретаре Турчанинове до моего приезда в Ир​кутск. Последний, прошлый, 1832 год сии казаки вовсе не употреблялись в сношениях с княжною по причине размножившихся средств.

Почитаю своим священнейшим долгом сказать, что А.Н. Муравьев, сколько мне известно, знал лишь весьма малую часть губернаторских послаблений, ибо оные производились посредством губернского секретаря Тур​чанинова31 , бывшего всегдашним гостем в доме Муравь​ева, а потом чрез казачьего пятидесятника Алексея Ядрихинского32 , умевшего приходить в часы присутст​вия городничего в полиции; что Муравьев по сему пред​мету иногда ссорился с княжною, оканчивав рассужде​нием о невозможности пострадать за дела губернато​ра, у которого он, как городничий, не может спраши​вать отчета и который может иметь новые предпи​сания; что о сношениях мимо губернатора Муравьев совершенно ничего не знал; что я не имею ни малейшего повода думать, что княжне Варваре Шаховской изве​стен вновь составленный заговор против правительст​ва. Я не мог сообщить ей своего открытия в ящике с табаком, ибо тогда наша дружба лишь начиналась33 , следующие же розыски в посылках делались, так сказать, непозволительным против нее образом. Я всегда рассуждал, что если она, зная, таит от меня, то мое открытие, верно, не будет ей приятно; а не зная, может при извещении испугаться, отступить и тем лишить меня средств продолжать открытие. Искренность в сем случае была бы вовсе бесполезна, ибо княжна никак бы не согласилась раскрывать чужие письма.

Проезд жен государственных преступников

V. Прибыв в Иркутск (октября 1829 года), я скоро сблизился с семейством А.Н. Муравьева, по прежнему знакомству моих сестер с княжнами Шаховскими в Москве; так что летом 1830 года, когда Юшневская проезжала в Петровск, я уже начинал быть дружен с княжною Варварою. Не знаю, чрез кого Юшневская пол​учила в Москве письмо от своего мужа, в котором он просил ее по приезде в Иркутск адресоваться во всех случаях ко мне и княжне Варваре Шаховской с полной доверенностью, что она и сделала. В Шлиссельбурге, оди​чалый и там искренно привязавшийся к Юшневскому, я благословлял монарха, великодушно даровавшего ему, толико виновному, счастье жить с женою. В Иркутске она пробыла с неделю в доме покойного статского советника Лосева, обедая почти всегда у губернатора (исправляв​шего должность генерал-губернатора, за бытностию сего в С.-Петербурге).

Во все это время, с первого вечера, я, признаюсь, про​сиживал с нею ночи до утра без малейшего понятия о новых злоумышлениях, она рассказывала мне, как, будучи в обстоятельствах весьма расстроенных, отправилась почти иждивением К.Ф. Муравьевой в двух прекрасных экипажах и описывала весь свой путь похожим на три​умф. Ей всюду делали обеды, ужины, даже балы в Екатеринбурге. Много раз повторяла она мне: что если б была женою делателя фальшивых ассигнаций или тому подобное, то б совсем иначе принимали; что и для русских прошел тот век, когда на опалу царскую смотрели с ужасом и немотою французов Людовика XIV; что Ермо​лов в опале сделался народным идолом и видел много дней похожих на те, в кои весь Париж, вся Франция ездили поклоняться Некеру 34, отставленному по гневу Людовика XIV; что и в России, как во всей Европе, падение деспо​тизма неминуемо близко; что дом Романовых непрочен; что так думают умнейшие люди в России и К.Ф. Му​равьева. «Ах! Вот женщина! Вот мать удивительная! — повторяла она, показывая ее плачущий портрет. — Зна​ете ли, что в Москве ее портреты продаются в лавках 35, и многие покупают как образа».

Юшневская привезла губернаторше от К.Ф. Муравьевой и еще от кого-то, не помню, 2000 рублей, бриллиантовый перстень и богатый ковер. У ней своих денег оставалось с небольшим 500 рублей, а для тайного доставления другим была кипка ассигнаций тысяч в десять, несколько безымян​ных банковых билетов по 1000 рублей для подарков окру​жающим генерала Лепарского и много писем.

Для соблюдения формы осмотра родственник губерна​тора коллежский регистратор Дудин, не довольствуясь предуведомлением в доме губернатора, приехал к Юшневской36 из учтивости предупредить, что он должен с другим назначенным чиновником осмотреть вещи ее пре​восходительства. Завтра платок с деньгами, несколько хороших часов, серебро и туалет, в коего крышке за стеклом под канвою таились письма К.Ф. Муравьевой, были спрятаны в чулане близ спальной, а остальное все на вся было разложено в зале: чиновники все хвалили, всему дивились; Дудин особенно занимался рассматриванаем большой портфели с узорами для канвы (которые потом его тетенька, губернаторша, будучи с визитом у Юшиевской, попросила посмотреть и получила в пода​рок); а другой, не помню кто, из незнакомых мне, присев к поставленной закуске, занимался разговорами с Юшневской и Богуцкой. Сия пожилая, малообразованная дво​рянка Могилевской губернии, девица Татьяна Богуцкая 37, настоящая полячка, пред сим из Польши будто по заказу в Москву приехавшая, вдруг нанялась в Петровский за​вод — к Волконской компанионкою!

Чтобы не разрознивать предметов, я с нарушением хронологического порядка происшествий приобщу к сей статье все нужное о Богуцкой, которая после отъезда Юшневской оставалась в Иркутске месяца с три (за неотстройкой в Петровске дома Волконской), жила в семействе А.Н. Муравьева. В Петровске она пробыла 8 месяцев. На возвратном пути в Россию остановилась в Иркутске в том же доме Лосева, где и прежде с Юшневскою и где при сем, втором, разе жили четверо холо​стых вместе: губернский секретарь Соломирский (ныне камер-юнкер двора Его Императорского Величества), бо​таник Бупге, астроном Фусс и я.

При величайшем затруднении быть у простой поляч​ки в квартире холостых княжна Варвара провела утро до позднего обеда у Богуцкой для лучшей укладки множе​ства посылок из Петровска в Россию. Сей визит особенно заметил Соломирский, разумеется, не знавший причины. Богуцкая ехала из Иркутска до Москвы вместе с княж​ною Катериною Шаховскою (ноября 1832 года).

Вслед за Юшневскою, под конец лета 1830 года, про​ехала Розен 38, гораздо скромнее и более сообразно с ее положением; но это было следствием недостатка. После них ровно через год Иркутск видел молодую француженку Камиллу Дантю, невесту Ивашева, которую, судя по ее барским утварям, богатому экипажу и прислуге, величали графинею, княгинею и которой героическая любовь, прекрасно вымышленная, обманув начальство, обманула почти всех. В истине сего ссылаюсь на самого генерал-губернатора, знающего, как сия Дантю при всяком воспоминании о приближающейся развязке ее романа мучи​лась истерическими припадками, хохотала, плакала, кри​чала, лаяла и, наконец, простиралась без чувств. Она сама всем говорила, что едва знает Ивашева и что мать при​несла ее в жертву расчетам недостаточного семейства39 . В самый день приезда Дантю привезли в Иркутск из Петровского острога Таптыкова, доставившего мне для передачи ей письмо и княжне Шаховской две посылки, о которых пространнее будет донесено в другом месте.

Проезд слуг в Петровский завод к женам преступников

VI. Мне кажется, что можно бы, так сказать, на многое попасть, со многим встретиться, расспрашивая слуг, бес​престанно возвращающихся из Петровска в Россию. Конечно, для сего надобно иметь сведения и быть на стезе к делу. С Юшневскою проезжавшие Федор и его жена Елисавета (про​звания не помню) давно уже обратно в России. Они дворовые люди покойной княгини Елисаветы Сергеевны Шаховской, тещи А.Н. Муравьева, взяты Юшневскою в Москве по реко​мендации К.Ф. Муравьевой (здесь, как и всюду при рассмат​ривании сего обстоятельства, можно видеть, сколь тесно связаны сии семейства их общим несчастием).

Не говоря о давнем, скажу лишь, что в марте сего года проехали в Петровск к Ивашеву две женщины, а в начале сей зимы две выехали из Петровска. Одна с вестию о смерти жены Н. Муравьева40, а другая, много раз ко мне приходившая, московская мещанка Марфа Федотова41. Она жила в Петровске лишь несколько меся​цев. Достаточно взглянуть на сию последнюю, чтоб усумниться в истине предлога их путешествий. Она не умеет ничего особенного, то есть ни шить, ни мыть, ни стряпать; таких всюду и в Сибири можно найти мно​жество. К чему же возить из России с толикими издер​жками, выдавая прогоны в оба пути? Если сия Федотова имеет какое-нибудь достоинство, так это то, что она старая девица, лет 35, следовательно, не без хитростей. Достопримечательно, что почти все так странствую​щие в Петровск суть старые девицы. Прошлое лето проехала к Волконской Аксиния Абрамова42 , девица лет в 50. В сей статье я ограничился одними лишь общими примечаниями, ибо не могу сказать ничего верного43.

Проезд на поселение Дружинина.

VII. Вскоре по отъезде Юшневской из Иркутска привезли в оный Дружинина. Выжив срок в работе и следуя па поселение Иркутского округа в заштатный город Налаганск, он был адресован ко мне с письмом Юшнев​ской, при коем доставил для передачи княжне Варваре много посылок и три писаные книги разных форматов, переплетенные и запечатанные так, что можно было видеть только то, что две французские, а третья, мень​шая, — русская, без надписи. Две другие были адресованы Анне Ивановне Пущиной (сестра декабриста. — С.III.) и княгине Елисавете Александровне Шаховской (сестра Муханова. — С.Ш.). Вот с сего-то случая княжна Вар​вара начала получать посредством меня ко избежанию внезапной встречи с оными А.Н. Муравьева.

В непродолжительном времени по известиям из Пет​ровска открылось, что Дружинин одного ящика не до​ставил. Сим встревоженная княжна так одушевила ме​ня мольбами об избавлении ее от неприятностей, что я, право, пустился бы на щепочке в океан 44. Дружинин с нарочным крестьянином прислал мне ящик, которого двойное дно скрывало письма к А.И. Пущиной, княгине ЕЛ. Шаховской, большой куверт жене Штейнгеля и тет​радки нелепых сочинений Муханова. Ящик этот изве​стен под именем голубого, ибо был оклеен дабою голубого цвета.

Мое неожиданное открытие заговора Союза великого дела

VIII. Вслед за сим последним происшествием, в глубо​кую осень того же, 1830 года, узнал я новое тайное общество, вовсе без намерения, случайно и, как думаю, почти при возрождении оного.

По отъезде губернского секретаря Турчанинова долж​ность его была поручена молодому ветреному коллежско​му регистратору Дудину, дальнему родственнику губер​натора. Влюбленный в Марию Зарубаеву, губернаторскую племянницу, Дудин, желая подарить ее своим портретом, прибегнул ко мне, ибо я умею рисовать и рисую без платы. В то самое время у А.Н. Муравьева не стало крепкого турецкого табаку, без которого он не может просидеть дня порядком. Добродетельная жена его после тщетных посылок в лавки просила меня поискать табаку. Я по​ручил это Дудину, более меня знакомому с целым городом, при сказанном в шутку условии нарисовать портрет за табак. Через несколько дней Дудин привез мне ящик, обшитый кожею, уже без надписи, без печатей, и, не скрывая, что это посылка в Петровский острог, радо​стно сказал, что в ней есть лучший турецкий табак, который можно подменить каким-нибудь другим.

Дело было вечером. Нимало не думая пользоваться воровством, я принял ящик только для того, чтобы завтра показать А.Н. Муравьеву, сколь нагло обкрады​вают петровских арестантов. Меж тем ночью из любо​пытства открыл посылку, увидел ящичек соковых кра​сок, две пары ичиков, табак и несколько книжек Revue Britannique. При первом взгляде переплет одной из них показался сомнителен, и не напрасно: я нашел тончай​шей почтовой бумаги два листа, надписанных Нестору.45

Всего понять было невозможно по множеству услов​ных знаков, из коих я знал лишь весьма немногие; однако же совершенно убедился в существовании нового заговора против монархии в отечестве. В начале письма, при просьбе помогать без опасения, было сказано почти вот так: «Еще и еще повторяем, что мы46 , имея в виду случившееся, не обманемся ложными обещаниями проще​ния и ни в каком случае не сознаемся; а другие у нас, как известно, почти ничего не знают».

Из разобранного далее я теперь могу припомнить лишь существеннейшее: что в С.-Петербурге после двухлетнего существования наконец согласились признаться живыми и Общество братьев-друзей назвать Союзом великого де​ла, который впредь разуметь под знаком, то есть литер: S, V, D47 ; что иностранцы знатные и весьма известные по своим правилам будут принимаемы до III степени; что все прочие иностранцы, родившиеся не в России, хотя бы находились в российской службе, не будут принимаемы; что в сем случае Россию разуметь в ее границах времен царя Алексея Михайловича с прибавлением Санкт-Петербурга; что постараются скорее сколь мож​но доставить полное изложение правил, которым еще нет названия, кроме тетради.

Потом следовали семейственные известия о людях под знаками, мне неизвестными, и потому забытые. Помню лишь, что графини Орлова и Воронцова доставили К.Ф. Муравьевой значительные суммы для вспомощест​вования неимущим в Петровском остроге. В сих сноше​ниях, пересылавшихся внутри переплетов, всегда подме​шивается азбука Наполеоновского телеграфа, разумеет​ся измененная. Это весьма затрудняет чтение. Помяну​тый табак посылается в гостинец Юшневскому, а все прочее — Никите Муравьеву от его матери.

Другой лист, без знаков условных, написанный по-французски прекраснейшим слогом, был проспект «Митридата». «Митридат» есть заглавие периодического из​дания, затеянного русскими за границею и так назван​ного в смысле противоядного лекарства от журналов. Сей лист начинается анекдотом: «Однажды, при слове о Наполеоновских журналах, славный Бентам сказал смеючись: «Вот единый бич, которым Моисей забыл каз​нить Египет!»

Выписав для себя знаки и заделав переплет, я все уложил по-прежнему; о поступке Дудина рассказал А.Н. Муравьеву, который, охраняя меня от хлопот и ненависти губернатора, дал слово молчать об этом ящи​ке, а о бездельничестве Дудина при случае донести гене​рал-губернатору, уже возвратившемуся из С.-Петербурга. Несмотря на это, я нарисовал Дудину его миниатюрный портрет, который висел в почтении у губернаторши, пока Зарубаева, к общему удивлению, не родила на другой день свадьбы, вынужденной крайностью.

Кроме сих двух листков мне не случалось читать о сем предмете пересылавшегося из России государствен​ным преступникам; от них же в Москву попадалось дважды. В доставленных Дружининым посылках, верно, много было; но, к сожалению, я в то время не знал еще злоумышлений; а невинным семейственным перепискам, от сына отцу, матери, от брата брату, сестре, скажу, не бледнея, считал за грех не помогать.

Когда же узнал ков гнусный и по одной неблагодарности к великодушнейшему монарху, то мгновенно стал врагом оного, особенно же врагом Юшневского, более дру​гих мне известного. Он, в звании каторжного быв моим соседом, прощался с женою и с жизнью и думал быть навечно спущенным в глубины какого-нибудь рудника. Вме​сто того наслаждается и жизнью, и женою, все еще бары​нею, живет в темнице лишь по названию, в сущности же в академии, и снова плетет путы своему счастъетворцу. Таким людям-нелюдям я не могу быть другом.

Письмо невесте Ивашева, Дантю, привезенное от Ива​шева Таптыковым, я тот же час отдал ей при княжне Шаховской; а следовавшие сей княжне две посылки, ос​тавив у себя будто бы до темноты вечера, поспешил домой для открытия. Две посылки были зеркало и бурак. Зеркало в обыкновенном картонном туалете с незапер​тым ящиком, в коем лежала белая записная книжка немногих страниц; из каждой доски ее переплета я вынул по листку: один К.Ф. Муравьевой от ее сына Никиты и его жены; а другой Думе от Юшневского с припискою Никиты к неизвестному48 .

У Юшневского я увидел, что напрасно дожидался тет​ради правил, уже полученной; ибо он делал на оные свои замечания. По невозможности продержать долее вечера и незнанию означенных числами, то есть главами и § предметов возражений, я мало понял из сих замечаний. Юшневский советовал «вместо шести степеней сделать семь, ибо все подобные сообщества, например храмовые рыцари, франк-масоны, ассассины и прочие, всегда имели семь степеней, и потому оставить число «семь», как кабалистическое; просил отменить вход депутата в Думу, какой бы степени он пи был, предлагая все пере​говоры с таковым производить Думе через своего депутата; находил, что две первые степени, присягая благу отечества, недовольно ясно вразумляются свободными от присяги государю и что это в некоторых случаях может удерживать их от действий, ибо жарчайшие демократы могут быть фанатиками своего рода; что вовсе нет шарлатанства, к сожалению, необходимого даже и в медицине, что надобно воспламенять воображе​ние, демагог должен быть всегда Наполеоном в Египте и, беспрестанно указывая на пирамиды, повторять: «Ре​бята, с высоты этих пирамид на вас смотрят сорок веков!»; что Н. Муравьев предлагает в девиз: «Блажен, блажен грядый спасать отечество!»

При изложении своих мнений об особах под неизвест​ными мне знаками я встретил двух известных: генерал Михаиле Орлов49 , как слышно, еще не вовсе упал духом и верно может быть полезен; никто лучше его не умеет привлекать к себе. Он в свое время был единственный человек. Надобно стараться завлечь графа Шеремете​ва50 , который не может быть уволен государем.

По недостатку времени не прикоснувшись бурака, я отдал его княжне вместе с зеркалом нарочно при Дантю, чтоб и она славила меня в Петровском остроге. Сей простой берестовый бурак, большой, в полведра, был при​слан Таптыкову, как он сам мне сказывал, от Волкон​ской на дорогу с ягодами в самую минуту его отправления при всем штабе генерала Лепарского, а в Иркутск привезен с черным бельем. Наружность сего бурака была столь нехороша, что я затруднялся предоставлением оного княжне. Возможно ли подозревать подобный скарб? В нем были письма Трубецкой (А.И. — СШ.) и Волконской (М.Н. — С.Ш.), адресованные К.Ф. Муравьевой, кажется, для передачи, Якушкина (И.Д. — СШ.) к его теще, На​дежды Николаевны Шереметевой и Фонвизина (МЛ. — СШ.) к его брату, помнится, генералу Ивану Александро​вичу 51 . Княжна показывала мне все сии письма.

Репину52 тоже было дано, но как-то в Верхнеудинске по внезапной разлуке с Кюхельбекером53 осталось в чемодане сего последнего, с ним вместе ехавшего. Репин, следуя на Якутский тракт, не привез ничего в Иркутск. Спустя недели с три Кюхельбекер прислал мне чрез Шевелева для передачи княжне к скорейшему отправле​нию книгу Les Incas с обыкновенными вложениями, на сей раз очень худо сокрытыми в одной стороне. Тут было письмо Н. Муравьева к его матери, непонятно мистиче​ское, о имении, долгах, наследстве и т.п. В конце лишь поклонами знакомым посылалось от кого-то почтение Щербинину54 , коего я не забыл, ибо знал в Одессе; тут же было и несколько тончайших осьмушек, весьма любо​пытных, написанных Юшневским, Н. Муравьевым, Фон​визиным и Трубецким55 по требованию Думы о настоя​щем состоянии во всех отношениях всех петровских узников за свободу отечества.

Княжна мне сказывала, что все другие, бывшие с Репиным посылки возвращены Кюхельбекером обратно в Петровск, вероятно, по невозможности переслать всего. Помянутые листки и письма я спрятал в толстый пере​плет рукописного жития святого Иннокентия, чудотвор​ца иркутского. Оставшаяся у меня книга Les Incas отдана впоследствии жандармскому капитану Алексееву.

Невозможность знать всю переписку с преступниками

IX. Я изложил единственно то, что видел и что знаю, отнюдь не помышляя описывать всю переписку с госу​дарственными арестантами Петровского острога, чего сделать верно никто не может даже и меж ними самими, ибо они, давно на партии разделившиеся, очень скрытны друг пред другом.

Прекращение сношений через княжну Варвару Шаховскую

X. Вскоре после известий из Москвы, что Богуцкая попалась и княжна Катерина Шаховская спрашивана июля 1832 года, получено в Иркутске повеление спросить меня и купца Шевелева. Тогда княжна Варвара, немед​ленно уведомляя об этом Волконскую, по моему убежде​нию, отказалась до лучших времен от всякого участия в сношениях с Петровским острогом. Волконская и Тру​бецкая обе враз написали, что, по полученным у них опасениям, пресекаются совершенно все сношения, даже семейственные, мимо установленного порядка, и что при возобновлении надо будет переменить прежние обыкно​веннейшие средства их сношений, ибо Богуцкая могла многое сказать. Несмотря на это, дня через два или три по отъезде княжны и А.Н. Муравьева из Иркутска в Тобольск, господин губернатор прислал отъезжавшему в С.-Петербург астроному Фуссу опоздавший ящик при письме княжне Варваре Шаховской. Я был у Фусса во время принесения к нему сего ящика, доставленного княжне, как мне известно, в Нижнеудинске.

Мое донесение о существовании Союза великого дела

XI. При таковых обстоятельствах, не надеясь в ско​ром времени открыть более, я решился донести об изве​стном мне, что сделать было, конечно, весьма трудно в звании рядового, коего письмо всяк считает себя вправе распечатать. Ответ мой не мог быть инаков по вовсе гласному призыву меня в главное управление через госпо​дина городничего и по многим другим рассуждениям. В самый час получения с почтою предписания о сем пред​мете господин генерал-губернатор проговорился случив​шемуся тогда у него А.Н. Муравьеву, и я в тот же день был предварен княжною о спросе меня, а потом самим Муравьевым, который, сказав несколько слов об опасно​сти подобных случаев, просил беречь себя и других и быть готовым к обыску.

Через три недели потом привезен был Шевелев. Л.Н. Муравьев в это время, пользуясь летом, жил на заимке, то есть за городом на даче, и меж тем переде​лывал дом, им в городе занимаемый; но вдруг за непогодою и болезнью детей принужден был оставить поле; а как поправки в доме еще не были готовы, то он переехал к своему другу, купцу Дмитрию Портнову, куда вслед за тем прибыл из Верхнеудинска призванный для ответа купец Шевелев, зять Портнова. Тут лишь немые не сговорились бы. Княжна в это время была чрезвычайно внимательна, и мой ответ никак не мог остаться тай​ною для нее.

Предуведомленная княжна была весьма бдительна в то время. При нынешнем убеждении из опытов, я, конеч​но, должен сознаться виновным в том, что давно не объяснялся господину генерал-губернатору, но тут всяк обманулся бы: он и дочь его были в дружеских связях со всем семейством А.Н. Муравьева, кроме которого они, по своему образованию не могли найти в Иркутске беседы им соответственной. Да и как мог я быть твердо уверен, что господин губернатор ослабил переписку не с дозволе​ния господина генерал губернатора. Конечно, я не мог сомневаться в известной бескорыстности сего последне​го, но почасту один делает по влечению добродетели точно то, что другой из корыстолюбия. Находя донесение по своему начальству столь же невозможным, как и в главном управлении, я отважился оное сделать под видом частного письма его сиятельству господину шефу жан​дармов 3 сентября 1832 года.

Мое объяснение жандармскому капитану Алексееву

XII. Вслед за сим донесением, при не совсем безосно​вательно неродившейся мысли о перехвачении того доне​сения, я счел за нужное объясниться жандармскому ка​питану Алексееву, который противу моего желания от​крыл господину генерал-губернатору; впрочем, признаюсь, что в этом случае он прав, а во всех других поступках по сему делу был, смею сказать, весьма опрометчив.

А.Н. Муравьев в доме Портнова, узнав о своем пере​мещении в Тобольск, остался до выезда из Иркутска, а свою прежнюю квартиру отдал капитану Алексееву. Там, в комнате княжны Варвары, остался на шкапу забытый ящик с выкройками, счетами и прочим; капитан Алек​сеев прожил в доме недели с две и как-то, вздумав поко​паться в ящике, нашел при иркутском акушере докторе Крузе письмо Волконской из Петровска к княжне Ша​ховской и счет покупкам сей княжны для петровских барынь.

Письмо, отправленное с казаком, условно прозванным fille adoptive (усыновленная дева. — С.Ш.), было довольно значительно по описанию занятий государственных преступников и обстоятельств некоторых из ихних жен. Капитан Алексеев, всем показывая сие письмо как важное открытие, сделал столь гласным, что я доказал ему, что так как А.Н. Муравьев уже непременно извещен о его обретении, то он должен или прямо оказаться врагом Муравьева и орудием гибели его семейства, или при про​езде чрез Тобольск отдать княжне письмо и счеты.

Избегая одного и опасаясь другого, он согласился сам отдать счеты незначительные, а письмо подарил мне для оказания княжне новой услуги. Я тогда же уведомил ее иносказательно по почте, будто бы мне посчастливи​лось утащить у капитана Алексеева сие письмо, потом ей доставленное с купцом Дмитрием Портновым, ездив​шим в Москву. Я хотел послать оное с губернским сек​ретарем Жюлиани, который теперь в С.-Петербурге. Он читал у меня сие письмо и, по моей болезни, был мною послан к Портнову. Сам Жюлиани не мог взять письмо, ибо ехал не на Тобольск, а на Шадринск, вместе с капи​тан-лейтенантом Забелою, не хотевшим втуне сделать 300 верст лишку.

Мое доставление письма Юшневского господину шефу жандармов

XIII. При содействии господина генерал-губернатора Я, по совету капитана Алексеева, посылал в Петровский завод с письмом к Юшневскому верхнеудинского мещани​на Илию Филиппова, который, быв приказчиком у купца Шевелева, известен мне по прежде доставленным посыл​кам для передачи княжне Шаховской, что все подробно донесено прошлого декабря 1832 года при представлении ответа Юшневского шефу жандармов чрез господина генерал-губернатора со всевозможными предосторожностя​ми.

Мое свидание с Фаленбергом и Мухановым.

XIV. Вследствие высочайшего указа об освобождении работы в Петровском заводе 18 человек государственных преступников многие из них, следуя на поселение по сию сторону Байкала, привозились в Иркутск. Муханов и Фаленберг56 , бывшие в первой партии, на другой день прибытия просили городничего о позволении видеть док​тора Крузе, разжалованного из майоров Раевского57 и меня, в чем они и были удовлетворены. Фаленберг тотчас отдал мне небольшую записочку Юшневской58 ; а Муханов под конец беседы, приглашая опять прийти, просил от​дать на почту письмо к княжне Шаховской в Тобольск, адресованное на имя унтер-офицера жены Мавры Свеш​никовой, находящейся в услужении у А.Н. Муравьева в Тобольске (разумеется, для передачи княжне Шахов​ской), и при безопасном случае переслать той же княжне образ, который, уже висевший на стене, был снят и дан мне в руки. Образ сей имел с одного боку вовсе невидимую задвижку, наподобие тех деревянных футляров, в коих русские промышленники носят свои паспорта.

Снова пришед вечером и застав там доктора Крузе и Раевского, я скоро ушел.

На другой день дерзкий Муханов вынудил меня поссо​риться с ним. Должно думать, что доктор Крузе, бывший всегдашним гостем в доме А.Н. Муравьева и ко мне не​расположенный, заставил предпочесть мне Раевского, весьма известного всем государственным преступникам. Я не мог ничего более сделать, как тогда же донесть все вышесказанное генерал-губернатору, который и распоря​дился к принятию нужных предосторожностей в почто​вой конторе, а было ли что сделано, мне неизвестно.

0

6

МЕДОКС У ДЕКАБРИСТОВ В ПЕТРОВСКОМ

Истинная цель приезда Вохина с Медоксом в Пет​ровский завод не укрылась от тамошних декабристов. И.Д. Якушкин отмечал впоследствии в своих Записках: «Потом приезжал полковник Вохин, адъютант военного министра Чернышева; через своих лазутчиков он ста​рался разведать обо всем, что делалось в Петровском, и особенно о нашем содержании в казематах; комендант, узнавши об этом, очень ловко предложил ему сообщить самые верные сведения об нас и об женах государст​венных преступников и тем прекратил тайные розыски Вохина».

Но декабристы не знали, что лазутчик Вохина все-таки обошел и его, и генерала Лепарского и что адъю​тант военного министра поверил всем немудреным хитросплетениям Медокса. Взяв с собой Медокса в Петров​ский завод в качестве писаря, Вохин в соответствии со своим планом должен был предоставить Медоксу сво​боду действий, и ловкий мошенник получил возмож​ность целым рядом веских, на взгляд перепуганного правительства, доказательств подкрепить свой прово​кационный вымысел.

Пробыв в Петровском заводе шесть дней, Медокс представил Вохину о всех своих действиях подробный отчет под приведенным ниже заглавием. Здесь он развил свой донос и обосновал его рядом очень убедительных документов, из которых самое большое впечатление на министров Николая Первого произвел диплом на звание члена тайного общества, данный Медоксу сосланными декабристами.

Новый донос Медокса составлен в форме точных поденных записей всех его бесед с декабристами в Пет​ровском остроге, бесед, которые он, по словам отчета, вел легко и свободно, несмотря на то что государствен​ные преступники находились под очень строгим надзо​ром.

Несмотря на явно сквозящую во всех записях Днев​ника-отчета ложь, этот новый донос Медокса, как и все приведенные выше, дает много любопытных штри​хов к истории пребывания декабристов в Сибири. Ибо ловкий и наблюдательный авантюрист плел свое кру​жево лжи все-таки на основе отдельных достоверных фактов, которые он подмечал или улавливал в беседах с отдельными декабристами. Конечно, в этом ему помогли сведения, собранные во время сношений с самими декабристами в Шлиссельбургской крепости и в Вятке и с их родственниками и друзьями в Одессе и Иркутске. Привожу и этот интересный документ полностью.

ПОДЕННАЯ ЗАПИСКА МОЕЙ БЫТНОСТИ В ПЕТРОВСКОМ ЗАВОДЕ

Марта 11-го дня 1833 года.

Слышав, что в Петровском остроге государственные преступники при приезжающих из России содержатся гораздо строже обыкновенного, я думал, что трудно бу​дет видеться с Юшневским, и потому, чтобы врасплох захватить его дома для условия о свиданиях, вылез из повозки при самом въезде в завод и во тьме вечера пришел пешком к воротам Юшневского, не спросив никого, ибо имел уже все нужные к тому сведения.

Юшневский был дома, и после разных приветствий я узнал, что хитрость была вовсе излишнею. Он, как и все женатые, свободно бывает дома от 7 часов утра до 9 вечера; лишь на ночь уходит в острог, и то не всегда.

Тотчас начались разговоры о претерпенных мною не​приятностях по неосторожностям Богуцкой. «От неко​торых родственников нашей братии, — сказал Юшнев​ский, — были отобраны письма и благополучно назад возвращены, как будто сим средством покажут что-ни​будь важное. Графиня Коновницына выдала письмо своей дочери Нарышкиной о сооружении надгробного памятни​ка ее брату59, но не промолвилась о других, ей переданных». Рано отужинав, Юшневский ушел, а я долго еще про​сидел с его женою. Она мне сказала, что Шевелев остался единым посредником в их краю и что, кроме нароуно посылаемых женщин, плохи средства за отъездом княж​ны Шаховской. Впрочем, из поступков Юшневского тот​час приметно, что они многое скрывают от своих жен, и потому, чтоб не ошибиться, не все слышанное от них можно почитать верным. Сей вечер проведен с нею в разговорах о мелочах, более же об образе их жизни. При прощании она обещалась ко избежанию недоумений по​утру написать генералу Лепарскому о позволении видеть​ся со мною.

Марта 12-го.

Поутру в 8 часов получил я от Юшневской записочку о комендантском дозволении мне быть у ней60 . Пришед в 10, был сжат в объятиях целующего меня незнакомца, Вольфа61 . Он счел меня за моего брата Василия (гвардии подполковника, бывшего при князе Паскевиче-Эриванском чиновником по особым поручениям и умершего от холеры в Варшаве), который с ним воспитывался в московском пансионе Гейдеке.

Разговор вдруг сделался общим и весьма жарким — о крепостном заключении, особенно моем четырнадцати​летнем. За обедом Юшневский рассказывал, что «Якушкин с прошлою почтою узнал монаршее несоизволение на поездку его жены в Петров, потому что она 7 лет не пользовалась высочайшим разрешением и что теперь она нужнее детям, нежели мужу, что Якушкин, извещая об этом его, Юшневского, и Н. Муравьева, сказал: «Теперь я ваш более, нежели когда-либо прежде; рассеялись все мои прочие связи с миром. Жизнь не имеет ни цели, ни желания, кроме одного» 62.

После обеда и кофею, когда Юшневская ушла спать, а Вольф ушел к больным, я близил разговор к своей цели. Юшневский говорил, что и в прежнем обществе воспрещалось иметь что-нибудь письменное; что зазнаемо лишь членам вверялись письма, которые мгновенно сожигались, что ныне это еще строже повелевается, что клятва их ужасна, заключая в себе все, что лишь может быть священного для гражданина, что лишь братья четырех первых степеней знают о существовании Союза, Главы, Думы, законопо​ложений и прочего, друзья же трех последних должны думать, что нет еще ничего определенного и будто об​щество лишь возрождается, что в Москве предполагали шесть степеней.

— Но вы, — подхватил я, присоветовали семь, ибо сие число, как будто кабалистическое, было принято во всех подобных обществах, например: храмовыми рыцаря​ми, франкмасонами, ассассинами и прочими.

Он, безмолвствуя, выпучив большие глаза, смотрел на меня и с улыбкою доверенности спросил:

— Вы как знаете?

Я, я думаю, что Бог, делая меня своим орудием, делает чудеса.

Пьяный Таптыков, подмочив туалет и в оном быв​шую записную книжку, так повредил ее картонный переплет, что гибель их Союза была бы неминуема, если б попалась не в мои руки.

Пользуясь сим мгновением благодарности, я просил объ​яснить знаки, в недавнем письме ко мне употребленные63.

С пером в руке он истолковал, что значит жезл, и шапку национальную русскую о четырех углах, какую носят мужики.

В Чите Н. Муравьев, иногда шутя выходив на работу в подобной шапке, был нарисован в оной на портрете, посланном к его матери, коей в удовольствие братья двух первых степеней стали означать себя шапкою на жезле с прибавлением одной черточки или двух черточек, то есть первой или второй степени64 значит Думу под председательством трех.

— Если герб Швейцарии, — прибавил с улыбкою Юш​невский, — украшен простою круглою шапкою пастуха, то почему России не променять корону на свою нацио​нальную четырехугольную шапку?

При речи о С.-Петербурге, когда он назвал государя им​ператора Иксом и я спросил, почему Его Величество так назван, он ответил, что «императрица изволит звать своего супруга Нике, а это походит на «х», одну из последних букв азбуки, как Его Величество из последних в доме Романовых».

Марта 13-го.

Вышед из квартиры часов в 11, я встретил посланного за мною от Юшневского, которого застал одного. Жена занималасъ хозяйством. Ожидали Вольфа, обещавшего обедать со мною, но вскоре запискою извинившегося, что не может быть по причине воды, разлившейся поверх льда на речке. Еще вчера, в час благодарности, узнал я петербургского [знак к генерала И.П. Шипова], но, пришед домой, не мог вспомнить его фамилии: это генерал-адъютант Шипов 1-й степени. Он принадлежал к прежнему тайному обществу.

Вчера же спрашивал я и об [?], но Юшневский отрывисто отвечал, что с ним познакомит меня К.Ф. Муравьева, что им всем троим уже написано обо мне, а теперь еще больше напишется. При сем он был не очень разго​ворчив, повторяя, что после обеда будут ко мне Н. Му​равьев и Якушкии. Последний пришел под конец стола; Юшневский, знакомя меня с ним, просил быть братьями. Обнимаясь (с Муравьевым. — С.Ш.), я произнес вполго​лоса:

— Провидение, отъемля у вас любезную жену, снова дарит вас отечеству.

— И прекрасно делает, — подхватил он громко.

— Как перешли вы через реку? — спросил я.

— С утра вышел из острога, тогда воды еще не было.

При слове о смерти жены Н. Муравьев, все вдруг рас​сказывали ее кончину с чрезвычайным энтузиазмом.

— Муравьев просил шефа жандармов о перевозе ее тела в Россию, — сказал мне Якушкин.

— Неужели вы думаете, — спросил я, — что Его Величество может позволить это? (Юшневский, как хозяин, торопливо заметил мне, что у них государя всегда называют Никсом или Иксом.)

— Нет, не думаю; но муж исполняет свой священный долг, последнее желание беспримерной женщины65 .

Юшневский жарко говорил опять по-вчерашнему, что она по суду законов не была лишена своих прав урожден​ной графини Чернышевой, а Его Величество не мог сам собою отнять оные, и потому генерал Лепарский спра​ведливо позволил похоронить ее под балдахином в шесть лошадей, что, впрочем, они, демократы, конечно, не дол​жны бы хоронить своих жен по-аристократически.

При сем Юшневский, простершись о правах россий​ского дворянства, рассказал анекдот: «Лорд Витфорт во время коронации покойного императора Павла Пер​вого, опоздав на какую-то церемонию, извинялся: «Я был занят визитами к вельможам Вашего Величест​ва», и будто бы государь отвечал: «В моей империи вельможи только те, с кем я говорю и пока я с ними говорю»66 .

Якушкин, благодаря меня за спасение ящика, после от Дружинина достатого, сам сказал, что в оном было и его письмо в письме Штейнгеля.

Оставшись вдвоем со мною, Юшневский, делая планы будущему, особенно одобрял мне графа Людвига Витхенштейна67, с которым он в тесной дружбе и который, недавно возратившись из-за границы, теперь в С.-Петербурге по случаю привезения туда гроба его жены.

Сей граф Людвиг прежде принадлежал к Обществу и теперь принадлежит к Союзу. Ему-то поручено распорядить​ся издаванием за границею журнала «Митридат». Еще неизвестно, почему он этого не сделал, но много статей из Петровского острога переведены с их французского по-анг​лийски и напечатаны в разных английских периодических изданиях, потом, что, конечно, странно, с английского пе​реведены по-французски в Revue Britannique. От души сме​ялся Юшневский, говоря, что в получаемых ими книжках сего журнала у них вырезывают их собственные сочинения, боясь, чтоб они не просветились оными.

Марта 14-го.

Пришед к Юшневскому позже обыкновенного, часу в 12-м, я застал Вольфа уже дожидавшимся меня. Он обедал с нами. Сей доктор медицины говорит как единбургский доктор естественного права. После обеда при​шел Н. Муравьев, который на мое осведомление о здоровье его брата Александра ответил, что по обманчивой ми​лости, коей истинный смысл нельзя понять, им прихо​дилось разлучиться, что брат его, не желая разлуки, просился быть поселенным в Петровском заводе, на что Его Величество, не соизволив, повелел оставить в преж​нем положении рабочего, но (по точному выражению Н. Муравьева) добрый старик Лепарский, соблюдая спра​ведливость, позволил жить поселенцем 68 .

Перед диваном на столике лежало несколько брошюрок разных иностранных журналов; Н. Муравьев, указывая на оные, сказал, что сей год они в складчину выписывают этой дряни на 1800 рублей. Многих их них проспекты были хороши и походят на великолепные прихожие, при​ведшие их в убогие хижины, что у них Revue Britannique походит на исхудавшего толстяка в его прежнем сюр​туке, что статьи выдираются столь бессовестно, что почасту с ними исчезают начало и конец других статей.

Когда Юшневский склонил разговор к моему предмету, то Н. Муравьев сказал, что их прежнее общество было весьма худо основано, нынешнее же гораздо лучше, что прежде не было степеней для испытания.

— Люди испытывались вне общества, до их принятия в оное, — возразил Юшневский. — Ныне, конечно, лучше: ныне семь степеней, из коих три последние решительно никого не знают. Глава Союза невидим, как домовой, о котором все говорят и которого никто не видит в звании главы, даже и в первых степенях, кроме принадлежащих к Думе.

— Кто письмоводитель Союза? — спросил я.

— Тоже похожий на домового, — сказал, смеючисъ, Н. Муравьев.

— В новом, — продолжал Юшневский, — остается тот недостаток старого, что нет денег.

— То есть, — подхватил Н. Муравьев, — нет воды в реке, В Зеленой книге было написано, что каждый член обязан ежегодно жертвовать двадцатую часть своего дохода, а ныне совсем об этом ничего нет.

— Если вы, — обратясъ ко мне, сказал Юшневский, — достигнете, как я надеюсь, значения, то, во-первых, безумолкно твердите о деньгах. Тут нужны исступленные демагоги, которые жертвовали бы всем: и жизнью, и имуществом, а не монахи, только состязающиеся. Во-вторых, как Юлий Цезарь говаривал, что для достиже​ния верховной власти можно позволить себе все, ибо после можно будет воздать сторицею, то наша Дума должна принять за главное правило, что для сокрушения верхов​ной власти можно позволить себе все, ибо после можно будет воздать сторицею. Нет злодейств, которые могли бы остановить героя на сем пути.

Достаточно, — сказал я, — сих немногих слов для понятия об истинной цели Союза — цели, скрываемой низших ступеней, для коих, следовательно, должен быть другой предлог существования Союза.

— Разумеется, должен быть и есть, — сказал Юшневский. — Им говорят, как должно говорить людям, то есть только об их собственных пользах, говорят, что монархи Европы общими силами подавляют истинное просвещение и все высокое, несовместимое с деспотизмом, что общество благонамеренных соединилось для лучшего покровительства дарований в сей век, им враждебный.

Сия вечерняя беседа пресеклась Анненковым69, пришедшим от имени своей жены, звать меня к себе в гости. До сего я не знал, что наши отцы были в Москве соседями и друзьями.

Н. Бестужев прислал мне свою портфель с собранием портретов всех освобожденных из Петровского завода государственных преступников, но рассматривание оных оставлено до следующего дня, по неудобности судить о живописи при свете огня.

Марта 15-го.

По пути к Юшневскому я посетил Анненкова, где главным предметом разговора были жалобы на расхище​ние посылок и даже денег в канцелярии иркутского граж​данского губернатора. У сего Анненкова уже в третий раз пропадает по 500 рублей, а как он по своей переписке не имеет надобности в губернаторе, то и не молчит.

Смешны отзывы господина губернатора о сих деньгах; столь же смешно, что из шести кусков тесемок недо​стает четырех и что все чепчики, все шляпки получа​ются обношенными, а нередко вымытыми.

Мы встретили господина губернатора возвращающим​ся из Петровского завода со своею свояченицею Дариею Клей (то ж девица в 40 лет), которая гостила там у своего брата штаб-ротмистра Клея, прибывшего туда лишь сего, 1833 года плац-адъютантом. Анненков сказал мне, что господин губернатор сей раз был в дожах только двух государственных преступников: Трубецкого и Вол​конского, коим обоим дал знать о высочайшем распреде​лении освобожденных ныне 18 человек из Петровского острога в места, весьма отдаленные.

Анненков просил меня обедать у него, но я уже дал слово Юшневскому и, не могши медлить, обещался быть в другой раз. У Юшневского после обеда к кофею явился Якушкин, а потом и Вольф. Рассматривая портфель Н. Бестужева, я воспользовался случаем узнать изуст​ные мнения государственных преступников о их собратиях. К сожалению, описания вовсе незнакомых мгновен​но забылись, а вот оставшееся в памяти.

Два брата Беляевых70 — исступленные фанатики, мона​хи, каких мало и в монастырях. Смешно слушать, сколь сии преобразователи царств неумны, непроницательны. По знанию английского языка, их заставили переводить историю Гиббона, и тогда как большая часть труда была уже окончена, они вдруг сожгли оный, открыв безверие Гиббона, которого дотоль почитали ревностным христи​анином, врагом лишь еретиков. Они оба недостаточны.

Нарышкин набожен до невероятия. Не довольствуясь церковью, молится всегда в алтаре, на коленях и со слезами. По доброте души совершенно святой. Имеет обеспеченное состояние.

На мой вопрос: каков человек Муханов? Якушкин со свойственным ему сарказмом без улыбки отвечал: «Му​ханов рыжий человек». «Впрочем, наш, — прервал Юшневский, — зол и глупо цицеронит, но нам усерден».

Одоевский71 — ангельской доброты. Пиит и учен; знает почти все главные европейские языки. По богатству был в Петровском остроге в числе тамошних магнатов. Несмотря на богатство, он всегда в нужде, ибо со всеми делится до последнего.

Дружинина и Таптыкова, как и всех принадлежавших Оренбургскому обществу, считают посрамлением Петровского острога. Дружинин молод, прост, изрядный малый, а Таптыков во всех отношениях негодяй и уже не молод, лет сорока72 .

Фаленберг пострадал невинно. Вступив в общество пред самым открытием оного, не знал ничего, но, содержась в продолжение следствия на главной гауптвахте и услышав от молодого Раевского (сына известного генерала), что лучше всего признаваться и что Его Величество прощает признающихся, наговорил на себя слышанное от других 73.

Юшневский, оставшись наедине со мною и думая, что я завтра уеду, сам начал говорить о деле, дал мне изготовленный им реестр книгам, которые, как он мог заме​тить из разговоров, неизвестны мне, и которые просил при случае прочесть со вниманием к довершению моего образования74 . Он жалел, что если я, обманувшись в своих надеждах, не выеду скоро из Сибири, ибо, по его еловом, я уже в тех летах, когда обыкновенными путями невозможно достигнуть значительности, «а теперь сто​ит самое благоприятнейшее время вознестъся предприя​тиями против деспотизма, основанного па одном мнении, которое, уже совершенно подкопанное во всей Европе, ждет лишь решительного удара».

0

7

— Теперь, — восклицает мой жалкий Юшневский, — теперь точно тот перелом царской власти, как был в век Лютера для папской.

Я, хотя и мог бы с успехом делать ему возражения, но, разумеется, не делал, а напротив, поддакивал на его лад. В это мгновение он приметно был разгорячившись, чего в нем почти никогда нельзя видеть. Я просил сказать мне его мнение о успехе их Союза и настоящей силе оного.

— Клянусь, — воскликнул он, — мы здесь ничего не знаем, и это весьма умно.

Все чрезвычайно таинственно: в этом отношении, может быть, еще никогда ничего подобного не было. Верного в Петровском остроге только то, что их один​надцать человек принадлежат Союзу: он, Юшневский 2-й степени, Н. Муравьев, Фонвизин, Якушкин и Трубец​кой 3-й степени, Пущин, Вольф, Якубович, Муханов, Швейковский и Штейнгель 4-й степени.

— Никита Муравьев, — говорит Юшневский, — в Петровском остроге с большим успехом занимается ис​ключительно военными науками и имеет все лучшие, все новейшие книги по сей части. Он, верно, не способен к великому на поле битвы, он может быть нашим Карнотом75 в кабинете.

Храбрый Швейковский — отменный подручный испол​нитель, вовсе без теорий, без большой головы. Якушкин и Якубович — давно выточенные кинжалы, первый вы​зывался убить покойного императора Александра, а второй метил в Его Величество на площади 14 декабря, что лишь в Петровском порядком объяснилось76.

Вольф и Пущин — прекрасные дипломаты. Фонвизин, /и) учености и обширным сведениям, надежный советник, но только советник, способных рук он не имеет, ленив и беспечен. Штейнгель — просто умный деловой человек, но склонный ко злу. Муханов лишь сам себя считает очень умным. Он был нужен для сношений, без сего не был бы в Союзе.

Трубецкой, подло спрятавшийся диктатор, винов​ник неудачи 14 декабря, есть из всех их негоднейший человек для Союза, к которому приобщен в Москве и которому полезен лишь в Петровске своими деньгами, не очень нужными по достаточным средствам Н. Му​равьева. Число братьев в Петровске при надобности легко может быть увеличено, Александром и Артамоном Муравьевыми, Никитой Бестужевым и многи​ми другими, не приобщившимися к Союзу только по неприглашению с одной стороны и сомнению в успехе с другой.

К чаю долго дожидались Трубецкого. Он с женою под руку вошел в комнату. При имени делами извест​ного человека как-то по инстинкту всегда образуется идеал об нем: и у меня был идеал Трубецкого; но вовсе непохожий на подлинник, коего неуклюжесть трудно вообразить.

После непродолжительной беседы за чаем, среди обыкновенных приветствий и разговоров ни о чем, Трубецкой предложил мне быть к нему поутру. Он распростился со всем этикетом большого света. На мои замечания о Трубецком Юшневский сказал мне, что, по описанию 14 декабря в Les Annales historiques 1825 года, он прозван в Петровском остроге Le singulier Catilina77 и что будто бы «сия статья сооб​щена в Париж от нашего правительства, ибо в оной прославляется ходатайство государыни императри​цы о мятежниках».

Уходя в острог, Юшневский просил меня, чтоб при объяснениях с Трубецким о письмах в Москву и Петербург никак не показывать, что он, Юшневский, говорил мне о генерале Шипове.

Марта 16-го.

Находящийся у Юшиевской в услужении ссыльный горного ведомства принес от нее записочку78 , чтоб мне не мешкать долго на свидании у Трубецкого, к которому он и проводил меня.

Странный Катилина своим начальническим тоном весьма отличается от всех других мною виденных госу​дарственных преступников. Самый прием начался при​ветствием о их готовности сделать всевозможное для открытия мне пути вступления в свет, в службу и прочее; что теперь они во мне не имеют надобности, но надеются, что я, рекомендуемый Юшневским как человек умный, смелый и предприимчивый, буду в свою очередь полезен их Союзу и отечеству, для коего они единственно существуют...

Он более других щеголяет галиматьею демагогов. Го​воря о нужных предосторожностях, сказал, что и спут​ник мой В79. подозрителен, ибо при подобных приезжих они никогда не были так свободны, как теперь. Не на​рочно ли тут делается что-нибудь?

При приходе его жены, осведомлявшейся у меня о семействе АЛ. Муравьева, он совершенно переменил раз​говор. Трубецкой спросил, не по подозрениям ли в перепи​ске с ними переведен Муравьев в Тобольск? Уверяя, что нет, я рассказал, как было в самом деле.

Видя его склонность к посторонним предметам и время обеда, я принужден был обратить его к цели, что, конечно, было невыгодно для меня. После незначительных повторений сказанного он обещался прийти к Юшневскому, куда я и пошел обедать.

Юшневский, готовый для меня на все, даже учил, как склонить Трубецкого дать мне купон в Петербург, чему главным препятствием было то, что там я не имею родных, посредством коих мог бы увериться, что предъ​явителем того купона буду точно я, а не другой.

Дело пресеклось обедом, после которого пришел Трубецкой. Юшневский начал вручением мне купона в Москву, о коем я уже знал и при получении коего я сказал Трубецкому, что желал бы на первом шагу услужить Союзу доставлением чего-нибудь важного; что я искренне изъявляю сие желание по уверению в невозможности подозреватъ меня.

Трубецкой с пожатием руки просил меня быть совершенно уверенным, что подозрений на мой счет вовсе нет и у кого из них; что бумаги зазнаемо вверяются лишь братьям четырех первых степеней, а я — пятой, и то вновь принятый; что в четвертую степень принять могут лишь в Москве; что я по теперешнему званию всегда подвержен безответственному обыску и, что пуще всего, что мой выезд из Сибири, еще вовсе неопределенный, Бог знает когда будет; а они, верно, прежде будут иметь верный случай переслать все нужное.

По неоспоримости сих доводов, я, вынужденный при​знать купон достаточным, благодарил за оный и за доверенность, при чем Юшневский и Трубецкой сказали мне, что по прибытии в Москву я должен письменно в немногих словах уведомить о том К.Ф. Муравьеву с оз​начением, где остановлюсь, и ожидать посещения кого-нибудь ею посланного, который введет меня к ней и другим; а если бы случилось, что сей Муравьевой нет в Москве, то точно так же адресоваться к Н.Н. Шереме​тевой, теще Якушкина, давно меня знающей.

Таким образом, свой второй большой донос Медокс ловко заканчивает вполне убедительным доказательст​вом в пользу вызова его в Россию. Вохин отвез его доносы в Петербург, там их читали сам царь, его мудрые министры, и все верили заведомому проходимцу, никто не догадался сличить приписываемые Медоксом отдель​ным декабристам документы с подлинными писаниями этих лиц.

Медоксу царские министры верили, а он не верил царским министрам, не только им, их здравому смыс​лу не верил. Боясь, что правительство само не сумеет сделать соответствующих выводов из его доносов, Ме​докс передал ему через Вохина еще краткое настав​ление с указанием, как действовать для уловления крамольников. Этот стратегический план читается с таким же интересом, как и сами доносы. Проявленная здесь Медоксом довольно наивная хитрость все-таки была принята Бенкендорфом и Чернышевым за чистую монету.

НАСТАВЛЕНИЕ МЕДОКСА ПРАВИТЕЛЬСТВУ

Открытие тайны, конечно, должно иметь основные правила, коих изложение принадлежит высшему прави​тельству, но по вящшей противу других близости к предмету, я считаю себя в обязанности указать на некоторые из сих правил, меж коими главнейшее состо​ит, быть может, в том, что по невозможности совер​шенно скрыть розыски от заговорщиков, верно, весьма бдительных, нужно заставить их думать, будто бы правительство, вовсе ничего не зная о их Союзе, касается лишь семейственной переписки мимо начальства, и то не попав на людей, могущих дать ясное понятие об оной. Надобно чрезвычайно остерегаться, чтоб не тронуть обстоятельств, по коим злоумышленники могли бы до​гадаться, что правительство имеет основательные све​дения.

По сему рассуждению отнюдь не должно обнаружи​вать важных подозрений на семейство А.Н. Муравьева, тем более что на оное смотрят, как на барометр. Однако княжну Варвару необходимо вызвать из Тобольска, во-первых, потому, что, будучи на пути сношений с госу​дарственными преступниками и в половинном расстоя​нии от источников сих сношений, она всегда будет на​ходить средства к содействию оным; во-вторых, посред​ством Медокса она может сделаться одним из главней​ших орудий открытия сих сношений. Вызвать ее, как кажется, удобнее всего, приказав взять Богуцкую, един​ственно для маски и нарочно так, чтоб было гласно; потом предписать А.Н. Муравьеву как тобольскому гу​бернатору, что государь император, желая освободить его семейство от беспрестанно возобновляющихся подо​зрений, может быть, вовсе ложных, изволил повелеть княжне Варваре Шаховской немедленно выехать навсег​да из Сибири и жить в своем имении Московской губернии или по произволу в самой Москве, что, верно, не может быть сочтено ссылкою в случае невинности. Всем прочим княжнам Шаховским, кроме бывшей в Иркутске княжны Катерины, позволить гостить у их сестры Прасковьи Муравьевой в Тобольске. Для отклонения подозрений от Медокса нужно одною почтою прежде сего повеления спросить княжну Варвару о чем-нибудь будто по показа​ниям Богуцкой.

Медоксу немедленно позволить возвратиться в Рос​сию и предписание о том послать за целый месяц до предписания о выезде княжны Шаховской из Тобольска, дабы они приехали в Москву почти в одно время, где, чтоб не терять оное напрасно, вслед за тем должно сделаться известным отрешение господина иркутского гражданского губернатора, через что самое вместе с другими распоряжениями пресекутся нынешние обыкно​венные пути сношений с государственными преступни​ками, а Медокс с помощью княжны Варвары Шаховской должен проложить новые и, захватив оные в свои руки, показывать все письма, кому приказано будет. Для сего, конечно, надобно сосредоточить сии сношения, и потому необходимо пресечь по возможности все другие пути оных, да и самую переписку чрез III отделение канцелярии Его Величества; в Петровском заводе находящихся жен го​сударственных преступников должно весьма ограничить пределами, с точностью строго предписанными.

Для прочного пресечения тайных сношений с государ​ственными преступниками необходимо удалить их всех из мест, близких к Петровскому острогу, и от больших дорог, где всегда найдутся средства к пересылкам. Пред​логом к таковому переселению могут служить их собст​венные жалобы на одиночество, которое, конечно, весьма тягостно, и неудобство мест, им отведенных. Кажется, что в местах отдаленных можно бы селить по нескольку человек вместе, не совокупляя богатых, что, меж прочим, будет полезно неимущим.

Разъезды нанимающихся во услужение к женам госу​дарственных преступников, разумеется, должны быть остановлены какими-нибудь отказами или подвергнуты строжайшему рассмотрению. И это сделать очень легко по злоупотреблениям Богуцкой, на кои лишь одни, сколько мне известно, можно ссылаться.

Господина иркутского гражданского губернатора дей​ствительного статского советника Цейдлера непремен​но должно отрешить от должности, что сделать весьма удобно по донесению шефу жандармов генерал-губернато​ра Восточной Сибири, который еще прошлого октября 1832 года просил о смене сего губернатора, выказав его беспорядки по губернии Новому губернатору нужно поручить, чтоб из майоров разжалованный Раевский (первый декабрист. — С.П..) не разъезжал по его должности комиссионера питейного откупа, впрочем, не препятствуя для пропитания слу​жить при том откупе. Сей Раевский по сущности своих дел принадлежит к числу государственных преступни​ков, но, быв взят прежде других за семь лет, проведенных в крепостном заключении, и попав под общие узаконения о поселенцах, сделался государственным крестьянином и служит комиссионером в питейном откупе с жало​ваньем 3000 рублей в год.

В Петровский завод немедленно послать хорошую по​вивальную бабку, к чему предлогом может служить ка​кой-нибудь разговор о смерти жены Н. Муравьева, слу​чившейся после несчастных родов. Иркутская городовая повивальная бабка не будет требоваться туда, и ее пересылки, если они, как говорят, существуют, пресе​кутся сами собою со сменою губернатора.

Купца Шевелева не трогать на время, ибо, может быть, чрез него Медокс будет действовать.

Хороший план! Ему мог бы позавидовать провокатор и более крупного масштаба, чем Медокс80 . И правитель​ство поддалось на удочку. Медокс достиг своего.

НОВЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ МЕДОКСА В РОССИИ

Побывав в Сибири, побеседовав с Медоксом, собрав от него записки и документы, ротмистр Вохин предста​вил пославшим его докладную записку, в которой из​ложил свои личные впечатления от знакомства с делом и вполне в соответствии с указкой Медокса предложил развить провокацию дальше. Надо, однако, отметить, что в своих записках Вохин, хотя и очень скромно, предостерегает правительство от безусловного доверия к доносам Медокса, указывая на возможность подлогов с его стороны.

Но Николай и его жандармы так хотели верить существованию нового заговора! Не помогли и предо​стережения А.С. Лавинского, обидевшегося на то, что все дело велось помимо него. Генерал-губернатор Вос​точной Сибири заявлял в письме, переданном предсе​дателю Государственного совета князю В.П. Кочубею, что он «к своему огорчению видит себя поставленным в какое-то недоверие у высшего правительства, ибо присланный в Иркутск гвардии ротмистр Вохин совер​шенно скрыл от него поручения, какие имел по озна​ченному предмету, чего, конечно, не мог бы сделать иначе как по приказанию. Притом скрытность сия не могла не быть безуспешною: ибо коль скоро секрет Медокса единожды был уже открыт генерал-губернато​ру, то и цель сношений с ним присланного из столицы чиновника сделалась тотчас очевидною, да и сам Ме​докс, имея уже в то время полную к генерал-губернатору доверенность, открывал ему все, что происходило между ним и Вохиным, доказательством чему служат пред ставленные записки, писанные собственною рукою Ме​докса».

Поэтому Лавинский просил вывести его из недоуме​ния о причине такой недоверчивости. Что же касается приведенной в конце предыдущей главы записки Ме​докса, то по поводу заключающихся в ней предложений «генерал-губернатор имел бы кое-что сказать, если бы не находил себя отклоненным от сего дела».

Лавинский обиделся на правительство и вскоре был отстранен от должности генерал-губернатора, а Медокс обиделся на иркутских военных начальников и вскоре был вызван в Петербург. Обида Медокса связана с его таинственными отношениями с женой декабриста Юш-невского, которую он после отъезда из Иркутска княж​ны В.М. Шаховской хотел сделать орудием своих про​вокационных авантюр среди декабристов.

Вскоре после отъезда Вохина из Иркутска, в мае 1833 года, в пределах Сибирского генерал-губернатор​ства возникла переписка по поводу сношений Медокса с государственными преступниками. В переписку было втянуто и военное начальство Медокса, которое вообще было смущено тем, что этот загадочный рядовой, при​сланный по суду на службу в Омск (Западная Сибирь), проживал в Иркутске (Восточная Сибирь) и был в сно​шениях с высшими государственными чинами и с важ​ными государственными преступниками.

Переписка эта велась по «делу о рисовальной бумаге, присланной от жены государственного преступника Юшневского к рядовому Медоксу». Иркутский губер​натор Цеидлер послал генерал-губернатору Лавинскому секретную бумагу, в которой сообщал: «Комендант Нерчинских рудников генерал-майор Лепарский доставил ко мне восемь листов рисовальной бумаги, посланные от жены государственного преступника Юшневского служащему в линейном Сибирском батальоне № 13 ря​довому Роману Медоксу. Но так как до сего времени не было между ними никакой переписки, известной начальству, и желая знать, на какой предмет прислана ему бумага, через какие посредства возымел он сноше​ние с женой Юшневского, то есть сам ли просил ее или через людей, кого и когда именно; предлагал я коман​диру линейного Сибирского батальона № 13, дабы он, взяв с рядового Медокса на законном основании объяс​нение, представил оное ко мне. Полученное же ныне объяснение Медокса я почел долгом представить при сем вашему высокопревосходительству на благорассмотрение и имею честь испрашивать о сем вашего разре​шения».

ОБЪЯСНЕНИЕ МЕДОКСА ВОЕННОМУ НАЧАЛЬСТВУ

С государственным преступником Юшневским я по​знакомился во время моего заключения в Шлиссельбургской крепости, где люди в один день гораздо искренне заговорят, нежели в многие годы где-нибудь инде. С женою его я, давно знакомый, еще в Москве виделся и здесь в Иркутске во время ее проезда к мужу. Она знала, что я люблю рисовать и, вероятно, по рассуждению, что на​ступает лето, благоприятствующее снимать виды с натуры, послала мне хорошей рисовальной бумаги, како​вой, всяк знает, что в Иркутске нельзя найти в лавоч​ках.

А.С. Лавинский был очень смущен этим неожидан​ным вмешательством местных властей в отношения Медокса с декабристами и пытался прекратить непри​ятную историю, сообщив губернатору И.Б. Цейдлеру, что «обстоятельство относительно рисовальной бумаги не заключает в себе ничего особенного». А Медокс обиделся всерьез и послал А.Х. Бенкендорфу жалобу на военное начальство. Из этой жалобы видно, что между Медоксом и Лавинским существовала какая-то подозрительная и очень близкая связь, несмотря на приведенные выше сетования иркутского генерал-гу​бернатора. Из нее же видно, что пребывание Медокса в Иркутске было нелегальным и что он все время чис​лился на службе в Омске.

ЖАЛОБА МЕДОКСА НА ВОЕННОЕ НАЧАЛЬСТВО

Командир линейного Сибирского баталиона №13 гос​подин подполковник Казанцов сего года мая 6-го дня хотел вдруг, без малейшего предуведомления, отправить меня из Иркутска в Омск. Я прибег к господину генерал-губернатору, приказавшему оставить меня для оконча​ния нужных ему рисунков.

На другой день господин коллежский советник Кабрит81 сказал мне, что из Петровского острога Юшневская прислала мне чрез господина генерала Лепарского и ир​кутского губернатора бристольскую рисовальную бумагу, которая для доставления мне была препровождена к господину Казанцову при губернаторском отношении об отобрании от меня сведений о моем знакомстве с госу​дарственными преступниками; на что сей господин Ка-занцов, так же как и господин бригадный командир, опасаясь подобных случаев в своем ведомстве, просили господина губернатора принять обратно его отношение вместе с посланною мне бумагою и известить господина генерала Лепарского, будто бы меня уже нет в Иркутске, причем они и сговорились о немедленной отправке в Омск.

Вследствие этого я просил господина генерал-губерна​тора не казаться потворствующим мне в сношениях с государственными преступниками и приказать господи​ну губернатору об отобрании от меня сведений по коман​де, что и было исполнено. Краткий ответ мой представ​лен при губернаторском донесении господину генерал-гу​бернатору.

Все дело столь удачно скрывается от всех, что когда я, говоря господину Казанцову о своем знакомстве с Юшневским и его женою, напомнил, что я и ныне видел их, быв в Петровском заводе для письменных дел при В[охине], то он мгновенно отправился с тем к господину бригадному командиру и потом просил не писать этого, думая, что чрез сие можно прогневить В[охина], подвер​гнув его чрезвычайным неприятностям.

После такового случая, конечно, было бы неблагора​зумно оставаться под покровительством господина ге​нерал-губернатора в Иркутске; с его согласия отправился я мая 10-го и прибыл в Омск того же месяца 31-го дня [1833 г.].

Широкую игру вел Медокс. Всех учил, все нити были в его руках. Бенкендорфа учил, как благоразумнее по​ступить с разосланными по каторжным тюрьмам декаб​ристами, чтобы не дать им возможности осуществить государственный переворот, министра внутренних дел учил, как лучше устроить управление Иркутской гу​бернией, Лавинского учил, как лучше обойти иркутских гражданских и военных начальников, чтобы они не догадались об истинной цели его сношений с государ​ственными преступниками. Характерно еще в этой жа​лобе Медокса подмигивание провокатора в беседе с высшим начальством: «Мы-де понимаем оба, что Вохину никаких неприятностей не будет за сношения со мною».

В Сибири с Медоксом историй не оберешься — надо убрать его оттуда. Да он и нужен в столице для раскрытия грозного заговора, для укрепления все еще шатающегося трона Николая Павловича.

Высшие сановники империи втянуты в игру, забо​тятся о Медоксе. 26 августа 1833 года военный министр граф А.И. Чернышев писал генерал-губернатору Запад​ной Сибири И.А. Вельяминову, что государь по хода​тайству А.С. Лавинского, снисходя к прошению родст​венников рядового Романа Медокса в Омске, повелел уволить его от службы с настоящим званием, отпустить на родину, снабдив его надлежащим видом. Через не​делю после Чернышева о Медоксе пишет Вельяминову и шеф жандармов А.Х. Бенкендорф, прося передать отставному солдату 600 рублей, якобы полученных в III отделении от его родственников. Это были деньги на переезд Медокса в Москву и Петербург на предмет спасения престол-отечества.

Наступило торжество Медокса. Пришла пора пока​зать, на что способен этот духовный преемник Мини​на-Пожарского и Жанны д'Арк.

Сам царь заинтересовался им и следит за каждым его шагом. В переписке военных властей (Вельяминов был и начальником войск Западной Сибири) соблюда​ется некоторая дипломатическая скромность по поводу истинной роли омского рядового в общей политике правительства, в переписке внутри жандармского ве​домства это считалось излишним: свои люди, стесняться незачем.

Зная, что Медокс уже выехал из Омска (паспорт ему выдан в Омске 1 октября 1833 года) и что в соответст​вии с соглашением между ним и III отделением он должен поехать сначала в Москву, А.Х. Бенкендорф писал об этом 1 ноября 1833 года начальнику москов​ского жандармского округа генералу СИ. Лесовскому. Введя его в затеянную Медоксом авантюру, начальник III отделения сообщал своему подчиненному: «Дабы удостовериться в новых преступных замыслах государ​ственных преступников и в существовании внутри го​сударства злоумышленного общества и, наконец, дабы предварительно сие изыскание произвести самым секретным образом, учинено по воле государя императора следующее распоряжение: Роману Медоксу под предло​гом просьбы его родственников объявлено всемилости​вейшее прощение и дозволено возвратиться в Россию. Вследствие сего означенный Медокс должен прибыть в Москву, где находятся его родные, и там-то должен он продолжать дальнейшие свои действия к обнаружению злоумышленного общества, буде оно существует...

Медокс умел получить от государственного преступ​ника Юшневского собственной его, Юшневского, рукою писанный купон, который должен служить ему для вступления в общество. Купон сей у сего препровожда​ется. Объяснение знаков, в нем помещенных, означено в особой, у сего прилагаемой записке согласно показа​нию Медокса: ключ — Кат. Фед. Муравьева, Нестор — Юшневский, XIV — Медокс, спираль — С.-Петербург, рядом с ней — знак И.П. Шипова, в конце — знак четырех степеней членов нового тайного общества.

Объяснив, таким образом, вашему превосходитель​ству сие дело, я поручаю вам тотчас по прибытии Медокса в Москву самым секретным образом войти с ним в сношения и, дав ему должное наставление, вру​чить ему прилагаемый купон для предъявления его кому следует и вступления в общество. Таким образом, буде означенный купон окажется не подложно Медок-сом составленным, то сие обстоятельство послужит не​которым образом удостоверением в существовании об​щества и злых замыслов государственных преступников и может вести к весьма важным открытиям».

Напоминая Лесовскому, что «одна лишь непроница​емая тайна сношений с Медоксом может вести к успе​ху», Бенкендорф предупреждает его также, что этот «герой» 1812 года известен за весьма изворотливого и плутоватого человека, и добавляет, что Медокс «в по​следнее время находился в Омской крепости».

СИ. Лесовский понял всю важность затеянного дела и писал Бенкендорфу, что «секретное предписание через нарочного» он получил, «принял оное с должным вни​манием к исполнению и смеет уверить, что с особым верноподданническим стремлением и должною осто-рожностию будет уметь его исполнить».

Медокс прибыл в Москву 5 ноября и проявил себя сразу. Остановился он в одной из лучших тогдашних гостиниц — «Лейпциг», на Кузнецком мосту, с важностью, соответствовавшей его новому положению в административной машине государства, потребовал к себе портного, которому приказал изготовить для него гар​дероб стоимостью в 600 рублей, и отправился изумлять своим блеском родных.

Натешившись вдоволь своим новым положением, теснимый кредиторами, которых он приобрел, по своему обыкновению, очень скоро, Медокс решил пополнить за счет казны свой отощавший карман. Разъезжавший в это самое время по России Иван Александрович Хле​стаков не мог действовать более блестяще в провинции, чем действовал в Москве Роман Михайлович Медокс.

А действовал он так, будто прочитал наставление Гоголя актерам, как играть главного героя «Ревизора»: «Он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит. Он развернулся, он в духе: видит, что все идет хороню, его слушают, — и по тому одному он говорит плавнее, развязнее, говорит от души, говорит совершенно откровенно и, говоря ложь, выказывает именно в ней себя таким, как есть... Он лжет вовсе не холодно или фанфароски-театрально: он лжет с чувст​вом; в глазах его выражается наслаждение, получаемое им от этого. Это вообще лучшая и самая поэтическая минута в его жизни — почти род вдохновения».

Медокс обратился непосредственно к московскому генерал-губернатору с письмом, в котором заявлял, что «возвращен из Сибири по высочайшему повелению вследствие государственного тайного обстоятельства на​ивеличайшей важности»; и, проезжая в С.-Петербург, заказал в Москве платье, надеясь, что родные заплатят за него, но они отказываются даже принимать его к себе. Поэтому он просит генерал-губернатора выдать ему 800 рублей или сообщить о нем Бенкендорфу.

Рассмотрев предъявленные ему Медоксом бумаги, Голицын, как он сообщал шефу жандармов, «не мог задержать его для расчета долгов и, приказав выдать ему на дорогу 100 рублей, уговорил кредиторов его подождать». При этом генерал-губернатор просит Бен​кендорфа сделать распоряжение об уплате следуемых с Медокса в Москве денег.

Заявление Медокса о том, что родные отказываются принимать его, — ложь. Генерал Лесовский, осведом​ленный на его счет лучше генерал-губернатора, сообщал шефу жандармов, что Медокс «посетил сестру свою, находящуюся в замужестве за известным картежным игроком А.П. Степановым».

Видя, что московские власти ценят его слишком дешево, Медокс собрался в Петербург. Узнав об этом, генерал Лесовский решил приступить к исполнению поручения Бенкендорфа — завести с Медоксом секрет​ные сношения. 12 ноября он виделся с Медоксом, передал ему купон и предложил войти в сношения с представителями заговора в Москве. Но Медокс не спе​шил с этим делом и заявил, что едет в Петербург для получения дальнейших наставлений, но, как полагал Лесовский, «для выпрошения денег».

Свои впечатления о Медоксе старый жандармский генерал так излагал в сообщении к Бенкендорфу: «Раз​говаривая с ним довольно долго, я не нашел в нем ни одного из тех качеств, кои нужны для тайных сноше​ний, открытий или предприятий, и мне кажется, что все им рассказанное есть большею частию и выдумка, и ложь: мудрено, чтобы столь лукавые бездельники, каковы государственные преступники, содержимые в Петровском заводе, были столько же и плохи, что вве​рили важную для них тайну Медоксу, такому ничтож​ному человеку и по способностям ума, и по предшест​вовавшей жизни его».

На всякий случай, не желая сильно обидеть свое еще более ничтожное по уму начальство, Лесовский допу​скает, что он, может быть, и ошибается, так как не знает всего того, что знает начальство. В заключение Лесовский просит Бенкендорфа приказать Медоксу о всех своих действиях в Москве извещать начальника местного жандармского округа, «ибо часто таковые лю​ди, полагая выслужиться, стараются ложными и лице​мерными внушениями обольстить и вынудить какой-либо неосторожный шаг, которым тотчас воспользовав​шись, доносят со всеми прикрасами, дабы сделать его важным; но тем только прибавляется число жертв».

13 ноября 1833 года Медокс выехал в Петербург. Там его встречал упоминавшийся уже выше Э.И. Стогов, который в это время служил в корпусе жандармов, состоя при самом шефе.

Вот как рассказывает Стогов про эти свои встречи с Медоксом.

«У графа Бенкендорфа всякий день в 10 часов прием просителей, на приеме и я. Лавинский выехал и отказался ехать в Сибирь82 . В один приемный день у шефа, смотрю и глазам не верю, — Медокс! Он меня не узнал. Я подошел к нему, поздоровался:

— Как вы здесь?

— Я не хотел оставаться без Лавинского.

Это он сказал очень спокойно, как бы сказал: хорошая погода. Вообще, Медокс в зале шефа был как дома. Вышел граф Бенкендорф, подошел к Медоксу, назвал его по фамилии, спросил, давно ли приехал?

— Вчера, — заикаясь, отвечал Медокс.

— Ты будешь жить в Петербурге?

— Ваше сиятельство, в России нет человека без звания, а я никакого звания не имею; прошу пожало​вать мне какое-нибудь положение.

Граф засмеялся и ласково сказал:

— На днях зайди.

Дубельт83 , видя, что я разговаривал с Медоксом как знакомый, спросил меня, и я рассказал ему об Иркутске, а на вопрос мой Дубельту — кто такой Медокс? — он отвечал:

— А кто знает этого чертова сына? Он и сам сбился с толку.

Через немного дней Медокс явился; граф объявил ему, что государь пожаловал ему звание отставного солдата, на которое и получил свидетельство.

Медокс, казалось, был очень доволен. Я много раз встречал его в щегольском фаэтоне; он раскланивался со мною; я сказал ему мою квартиру; он не сказал мне своей, говорил: «Живу временно, скоро перееду». Ме​докс всегда отлично одет, всегда вежлив и всегда скуп на слова. Отец Медокса был антрепренер труппы акте​ров, какой нации — не знаю, но, глядя на Медокса, я видел в нем англичанина».

Щегольские фаэтоны Медокс нанимал на деньги, отпускавшиеся ему от жандармского ведомства. Сохра​нилась одна из его расписок на такие деньги.


С.И. Лесовский с первого свидания понял Медокса и охарактеризовал его как проходимца. А.Н. Мордви​нов, ближайший помощник Бенкендорфа по III отделе​нию, также сразу распознал в Медоксе авантюриста. К тому же оба они были в близком родстве с двумя видными деятелями тайных обществ. Лесовский — по​бочный сын князя Н.В. Репнина — приходился дядей по матери декабристу С.Г. Волконскому; Герцен гово​рит о Лесовском, что он был не злой и не дурной человек. Мордвинов приходился двоюродным братом А.Н. Му​равьеву.

Несмотря на всю их враждебность идеям декабри​стов, обоим хотелось предотвратить новые страдания, которые готовил сосланным заговорщикам мошенник своей явной выдумкой. Но именно из-за своих родст​венных связей с декабристами оба они не могли дейст​вовать решительно, даже если бы у них хватило граж​данского мужества бороться с провокацией. К тому же Лесовский и Мордвинов были подчинены А.Х. Бенкен​дорфу, который хорошо знал настроение царя и пони​мал, что Николаю нужен новый заговор декабристов для оправдания своего постоянного страха перед ними.

Приходилось предоставить Медоксу свободу дейст​вий в надежде на то, что его игра скоро разоблачится сама собой, и вскрывать перед Бенкендорфом все оче​видные промахи авантюриста в качестве агента жан​дармского ведомства. Так они и делали. И если бы нити всех козней Медокса после выезда его из Сибири не находились в руках этих двух людей, то, может быть, его авантюра причинила бы еще более неприятностей и даже страданий томившимся на каторге декабристам и оставшимся в России их родственникам.

А Медокс продолжал упражняться в писании проек​тов раскрытия заговора. Разъезжая в Петербурге в ще​гольских экипажах и проживая отпускавшиеся ему из государственного казначейства средства в лучших гос​тиницах и ресторанах, он на досуге составил для Бен​кендорфа новую записку (от 22 ноября 1833 года) о лучших способах уловления крамолы. Не забывал он и себя, предлагая заменить собой все III отделение в об​ласти надзора за декабристами. Конечно просил денег.

ЗАПИСКА МЕДОКСА О РАСКРЫТИИ ЗАГОВОРА

Для удобнейшего раскрытия известного общества не​обходимо пресечь по всей возможности ныне существую​щие пути сношений с государственными преступниками в Петровском остроге, дабы тем вынудить их одномышленников в Москве прибегнуть ко мне, знакомому в том остроге и сейчас приехавшему из Сибири, — прибегнуть для приложения новых путей. Нельзя ожидать, чтобы люди неглупые без надобности, без пользы стали откры​вать тайны. Посему-то в предположениях, мною в Ир​кутске сообщенных адъютанту военного министра, меж​ду прочим излагалось:

Сменить иркутского гражданского губернатора Цей-длера, главного виновника послабления. Пока он там, всегда найдутся средства. Богатые иркутские купцы, их комиссионеры и приказчики беспрестанно ездят в Москву, где их очень умеют отыскивать; а они, разуме​ется, не отказываются от чести услужить своему гу​бернатору доставлением посылок, которые он отправля​ет в Петровск вместе с получаемыми по почте. Добрый генерал Лепарский не может отличить одни от других. Американская компания всю зиму при своих транспор​тах доставляет в Иркутск по нескольку возов с посыл​ками государственным преступникам. Весьма бы кста​ти, если б о смене господина Цейдлера известилось в Москве по газетам недели через две после моего прибытия туда, то есть в то время, как я буду знакомиться с Союзом.

Княжну Варвару Шаховскую вызвать из Сибири поч​ти столь же нужно, как и господина Цейдлера, ибо тем уже наверное пресекся бы прежний главный путь сношения, и мне в Москве она с первого дня доставила бы полную доверенность в кругу Е.Ф. Муравьевой; но теперь вскоре это сделать конечно нельзя, тем более что для отклонения подозрений от меня надлежит начать с известной полячки Богуцкой: выбрать из ее показаний что-нибудь ей лишь с княжною известное и употребить то предлогом.

Я смею думать, что доброго, в своем роде единствен​ного А.Н. Муравьева, верно ни малейше не причастного новым злоумышлениям, можно перевесть в одну из рос​сийских губерний. Весть об этом чудесно усыпила бы Е.Ф. Муравьеву с ее братиею, и княжна скоро была бы в Москве, ибо А.Н. Муравьев, ненавидя Сибирь, поторопит​ся выехать.

Юшневский, отдавая мне купон при Трубецком, ска​зал, что они предупредят К.Ф. Муравьеву и что я пись​менно должен уведомить ее о себе с показанием места своего жительства и ожидать ее ответа. Я точно так и сделаю, не теряя нисколько времени.

Вероятно, не иначе мне будет можно вдруг снискать доверенность Союза, как указанием новых путей сноше​ния с государственными преступниками. Для сего я могу найти на московской бирже знакомых иркутских купцов или их приказчиков и с ними переслать прямо верхнеу-динскому купцу Шевелеву для доставления в Петровский острог; но правительство одобрит ли сие средство, и особенно в таком случае, когда нельзя будет заглянуть в посылку? Само собою разумеется, что при возможности оная скрытно доставится мною генералу Лесовскому, которому, как он сам сказал мне, нужно иметь инст​рукцию по сему предмету.

В одной из последних статей моей иркутской записки упоминается коллежский секретарь Джулияни: служив в канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири, он был исключен из оной за пересылку писем, как помнится, от Трубецкого и Давыдова и по высочайшему повелению отдан под надзор иркутской полиции; впоследствии про​щенный, был ревизором поселений и перед самым своим выездом из Сибири ездил за Байкал. Теперь я узнал, что он служит в канцелярии генерал-кригскомиссара [?]. Я желал бы с ним повидаться, а еще более — с князем Валентином Шаховским, ныне находящимся здесь, в С.-Петербурге.

Будучи вовсе без денег и уже задолжав в Москве, я вынужден просить о выдаче мне до сделки с родственни​ками сот пяти рублей. В столице без денег нет возмож​ности прожить три дня и не попасть в приключение.

Ваше превосходительство изволили сказать, что меня хотят отправить в Москву с жандармом: это, конечно, неудобно. Мне едва ли удастся скрыть от родных образ своего возвращения. Один из моих зятей, надворный со​ветник Степанов (который бывал в числе главных мос​ковских игроков), имеет в Москве большие связи, а осо​бенно со всей молодежью высшего круга. Его мнение мо​жет быть мне и полезно и вредно. Я желал бы отпра​виться в дилижансе, как приехал сюда.

Лесовский понимал Медокса и видел насквозь все его плутни, Мордвинову было ясно, что Медокс ника​кого заговора не откроет, а Бенкендорфу все его записки казались убедительными. А может быть, и не казались, надо было, чтобы казались. Во всяком случае, Бенкен​дорф с разрешения царя поддерживал авантюриста и давал ему возможность развивать провокацию.

Шли недели, шли месяцы, Медокс блаженствовал: жил на свободе, одевался у лучших портных, заводил романы всюду, где проезжал, получал деньги от царских министров и губернаторов и дурачил их вовсю. И, как Хлестаков Тряпичкина, извещал сибирских друзей о своих успехах в столицах и о жизни в эмпиреях. А бедные провинциалы умилялись, читая его письма, и почтительно просили устроить их на службу в Европейской России, что ему, конечно, очень легко сделать при его связях с министрами.

Продолжал Медокс свои попытки втянуть в авантюру и петровских декабристов, действуя через М.К. Юшневскую. Письма его к ней не сохранились, но вот письмо Юшневской к Медоксу, относящееся к описы​ваемому здесь времени.

0

8

ПИСЬМО М.К. ЮШНЕВСКОЙ К МЕДОКСУ

От всей души поздравляю Вас, любезный Роман Михайлович, с прекращением ваших страданий. Не могу изъяснить Вам, сколь искренне обрадованы мы были оба, услышав о сем, и сколько были растроганы, узнав, что в самые первые минуты вашей радости, когда человеку ественно забывать все имеющее отношение к протекшим дням скорби и бедствий, Вы вспомнили обо мне. Внимательность Ваша служит верною порукою в посто​янстве ваших чувствований и доброго расположения. Прошу Вас быть уверенным, что я умею ценить их и ответствовать постоянною взаимностью.

Уведомте меня, как прибыли Вы восвояси и как про​водите время после примирения вашего с судьбою. Что до нас касается, то единообразие нашего здесь быта так постоянно, так свободно от малейших изменений, что нередко случается не только смешивать дни, но даже принимать одну неделю за другую. Здоровье мое стало несколько поправляться. Но муж мой едва начинает чувствовать облегчение от опухоли на глазах, которую носил долгое время.

С нетерпением будем ожидать известия об Вас, ибо Вы можете быть уверены, что мы оба принимаем в Вас родственное участие и порадуемся искренне всему, что составляет Ваше счастие.

Простите, любезный Роман Михайлович, желала бы побеседовать с Вами подолее, но должна отказать себе в этом удовольствии до получения Вашего уведомления, что письмо мое дошло к Вам в новое ваше пребывание. Пишите мне, как обыкновенно все пишут, — на имя Ивана Богдановича Цейдлера. Будьте здоровы, счастли​вы и живите с милыми Вашими родными в благополучии.

Мария Юшневская

833 года. Петровский завод.

На конверте адрес: Его благородию Роману Михайло​вичу Медоксу. Тульской губернии, Каширского уезда, в село Притыкино.

Так ясно видно из этого письма, что Медокс старался вызвать Юшневскую на сообщение ему какого-нибудь частного адреса для их переписки, якобы по поводу влюбленности Медокса в «страстную польку». Но соро​катрехлетняя Юшневская никакого романа заводить с ним, по-видимому, не желала и адреса никакого дать не хотела. Переписка ее с Медоксом основана была, очевидно, на излишней доверчивости сентиментальной женщины, жалевшей Медокса за его страдания, кото​рые он умел так хорошо и красочно изобразить, признательной ему за сочувствие, которое он выказывал к положению декабристов. В Дневнике Медокс много раз говорит о своей ненависти к деспотизму в расчете на то, что записи эти попадутся на глаза А.Н. Муравьеву и В.М. Шаховской.

Старался он также приплести к делу и А.Н. Муравьева, переписываясь из Петербурга и Москвы с лакеями тобольского губернатора.

Так жил Медокс в эмпиреях, дурачил Бенкендорфа, не мог обмануть декабристов, тратил деньги, получае​мые из III отделения — от шефа жандармов или по его поручению от Лесовского. Но денег ему давали мало по его потребностям. Приходилось добывать их другими путями.

И Медокс задумал жениться, конечно, на богатой. Женитьба Медокса неотъемлемым звеном входит в цепь всей его авантюрной деятельности в Москве, куда он выехал из Петербурга в декабре 1833 года. Ярко и красочно изображена жизнь Медокса в Москве за этот период в записках СИ. Лесовского к А.Х. Бенкендор​фу, которые докладывались последним самому Николаю Павловичу.

«Я весьма часто имею свидания с Романом Медок​сом, — пишет СИ. Лесовский шефу жандармов, — для получения от него сведений по известному вам делу и через устроенное мною за ним секретно самое бдитель​ное наблюдение слежу каждый шаг его; он также и сам дает мне знать о своих действиях. За всем тем нет еще в виду малейших даже признаков к достижению цели, которая бы доставила хотя только надежду — открыть существующее будто бы здесь общество злоумышленников.

Все, доселе мне доставленные Медоксом сведения — если им верить, — ничего иного не заключают в себе, одни свидания его с живущими в Москве родственниками государственных преступников, ничего не значащие и не заслуживающие внимания разговоры его с и что родственники сии, по словам Медокса, изыскивают прочного средства: иметь с преступниками надежное сношение. Вот главное и самое важное открытие Медокса, которое он твердит мне при каждом объяснении своем, но и это только еще желание родственников, желание, не приведенное в действие, и, наконец желание, которое можно питать, не делая заговора против правительства и не будучи преступником, а увлекаясь лишь состраданием, поселяемым самой при​родой; следовательно, желать знать родителям — о по​ложении сына, сестре — о положении брата, и изыски​вать средства к услаждению их горести без всякого злого умысла, по мнению моему, не есть еще тягчайшее преступление и заговор против правительства».

Сообщая Бенкендорфу подробности о действиях Медокса, Лесовский приводит их в поденных записях, конечно, со слов самого Медокса: «Отправившись из С.-Петербурга в Москву, Медокс имел спутницею себе в дилижансе Каролину Кузьмину, которая ехала будто бы оттуда для свидания с матерью Никиты Муравьева и между разговорами дорогою расспрашивала у Медокса о преступниках, в Петровском остроге содержащихся, в особенности же о Муравьеве84 .

По прибытии в Москву Медокс был у Н.Н. Шереме​тевой, видел там дочь ее, Якушкину, с которою имел беспрерывные разговоры о Петровском остроге и кото​рая, между прочим, сказала, что они давно ожидают Медокса, что она уведомит о прибытии его К.Ф. Му​равьеву. А через два дня объявила, что К.Ф. Муравьева опасается принимать его, Медокса, у себя, потому что за нею смотрят строго, напоследок прибавила сими словами: «Как в продолжении праздников наши соби​раются все в Москве и имеют заседания, то об вас им скажут».

29 декабря, быв с князем Валентином Шаховским у сестер его княжен Варвары и Клеопатры, живущих у Кругликовой (урожденной графини Чернышевой — родной сестры покойной жены Н. Муравьева), увидел там К.Ф. Муравьеву, которой был рекомендован Ша​ховским, но она вскоре ушла. Взойдя же в покои самой Кругликовой, нашел там статского советника князя Николая Касаткина-Ростовского и А.Ф. Левашова85; после разговора с ними и князем Шаховским о Сибири и Петровском остроге князь Касаткин сказал Медоксу на ухо: «Время предъявить ярлычок петровских братьев». Медокс изъявил готовность быть полезным им, но более ничего не было.

15 января я вручил Медоксу купон, а 18-го числа он, бывши у князя Шаховского, спрашивал, время ли доставить К.Ф. Муравьевой купон из Петровска и кто глава Союза? Но Шаховской отозвался, что это не его дело, что Муравьева теперь уже не примет купона, советовал Медоксу ничего не спрашивать и быть скром​ным, потому что хотят сделать ему большое доверие.

23 января у князя Касаткина был означенный выше Левашов; Медокс по приглашению князя приехал тоже к нему и, отзвав его, Касаткина, в сторону, показал купон, говоря, что отдаст оный тогда, когда увидит, что Союз — не игрушка, а князь Касаткин на сие отвечал, что это скоро он увидит, что они к нему имеют особенное доверие и будут поступать с ним совершенно исключительно, что купон должно непременно отдать, что это давно бы пора сделать и что без этого все идет непорядком.

23 февраля по приглашению Левашова Медокс был у приехавшей из Харькова полковницы Бердяевой, где виделся со служащим в Казанском драгунском полку полковником Обнинским86 и Дмитрием Николаевичем Чертковым, в сем же полку до отставки служившим, о коих Левашов отзывался Медоксу, что оба они отменно усердны делу, а Обнинский, говоря Медоксу о Петров​ском остроге и Союзе, так напоследок выразился: «На​ши казанцы понадежнее Пестелевых вятчан, у нас не будет Майбороды»87 .

Более примечательных сведений Медокс мне не до​ставлял, невзирая на частые мои настояния.

Теперь, по объявлении ему приказания вашего сия​тельства, он говорит, что по случаю отречения Муравь​евой от сообщения с ним купон по совету ее отдан князю Касаткину-Ростовскому, что последствием сего была просьба к Медоксу князя Касаткина и прочих выше​описанных особ, дабы изложил свои мнения о удобнейшем сношении с Петровским острогом, что Медокс сие исполнил и познакомил их с приезжавшим сюда и опять уехавшим иркутским гражданином коммерции совет​ником Петром Басниным, которого уговорили достав​лять в острог посылки под видом благотворении содер​жащимся там, что князь Касаткин изготовил уже по​сылку в трех ящиках и дожидается прибытия в Москву Баснина, возвращающегося с Ирбитской ярмарки и остановившегося за настоящею распутицею в Казани; в заключение же Медокс по-прежнему утверждает, что донос им сделан невыдуманный и основан на письмах, ему в Иркутске попадавшихся, что, делая оный, руко​водствовался не одним желанием освободиться из Си​бири, а и верноподданническою обязанностью к монар​ху, оказавшему ему милосердие освобождением еще прежде из Шлиссельбургской крепости, но что в вось​мидневный срок не находит иных средств выполнить поручение, как явно отобрать у князя Касаткина по​мянутые ящики, в коих надеется найти все искомое». «Впрочем, — говорит Лесовский в другом месте, — невзирая на ничтожность настоящих открытий Медокса, обещавшего многое...88, я наружно показываю пол​ную веру к обещаниям его в открытии злоумышленного общества, которым почти ежедневно он старается меня обольщать, но в душе — признаюсь вашему сиятельст​ву — имею сомнение, чтобы сей доноситель в состоянии был подтвердить донос свой на самом деле и чтобы в Москве существовало тайное общество между родствен​никами государственных преступников, кои — как и мне давно известно — стремятся только знать о жизни сих последних в местах ссылки их и доставлять им нужное к лучшей и безбедной жизни.

А потому я осмеливаюсь повторить мнение свое, изъясненное в докладной записке моей от 13 ноября прошлого, 1833 года, что Медокс сделал означенный донос, если не совершенно им самим выдуманный, то, по крайней мере, по одним токмо подозрениям, а может быть, в намерении выслужиться перед правительством и получить какую-либо награду или же извлечь выгоды свои посредством сделанной ему доверенности.

В сей последней мысли еще более утверждает меня выгодный брак Медокса, совершенный в прошлом месяце: он женился на девице Александре Сергеевне, падчерице служащего в здешней городской думе секре​тарем Ивана Ивановича Смирнова, который дал за нею в приданое: дом, на десять тысяч рублей разного платья и вещей, тысяч шесть наличными деньгами и сверх того предоставил по смерти своей получить им все свое имущество.

Немудрено, что брака с сею богатою невестою Медокс достиг через происходящие у него по настоящему делу связи с родственниками государственных преступни​ков, людьми, по роду и богатству всеми почти знатными, которые могли познакомить его с другими, не менее почетными особами и сим дать об нем Смирнову понятие как о человеке, имеющем большой вес в лучшем кругу публики.

Равным образом и то могло случиться, что Медокс достиг означенного брака, показывая себя богатым; для чего у тех же особ ему легко было выманить взаимообразно или под другим предлогом нужные деньги, кото​рые он и у меня уже несколько раз перебрал — и все будто бы для известного предприятия.

Все сии обстоятельства, как весьма мало заслужива​ющие внимания и весьма много далекие от главного предмета дела сего, я почитал излишним доводить до сведения вашего сиятельства; но ныне, тщетно ожидая со дня на день от Медокса важнейших открытий, относящихся к самому существу затеянного им дела, имею честь повергнуть оные благоусмотрению вашего сия​тельства и почтеннейше доложить, что Роман Медокс живет теперь с молодою женой в квартире, нанимаемой за 500 рублей в год на Плющихе, в доме княгини Марии Алексеевны Голицыной, и после поездки в С.-Петербург из Москвы никуда не отлучался».

И Бенкендорф, и царь сильно разгневались на Медокса за то, что он осмелился жениться без их разрешения. «Как он мог жениться без позволения?!» — написал Бенкендорф на этом докладе Лесовского и сообщил последнему (26 марта 1834 года), что царь требует подробных сведений о всех московских делах Медокса.

Надеясь, что если не министры, то хоть сам Николай Павлович поймет, что Медокс ловко морочит их новым заговором, Лесовский в одной из своих докладных записок с коварной издевкой предлагает Бенкендорфу со свойственною ему «прозорливостью» разобраться в деле. «Я призывал Медокса, — пишет Лесовский, — и убеж​дал его признаться со всею откровенностью, если сде​ланный им донос был вымышлен; но все убеждения мои в сем случае остались недействительными. Дабы вашему сиятельству дать совершенное понятие о сих доставленных мне Медоксом сведениях, я ныне долгом счел описать здесь в кратком виде более примечатель​ные действия и разговоры его на тот конец, что ваше сиятельство прозорливостью своей и по предшествовав​шей жизни Медокса (которая мне вовсе неизвестна), может быть, извлечете обстоятельства, заслуживающие внимания».

Что касается женитьбы Медокса, то Лесовский в объяснении по этому поводу остроумно доказывает сво​ему начальству, что оно вообще было обойдено жуликом вследствие того, что поощряло его провокационную за​тею и само вело нечистую игру со своими подчиненны​ми. «Дозволения на брак он ни у кого не испрашивал; я знал еще о начальном сватовстве его с девицею Смирновою, но не считал себя в праве препятствовать в том; ибо в предписании вашего сиятельства от 1 ноября 1833 года сказано только, что Медокс был рядовым в Иркутске и потом всемилостивейше прощен с дозволе​нием возвратиться в Россию; но какое звание он должен носить на себе или к какому сословию принадлежит, равно какие преступления предшествовали ссылке его, я не знал и доселе не известен. А потому считал его вступившим во все права и свободным располагать ру​кою своею без испрошения разрешения».

Так и довел Лесовский дело до его естественного разрешения. Царь лучше всех других знал цену про​зорливости Бенкендорфа и стал наконец понимать, что он и его министры являются пешками в руках прохо​димца. Приказано было ускорить развязку истории с новым тайным обществом, и III отделение предложило Лесовскому дать Медоксу восьмидневный срок на вы​яснение дела, предварив его, что в случае неподтверж​дения доноса он будет отправлен обратно в Сибирь и вообще строго наказан.

Лесовский понимал, чем кончится такое предварение Медокса, но должен был выполнить приказание началь​ства, а через два дня после своей беседы с Медоксом ему пришлось сообщать Бенкендорфу о побеге разоблачителя нового заговора. 5 апреля 1834 года московский жандармский генерал писал своему шефу, что хотя им «тщательно усугублено было секретное наблюдение за Модоксом так, что соглядатаи знали о всех выездах его и, так сказать, провожали его на ночь в квартиру, но при всем том он успел скрыться из Москвы, и столь хитрым образом, что сего никак невозможно было пред​видеть надзирающим, а жена его и не помышляла о том-.

Вот как описывает Лесовский его побег: «Отправив​шись 3-го числа сего апреля в 12 часов дня с женою к ее крестной матери, Медокс часу в седьмом вечера оттуда поехал один, сказав жене, что едет навестить сестру свою Степанову и что за нею пришлет того же извозчика, которого, доехав до Пречистенки, действи​тельно послал за женою; для себя же взял другого ему попавшегося извозчика, с коим доехал до Малого теат​ра, и также отпустил, а сам пошел пешим к улице Лубянке — и после того доныне не являлся в свою квартиру...

Хотя Медокс выехал из дома без всяких приготов​лений в дорогу и в одном обыкновенном платье, но как из шести тысяч рублей, взятых им в феврале в приданое зa женою и хранившихся всегда у него, в доме не оставлено ничего, то наверное можно заключить, что он бежал, вероятно, чувствуя себя не в состоянии подтвердить донос свой и страшась быть отправленным за то опять в Сибирь».

Опять пошли циркуляры по всей России о поимке Медокса, опять рассылались его приметы, опять им занимались все высшие должностные лица империи.

Казалось бы, пора убедиться в лживости доносов Медокса о существовании нового заговора. Но Бенкендорф не сдавался. Он и после этого принял на веру сообщения Медокса в записке Лесовского о Касаткине-Ростовском и других участниках тайного общества и велел взять их в обследование, поручив все дело специальному штату жандармов и сыщиков под особым руководством ближайшего помощника Лесовского.

Игра опять началась. В интригу были втянуты новые лица, в их числе известный приятель Пушкина Гр. Ал. Корсаков.

Особенно любопытна история с князем Касаткиным-Ростовским. Это был человек не только далекий от всяких заговоров, но вполне убежденный монархист и богомол. Он даже не был знаком с семьями сосланных декабристов и не имел с ними никаких посредствующих связей. И вот за ним по пятам гнались в течение нескольких недель шпики, отмечали каждый его шаг, взяли под надзор всех его чад и домочадцев, окружили его московский дом и подмосковную деревню какой-то невидимой, но явно осязаемой осадой. Касаткин-Рос​товский чувствовал, что его впутывают в какие-то сети, старался высвободиться из них — бесполезно. В Москве старались распутать узел — в Петербурге его запуты​вали, но так как Медокс находился в это время в бегах, то некому было направлять дело в соответственном смысле, и оно после продолжительной канцелярской переписки прекратилось само собой.

А Медокс блаженствовал на свободе. В то время как его искали все губернаторы и все начальники жандар​мских округов, он свободно переезжал с места на место и весело проживал женино приданое, придумывая но​вые способы дурачить III отделение. В делах о нем есть записки от всех губернаторов Центральной России, со​общавших, что они ищут Медокса и не могут его найти, а Медокс объявился сам, и именно там, где его безус​пешно искали.

5 июня 1834 года он послал С.И. Лесовскому из города Старый Оскол письмо, в котором весело раскла​нивался с жандармским генералом.

ПИСЬМО МЕДОКСА ЛЕСОВСКОМУ

Ваше превосходительство Степан Иванович! Вы, ко​нечно, браните и, может быть, очень, очень браните меня за отъезд из Москвы, в которую я через несколько дней вслед за сим возвратившись, своими успехами по извест​ному вам обстоятельству превзойду все ожидания... По​жалуйте, примите сии строки доказательством жарчайшей готовности быть полезным и того глубочайшего почтения, с коим имею честь быть, милостивый государь, вашего превосходительства всепокорнейшим слугою.

Роман Медокс.

Раскланялся Медокс с искавшими его жандармами, всполошил их, весело помахал им ручкой, сделал эта​кий реверанс и снова исчез.

Ведомства снова переписывались о нем, а он из Кур​ской губернии покатил на Кавказ, с которым у него было связано так много хороших воспоминаний. Ездил Медокс быстрее царских курьеров, развозивших цир​куляр о поимке его, и бедным губернаторам приходи​лось только отмечать его проезд через их владения, либо благополучно для местных жителей завершивший​ся, либо ознаменованный каким-нибудь уголовным де​янием, главным образом в области позаимствования из местного казначейства или из частных карманов.

Сообщали о его проезде из Воронежа, Тамбова, Пензы, Симбирска, Саратова, Курска, Орла, Полтавы, Екатеринослава, области Войска Донского. Когда однажды Мордвинов представил Бенкендорфу такой перечень мест, посещенных нашим героем, с пометкой: «Из сей бумаги изволите усмотреть, как Медокс путешествовал», — шеф жандармов надписал на докладе: «Оставить до арестования Медокса и потом нужно будет допросить и исследовать подробно все его поездки и причины оных».

Граф Бенкендорф все еще надеялся на что-то в смысле раскрытия заговора. Во всяком случае, в отношении к декабристам он сообразовал свои действия с сообщени​ями Медокса о новом тайном обществе. Сохранился в бумагах по делу Медокса изготовленный по приказанию Бенкендорфа доклад, относящийся к этому времени и направленный к изменению судьбы собранных в Петровском заводе декабристов в сторону ухудшения.

«Зловредные против государства замыслы 14 декаб​ри 1825 года пресечены строгими и решительными ме​рами. Одни из преступников понесли заслуженную ими казнь, другие сосланы на каторгу, и правительство, осуждая их на работы, облегчило тяжкую участь их, объединив их в одном месте заточения, дозволив женам к ним приехать, получать известную сумму денег и пр.». Отмечая далее, что если одна цель правительства - наказать виновных — достигнута, то другая — отнять у себя всякое беспокойство на счет замыслов, впредь быть могущих», совершенно не достигнута, доклад подчеркивает, что корень этого беспокойства в единении злодеев в одном месте», благодаря чему они «составляют, так сказать, тайное общество».

В сем положении желательно бы найти средства переменить столь неудобный порядок и поставить правительство в возможность быть совершенно со стороны всех замыслов преступников сих успокоену...» И сред​ство совершенного успокоения правительства доклад видит в расселении наиболее злобных преступников в разные крепости отдельно подобно тому, как это дела​ется в Австралии, и т.д.

Таким образом, в связи с провокационными доно​сами Медокса затевалась и едва не была проведена в жизнь мера, которую сами декабристы в своих воспо​минаниях считали наиболее гибельной для себя. К счастью, в это время Медокс сам причинял Бенкен​дорфу много беспокойства, и начальник III отделения положил на докладе следующую резолюцию: «Когда получим сведения по делу Медокса, то соберемся, господин Чернышев, Адлерберг и я, для приведения этой записки в исполнение, елико местные обстоя​тельства позволят».

Имел Бенкендорф какое-то мистическое предчувст​вие, что Медокс еще завяжет связи если не с декабри​стами, то с их семьями. И действительно, в эту свою поездку по России наш авантюрист почти целый месяц прожил в имении сестер первого декабриста В.Ф. Ра​евского и все старался исполнить данное им Лесовскому обещание — «превзойти все ожидания».

Конечно, средство для этого он применил испытан​ное, то самое, которым пользовался, когда влез в дом А.Н. Муравьева: влюбился в младшую сестру Раевского Марию. Но в глухой курской деревушке Медокс не мог даже вскрывать переплеты религиозных книг. Здесь трофеями его были записочки от соблазняемой девы и

жареная курица.

Когда он уехал от сестер Раевских, старшая из них, Любовь, писала в Москву своей подруге, что Медокс побыл у них месяц, «томился у ног Марии, влюблен до сумасшествия, сватался за нее каждый день и теперь едет от нас с потерянным сердцем и растерзан​ной душой». Конечно, Медокс не рассказывал Раев​ским про свою московскую женитьбу. Самой Марии он писал уже из Москвы, когда добровольно вернулся туда и в избушке на Воробьевых горах ждал ареста. Вот это письмо — оно вполне в стиле страниц Днев​ника за 1830—1831 годы, посвященных любви к В.М. Шаховской.

ПИСЬМО МЕДОКСА М.Ф. РАЕВСКОЙ

Пятница [начало июля 1834 года].

Мой милый, мой прекрасный друг Мария Федосеевна. Наконец после семидневного неприятнейшего пути пишу к вам из Москвы, которую люблю, как дитя свою няньку. Не отдыхая, сел писать к вам, грустный, ибо еще не могу ничего сказать вам приятного о себе; но едва взялся за перо и, пробуя оное, написал; Marie, как вдруг прошла моя грусть, и я, мрачный, стал весел. Что это за вол​шебство! Посмотрите, как искры, ударом стали о кре​мень иссеченные, во тьме осветят в вашей спальне зер​кало, рукомойник, графин, глаза Нины и прочее, так точно при блеснувшей мысли о вас мне освещается моя будущность и вдали показываются призраки счастья. Я задумываюсь: призрак близится более и более, и любовь увенчивается, свершаются все желания роскошных, пыл​ких чувств. Проснувшись от очарования, я повторяю:

Il n'y a que d'aimer pour tenter l'impossible .89

На свете часто так бывает,

Что смелый там найдет, где робкий потеряет.

Вот, ангел, в сих немногих строках заключается почти вся моя история со времени нашей разлуки. В пополнение и замену обещанного журнала нужно лишь прибавить, что дорогою я имел удовольствие два раза писать к вам (с 1-й станции и из города Ливны); что, не входя в топленые избы и укрываясь от солнца, я обыкновенно отдыхал в каком-нибудь амбаре или сеннике один-одинехонек, с мечтами, с тоскою об вас; что однаж​ды, ища подобного убежища и заглянув в амбар, я видел, Как две курицы и их хозяйка втроем представляли комедию «Бабья жизнь». Курица, в углу клохча, сидела наседкою; другая бродила с цыплятами по двору, а бедная баба вручную молола несозревшую рожь и бранила мужа-пьяницу, за грехи которого Господь и даруя не дает; я, всю дорогу не имевший аппетита, всегда любовался, как ямщик торжественно порожнит чашу щей. «Он, верно, не влюблен, — думал я, — верно, не политик, а потому и спокоен». В Ливнах вашу жареную курицу, еще не начатую, унесла у меня собака, конечно, также не влюбленная и также равнодушная ко мнениям и к униженной участи своего собачьего рода.

A propos: не по рассуждению ли, что большая часть людей проводит жизнь подобно четвероногим в изыскивании пищи телу, вы, снабдив меня на дорогу съестными припасами, ничего не дали для души? Вы мне не дали ни колечка, ни ленточки, ни платочка, ни того, на чем хотелось написать: Honni soit qui mal y pense!90

Ax! Зачем, зачем вы так поступили? Зачем не позво​лили проститься со своим снежно-белым, нежным горлушком и при прощании не запечатлели союза страст​ным поцелуем любви чистейшей? Вы простились, как монахиня, но не как Элоиза, — простились дюжинным прощанием, а я ожидал от вас единственного. Я в вас вижу осуществление той Лоры, коею творческий гений Байрона украсил род человеческий, столь бедный в при​роде и столь достойно им не уважаемый.

Последний день моей бытности в Хворостилине пред​ставлял мне много непонятного — день, о коем воспоми​нание вместо услаждения сделалось бичом, терзающим всечасно. Ради Бога, отвечайте на это поподробнее и всю правду; ибо я, сообщая свои замечания, конечно проникну ложь и лишь более огорчусь.

Не надейтесь уверить, чтоб Л[юба], столь догадливая и хорошо ко мне расположенная, могла прийти по собст​венному движению сидеть с нами в темной диванной. Сие-то приметное нехотение остаться наедине в послед​ние минуты наиболее отравляет мои воспоминания, впро​чем, разумеется, вообще восхитительные. Мне думается, что вы наказаны за тот вечер, когда после Бартоломея столь отменно обнаружились ваши изящные чувства и когда я в исступлении написал: «Сквозь эфирные покровы рука осязает атлас тела, а распаленное воображение пишет картину чудес».

Это мгновение есть одно из счастливейших в моей жизни, а вы суровая, вы можете гневаться! Почто вы, не виня природу, столь щедро на вас излившую свои дары, вините того, кто, покорствуя законам природы, и нашем образе поклоняется союзу красоты с доброде​телью?

Теперь я не в состоянии более писать. Простите, до завтра.

Прости! Прости.

Во французской записочке (от 14 июня 1834 года), увезенной Медоксом из имения Раевских Хворостилииа, Мария Раевская писала: «Как сладостно будет для меня вновь увидеть вас! Сердце мое так привыкло це​нить вас, во мне образовалась такая большая потреб​ность вас видеть, что время нашей разлуки будет ка​заться мне невыносимым и своей продолжительностью, и своей тяжестью». Сохранилась еще и другая записоч​ка в таком же роде.

А в числе тех записок, которые посылали в Петербург по делу Медокса провинциальные администраторы, есть такая записка от таганрогского градоначальника (от 7 июля 1834 года за № 40) на имя министра внутренних дел: «В первых числах минувшего мая в Таганроге при наступлении ярмарки неизвестные мошенники у двух менял похитили обманным образом серебром и золотом по курсу до 6000 рублей. Разыскивая мошенников, пол​иция натолкнулась на известие о прибытии в Таганрог ИЗ Новочеркасска в конце апреля дворянина Медокса; остановился он в доме Гусачева, где пробыл четыре дня, затем выехал из города, вернулся, остановился в доме Кипридиной, где оставил чемодан с вещами, и три дня не являлся.

На другой день после упомянутого мошенничества, рано утром, от имени Медокса был прислан к Кипридиной неизвестный для взятия из чемодана денег на расплату в трактире, где Медокс будто играет. Хозяйка послала своего человека дать знать на съезжей о сем присланном от Медокса, но сей неизвестный, видя ее оставшуюся одну в комнате, начал неотступно требовать чемодан и, усмотря, где оный лежит, вытолкнул хозяйку в другую комнату, а сам схватил чемодан, побежал было с оным, но, не успев унесть чемодана за ворота, вероятно, опасаясь по крику хозяйки погони, бросил его во дворе, а сам скрылся.

Ни он, ни Медокс не отысканы. В чемодане, оставленном скрывшимся Медоксом, найдены: разное поношенное платье, маленькая в перламутре книжечка-сувенир, две стальные печати: одна гербовая неизвестного лица с изображением четырех орденских знаков, а дру​гая именная с литерами P.M. и несколько бумаг, кои суть: 1) подорожная от Воронежа на имя дворянина Романа Медокса, 2) формулярный список о службе Медокса, выданный в Тобольске октября 10-го дня 1833 го​да, в котором он показан разжалованным из капитана лейб-гвардии гренадерского полка в рядовые с оставле​нием дворянства, 3) аттестат от директора училища Сибирского линейного казачьего войска, данный Медоксу 30 сентября 1833 года в том, что он находился в помянутом училище учителем французского языка и рисования и исполнял должность свою с отличною де​ятельностью при хорошем поведении, 4) указ от началь​ника штаба Сибирского корпуса от 10 октября 1833 го​да на имя просто рядового Романа Медокса об увольне​нии его вовсе от службы по высочайшему повелению, 5) такой же указ с прибавлением уже звания дворянина с предоставлением определиться по произволу на правах дворянства и несколько документов на имя братьев Медокса.

0

9

По ближайшем рассмотрении документы № 2 и 5 оказались поддельными, а печать с четырьмя орденски​ми знаками — поддельной печатью начальника штаба

Сибирского войска...»

А наказной атаман Войска Донского сообщал, что Медокс «переодевался в разные платья, накладывал парик и поддельную бороду и имел товарищей», то есть был главарем мошеннической шайки.

КОНЕЦ АВАНТЮРЫ

Всюду Медокс подвергался преследованиям полиции, нигде не верили его документам, даже если они были снабжены гербовыми печатями; к тому же добытые с такими неприятностями и риском деньги быстро таяли. Медокс решил вернуться в Москву, которую он любил, как дитя няньку. Появился он в Москве с таинствен​ными переодеваниями, пытался секретно видеться с женою и получить у нее денег. Остановившись на Во​робьевых горах, Медокс послал в дом жены на имя портнихи М.Т. Ушаковой следующее письмо с над​писью: «Осторожно, от меня Р. М. М.».

ПИСЬМО К РОДНЫМ ЖЕНЫ

Из множества опытов я уверен, что вы, любезнейшая матушка Мария Тимофеевна, любите меня и всегда действовали в мою пользу, а потому вам и вверяю свою жизнь. Ради Бога, никому ни слова не говоря, приезжайте для свидания со мною на Воробьевы горы, я туда же отправляюсь и буду там вас дожидаться целый день до вечера. Если можно без опасности, то, пожалуйста, привезите с собою мою милую Александру Сергеевну (жену. — С.Ш..). Бог свидетель, как я ее люблю и как об ней тоскую. Совсем измучился; похудел ужасно. Тогда опаснейшее обстоятельство заставило так сделать. Все можно поправить, и, верно, поправится, лишь вы, мои почти единственные друзья, ради Бога, никому ни слова. Вкруг Саши верно, есть шпионы; Дастор ужасно вероломный, берегитесь его. Мне очень, очень хочется видеть свою милую Сашу; так сказать, душа горит. Привезите ее, пожалуйста, но так, чтоб никто не заметил куды. Я лишь вчера приехал в Москву. Дастор злодей, шпион, и прехитрый. Я пищу второпях. Буду ждать вас с величай​шим нетерпением. На Воробьевых горах, во втором доме с краю, спросите Марию Михайловну, или сына ее, Никиту Ильина, сего подателя, дайте ему что-нибудь, рубль.

Но семья жены выдала его полиции. 10 июля 1834 года московский генерал-губернатор мог сообщить Бен​кендорфу, что Медокс «пойман и содержится в губер​нском тюремном замке под строгим караулом в особой секретной комнате», а жандармы, сообщая о том же, добавляли, что Медокс скован. 14 июля начальник мо​сковского жандармского округа получил от Медокса собственноручное показание об его похождениях со вре​мени бегства из Москвы. Лесовский был уже тогда смещен, и Медокс валил на него, как на мертвого. Новое произведение пера нашего героя любопытно во всех отношениях, оно читается с не меньшим интересом, чем все прежние.

ГРУСТНОЕ ПРИЗНАНИЕ МЕДОКСА

В Москве по известному обстоятельству я находился в ведомстве генерал-лейтенанта Лесовского. После трех​месячного действия он, призвав меня к себе марта 30-го в вечеру, объявил, что если я не раскрою дела в восемь дней, то обратно буду сослан в Сибирь. Причем, не объ​ясняясь более, он заставил меня писать в своей канце​лярии всю ночь до утра; я, думая, что, может быть, уже и совсем не хотят отпустить, испугался и мгновенно возымел склонность укрыться.

Приехав с рассветом домой, я с сей минуты только о том и думал, как бы выехать из Москвы, и уехал 3 апреля на сдаточных до Воронежа, в котором получил из казначейства подорожную до Черкасска по документу, данному мне при отставке за подписанием начальника отдельного сибирского корпуса генерал-майора Броневского. Но я нигде не употребил сей подорожной, продолжав ехать на сдаточных. В Новочеркасске, остановившись в трактире и прописав подорожную, прожил с неделю. От​туда отправился в Таганрог. Там я прожил святую неделю в гостинице купца Сычева под своим собственным именем, известным многим, даже и полицеймейстеру.

В Таганроге я нашел грека Паниота Дмитриева Далоко, который взялся спрятать меня у себя на хуторе найти шкипера для отъезда в чужие края с платою ла то 50 рублей. Но, живучи у него, верст за пятнадцать от городу, на берегу моря, в глубоком уединении убогой хижины рыбарей, я пришел в себя, раскаивался, грустил и уже раздумывал ехать в чужие края, где все мне чуждо, — желал пасть к стопам монаршим, по — увы! — монарх был далеко.

Недели через две с небольшим я возвратился обратно а Таганрог с намерением ехать в Москву, в С.-Петербург. Причем помянутый грек Далоко, недовольный сею пере​меною и зная мое положение, отнял у меня золотые с платиновою дощечкою часы и сверх должной платы вы​требовал пять червонцев.

Рассчитывая, что, может быть, уже распубликовано о сыске меня, я при сем разе не остановился в Таганроге и прежней гостинице, а в доме какой-то вдовы-гречанки, называя себя штабс-капитаном без всякого на то доку​мента; когда же меня посетил частный пристав, не один и с весьма любопытным видом, то я, кое-как отделавшись от него и покинув свой чемодан (с бельем, платьем, бумагами, полученными при отставке в Тобольске, дру​гими того же роду, мною самим составленными, и по​длинными патентами и рескриптами покойного брата моего, подполковника Василия Медокса), мгновенно отправился на лодке в Ростов, от коего начинается мой мучтельнейший обратный путь в Москву.

Прожив в Ростове два дня или три, я отправился в Новочеркасск, где также жил с неделю, а потом отправился не по большому почтовому тракту, а проселочной дорогой по берегу реки Быстрой, о чем впоследствии на сожалел, ибо путь был скучен и чрезвычайно медлен. Прибыв в город Старый Оскол, я, терзаемый совестью, поистине как сумасшедший, письменно предуведомил генерал-лейтенанта Лесовского о своем возвра​ти в Москву около 10 июня.

В Старом Осколе я сделался нездоров и заезжал для отдыха в имение родной сестры моей, поручицы Гаевской, село Дубенку, но как она сие лето живет в своем другом имении Костромской губернии, то я, пробыв там дня с четыре принужден был возвратиться в Старый Оскол и, отдохнув там на постоялом дворе с неделю, отправился в Москву, куда и прибыл наконец на Воробьевы горы к крестьянину Никите.

Я посылал его к некоей женщине, портнихе Марье Ушаковой, для доставления сведения о моем прибытии жене моей, живущей в Хамовнической части, в доме ее отчима Смирнова, по донесению которого и был я взят там, на Воробьевых горах, квартальным надзирателем Ярцовым и представлен к обер-полицеймейстеру, что все сие показую по чистой совести и долгу христианскому, буде же что утаил, то подвергаю себя законному сужде​нию, в чем и подписуюсь.

Роман Михайлов Медокс

Итак, не Медокс мошенническим образом забрал 6000 рублей у каких-то менял, а некий грек обидел его, гонимого, и забрал у него 50 рублей с золотыми часами. Теперь Медокс имел много досуга и, сидя в безопасности от разных нечестных греков, мог снова писать проекты открытия заговоров.

Через два дня после приведенного выше признания Медокс писал лично царю, которого уверял, что, если его освободят, он непременно откроет заговор декабри​стов. Красноречия в этом письме не меньше, чем во всех литературных упражнениях Медокса, лжи и хитросплетений — также.

ПИСЬМО МЕДОКСА ЦАРЮ

Я много виноват, но милосердие венценосца России беспредельно, как и достояние его. При Тивериях, Неронах самая добродетель отчаивается, а под державою монарха доблестного не гибнет и виновный.

Буквы, сухие знаки, слабо изображают. Если б в сем листе бумаги можно бы видеть, как в магическом зеркале, все случившееся со мною, все мои страдания, чувства, мысли, то счастие мое было бы несомненно. «Добродете​ли, — говорит Декарт, — не завсегда проистекают от познания блага, например: простота рождает милость, страх — набожность, отчаяние — храбрость; так точ​но и преступления не всегда текут от зла и порока».

По известному обстоятельству находившись в Мос​кве и после трехмесячного худого действия услышав от генерал-лейтенанта Лесовского, что должно раскрыть дело сроком в восемь дней или быть обратно сосланным в Сибирь, испугавшись, я уехал из Москвы с намерением отправиться в чужие края.

За Таганрогом, на самом берегу моря, в тиши убогой хижины рыболова, благодать Господня осияла мою душу, Раскаивающийся, несколько дней не вкушая пищи, я взалкал пасть к стопам Вашего Величества. Но — увы! — до царя всюду далеко, даже и в С.-Петербурге. Однакож, я решил возвратиться в Россию и ехать мо​лить одного — счастия лично повергнуться пред Вашим Величеством, чтоб раскрыть всю истину, несмотря ни на какое лицо.

С сею-то целию спешил я из Сибири в С.-Петербург, по вместо одобрения на столь трудном пути нашел одни угрозы. Явившись начальнику III отделения канцелярии Нашего Величества, Мордвинову, я был заключен при штабе корпуса жандармов и потом освобожден с повеле​нием ехать в Москву. Г. Мордвинов, двоюродный брат Александра Муравьева, весьма худо расположен ко мне, ошибочно думая, что Муравьев может снова пострадать. Без сего обстоятельства дело имело бы иной ход.

Милостию Вашего Величества из Шлиссельбурга ос​вобожденный, я истинно преисполнен жарчайшей благо​дарности и горю желанием быть полезным. В Иркутске, случайно узнав сношения государственных преступни​ков, я по возможности старался изведать оные и при первом удобном случае донес. Присланный туда адъю​тант военного министра ротмистр Вохин хотел более возможного, особенно же, будучи в Петровском заводе, требовал ясных письменных доказательств. Это, при​знаюсь, заставило примешать к правде неправду. Я, ес​тественно, желал выехать из Сибири, а имея нить в лабиринте, надеялся открыть и быть за все прощенным. В С.-Петербурге никто не спросил меня, как и с чего лучше хотел бы я начать. Напротив, отняли бодрость объясниться.

К вам, монарх, я, ничтожный, ужасно гонимый роком, дерзаю писать как к благодетелю своему. Посреди груды дел да не презрится сей лист — все надежды человека, рожденного, смею сказать, для лучшей участи и способ​ного соделаться прекрасным памятником милосердию Вашего Величества. Мудрости царей знает цену лишь потомство, а добродетели их составляют радости со​временников и громко благословляются. Позвольте, умо​ляю именем в Возе почивающей родительницы Вашего Величества, позвольте несчастному счастие лично повер​гнуться к вашим монаршим стопам — счастие, которое с соблюдением общей пользы одно может сохранить меня, от детства жарко, ах, может быть, слишком жарко стремящегося ко благу и стяжущего жить со всеглубочайшим почтением Вашего Императорского Величества верноподданный

Роман Медокс.

В Москве.

Июля 16-го дня 1834 года.

Передав московским жандармам это письмо для от​сылки царю, который читал его 31 июля, Медокс вручил им в подтверждение существования нового заговора еще одну записку, в которой называет целый ряд новых лиц, живущих в Москве, в надежде, что это поведет к отсрочке отправления его в Петербург.

НОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ МЕДОКСА О ЗАГОВОРЕ

Здесь, в Москве, в доме отставного обер-шталмейстера Муханова (дядя декабриста. — С.Ш.), живет в услужении Федор (прозвание хорошенько не помню, Воронов или Во​ронцов), дворовый человек статского советника Алексан​дра Муравьева. Он имеет жену Елизавету, которая живет на квартире близ его, там же, в Конюшенной. Оба они ездили отсюда с Юшневскою и Богуцкою в Петровский завод и там жили, а потом находились в Иркутске при Муравьеве. Елизавета, приехавшая из Петровского завода с мужем вдвоем, привезла посылки княжне Варваре Ша​ховской. Елизавета возвратилась в Москву вместе с княж​ной Екатериною Шаховскою и Богуцкою, в тот раз как сия последняя привезла много посылок и, конечно, может много сказать к подтверждению мною написанного. Федор приехал вскоре за ними с купцом Портноеым. Тут не надобно употреблять насилия: Федор очень падок на деньги и разговорчив. Я легко приучил его ходить к себе. Его можно нанять в услужение, так же как и жену его, хорошую швею. Они ходят в дома Екатерины Федоровны Муравьевой и Кругликовой-Чернышевой. Один сей случай даже и по наружности показывает связи.

Что Екатерина Федоровна Муравьева и Надежда Ни​колаевна Шереметева есть средоточия сношений с госу​дарственными преступниками, в этом нет сомнения; но очевидно доказать это, как математическую аксиому, конечно, очень трудно. Однако же я постараюсь по воз​можности сколько могу.

Прошу снисхождения: я в ужаснейшем расстройстве чувств. Я был в несчастии, но так худо со мною еще никогда не поступали. До сих пор во мне всюду уважали человека с дарованиями.

Худой поступок с Медоксом заключался в оковах, которые ему не нравились.

Пересылая эти два письма Медокса в Петербург, московские власти сообщали Бенкендорфу, что при лич​ном «прилежном спросе» Медокс признался, что «об​манывал весьма много и самый главный обман его состоит в том, что купон, им представленный, был собственно им составлен».

А Николай Первый с таким ужасом рассматривал этот купон, как главное доказательство существования нового заговора. Этого царь не простил Медоксу, и уже 17 июля Бенкендорф сообщил московскому генерал-гу​бернатору, что Николай повелел «разжалованного в рядовые Романа Медокса отправить под строгим кара​улом, закованного, в Петербург и по прибытии немед​ленно сдать коменданту здешней крепости для содер​жания в оной». А коменданту Петропавловской крепо​сти сообщалось о содержании Медокса под строгим караулом впредь до востребования.

Перед отправлением в крепость Медокс пытался еще раз дурачить жандармов. В заявлении от 19 июля, повторяя рассказ о благодати, осенившей его на берегу моря и Таганроге, Медокс пишет, что теперь он уже никому не верит и «решился лишь пред Его Величеством изустно высказать все», что действительно знает о новом заговоре.

Заканчивает он эту обширную записку от 19 июля, и которой повторяет все прежние россказни о подкупе декабристами иркутского губернатора и о слабом над​зоре со стороны коменданта Петровского завода гене​рала Лепарского так: «Признаюсь, что я написал сии отпеты единственно из уважения к требующим оных; ибо твердо уверен, что все, что бы я ни написал, будет совершенно бесполезно как оправданию моему, так и открытию дела. То и другое требует непременно, чтоб мне было даровано счастие лично повергнуться к стопам Его Величества и объясниться изустно; о чем единственно я и умоляю и в чем споспешествовать мне должен всяк истый сын отечества».

Наконец 22 июля Медокса отправили в Петербург под конвоем и в кандалах. Царь хоть и читал все письма и заявления Медокса, но видеть его не захотел, ибо Бенкендорф отрекся от него. Так, на полях новой, и последней, собственноручной записки Медокса к царю от 30 июля 1834 года шеф жандармов сделал для све​дения Николая Павловича целый ряд замечаний, со​вершенно уничтоживших в глазах царя этого долголет​него сотрудника шефа жандармов по раскрытию заго​вора. Записка эта передана была царю при письме Медокса от того же числа. Приведу оба документа, опуская из записки все то, что повторяет высказанное Медоксом в предыдущих доносах, и давая в сносках замечания Бенкендорфа.

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО МЕДОКСА К ЦАРЮ

Ваше Императорское Величество! Всемилостивейший государь! Имев счастие писать к Вашему Величеству из Москвы сего июля 16-го дня, здесь остается сказать, что при сем прилагаемую записку, написанную для графа Бенкендорфа, я осмеливаюсь представить Вашему Вели​честву, избегая господина действительного статского советника Мордвинова, ко мне весьма худо расположен​ного и единого виновника моей гибели. Снизойдите, вели​кий монарх, к недостаткам человека, давно — ах! — очень, очень давно несчастного, и, подобно Богу счастьетворцу, даруйте новою жизнию стяжущего жить со глубочайшим почтением, всемилостивейший государь! Вашего Императорского Величества верноподданный

Роман Медокс.

Июля 30-го дня 1834 года.

На письме пометка рукою того самого Мордвинова, на которого жаловался здесь Медокс: «Получено от государя 14 августа 1834 года». А вот и записка, которую также передал Мордвинову сам царь вместе с письмом.

ПОСЛЕДНИЙ ДОНОС МЕДОКСА НА ДЕКАБРИСТОВ

1. Иркутский гражданский губернатор господин дей​ствительный статский советник Цейдлер много споспе​шествовал тайным сношениям государственных пре​ступников, что ясно и подробно доказано в моей иркут​ской записке.

2. Главною посредницею сих сношений была княжна Варвара Шаховская, свояченица господина статского советника Александра Муравьева.91

3. Я иногда помогал княжне и имел ее полную дове​ренность.

4. Польская дворянка Богуцкая, ездившая в Петров​ский завод компанионкою к Волконской и скоро обратно в Россию возвратившаяся, едва ли не более всех вывезла из Петровского острога посылок, которые для лучшего сохранения княжна Шаховская сама укладывала в Ир​кутске и о которых я ничего более не знаю.92

Я донес сентября 1832-го, а выехал из Сибири октября 1833-го — чрез целый год. За год сделанное предначерта​ние, как старый план компании, почти никогда не го​дится; однакож я отважился следовать оному. Но при​быв в Москву и узнав от генерал-лейтенанта Лесовского, что нет и не ожидается никакого предуготовления к моему действию, я с его согласия сам отправился для объяснения в С.-Петербург, где, явившись начальнику III отделения канцелярии Его Величества господину дейст​вительному статскому советнику Мордвинову, встре​тил одни угрозы93 ; тщетно просил об определении меня в статскую службу, дабы выйти из звания солдата, которому дверь в общество всюду заперта; тщетно го​ворил о деньгах, без коих ничто не делается и с коими при уме все так чудесно идет. Г. Мордвинов, двоюродный брат Александра Муравьева, и потому ко мне весьма худo расположенный, ничего не слушая, заключил меня при штабе корпуса жандармов и после освободил с приказанием отправиться в Москву.94

Чтобы скрыть от родных поручение и заводимые связи, я не мог пользоваться приглашением жить у них; должен был остановиться в лучшей гостинице, иметь лошадей, прислугу, всю наружность нарядную и, что всего труднее, должен был в звании солдата — звании, всеми презираемом, без магии денег, знакомиться с богачами, графинями, княжнами, князьями.

Юшневская, роскошная барыня, весьма нуждается в Петровске... Мне должно бы послать ей в гостинец чего-нибудь сот на пять рублей и основать переписку, кото​рая, конечно, имела бы важнейшие последствия; но по неимению денег, в беспрестанном ожидании оных, отла​гая ответом, до сих пор не отвечал95 .

Жарко стремясь к счастию оказать важную услугу самому государю, я в крайности прибег к женитьбе весьма невыгодной: вместо обещанных 10 000 рублей приданого дали только 4000...

В Москве меня взяли, и я, среди похвальнейшего стрем​ления опять приступившийся, снова очутился в ужасном заточении, которое господин Мордвинов предсказал, обе​щавши сгноить меня в крепости96 .

Какой единственный случай отъемлет у меня судьба!.. Я отнюдь не подлый доносчик, водимый одними личными пользами. Я движусь благодарностию к монарху, освобо​дившему меня из Шлиссельбурга, и жарчайшим желанием свершить деяние трудное, славное.

Сей новый заговор, Союз великого дела, есть, вероятно, не новый, а отрасль прежних тайных обществ, так же как те были отраслию Союза благоденствия, который, укрываясь от поисков правительства, сказался уничто​жившимся. Союз великого дела, сколько я мог видеть в Москве, чрезвычайно робок, глубоко кроется и едва ли что иное, как общество людей, связанных одинаковым образом суждения, без деятельного стремления к какой-либо цели, по крайней мере теперь, и потому к открытию оного нет надобности употреблять спешных, насильст​венных мер, тем более что гонение мнений лишь вящше распложает оные и наконец родит исступленников.

Кортес, с горстью людей завоевывая Мексику и узнав, что многие из них покушаются на жизнь его, сам захва​тил главного виновника, у которого нашед письменный акт заговора, разгласил, будто бы тот при взятии его вдруг проглотил какую-то бумагу и вытерпел все пытки, ничего не сказав. Разумеется, Кортес впоследствии наблюдал своих врагов и не исправившихся понемногу перевел. Вот лучший образец уничтожения неисполненных загово​ров — образец, коему, как кажется, Екатерина, поистине премудрая, великая, последовала в деле Мировича97 .

Прежние мои предположения к открытию по совер​шенному изменению всех обстоятельств в течение слиш​ком полутора лет теперь, конечно, вовсе не годятся.

Теперь меня можно послать за Байкал будто бы в ссылку на жительство в Верхнеудинске, откуда я мог бы свободно ездить в Петровский завод и, посредством достаточных денег упреждая нужды Юшневского и дру​гих98 узнать обстоятельнее и подробнее, нежели как успел в шестидневную бытность мою там с адъютантом военного министра (коего один приезд со мною был уже сильным препятствием).

Живучи в Верхнеудинске с деньгами и с готовностию жертвовать оными, я, верно, покажусь Петровскому ос​трогу выгодным посредником сношений и, верно, скоро заменив княжну Шаховскую, буду доставлять все тайно пересылаемое правительству.

Я не вижу, почему нельзя определить меня в службу здесь, в С.-Петербурге, в виду вышнего начальства, кото​рое, верно, лучше всякого другого могло бы наблюдать и рассмотреть меня, и где я, смею утвердительно сказать, превзошел бы по всем отношениям все ожидания.

Под каким-нибудь предлогом монаршей милости мож​но вывесть из Петровского острога на поселение всех имеющих при себе жен (чрез что там прекратится множество злоупотреблений).

Юшневского (А.П. — С.Ш.), Никиту Муравьева и Ан​ненкова (И.А. — С.Ш.) можно поселить вместе в каком-нибудь уединенном городке южного края Тобольской губер​нии, и как можно ближе. (Юшневский с женою; Никита Муравьев необходим; он овдовел, но имеет при себе дочь; Анненкова, вовсе не участвующего в новых затеях, приоб​щить к ним для отклонения подозрений; к тому же он хорошо расположен ко мне и верно не помешает, — В уединенном городке, чтоб нарочно определенный городничий имел бы надзор, коего не может быть в селении — Южного края, чтоб были довольны, — как можно ближе, чтоб к скорейшему раскрытию скорее получались бы от них письма и куда я мог бы вскоре съездить погостить).

Сие облегчение главных виновников весьма удачно обманет их всех, и дело можно будет раскрыть и уничтожить сроком менее нежели в год; без малейшего шуму, без той в дворянстве ужасной тревоги, какую произвела следственная комиссия по 14-му декабрю, и без тех впе​чатлений, какие оставила площадь казни (тогда, конеч​но, необходимой по причине столь явно с кровопролитием разгромившегося заговора).

В двух вышеизложенных предположениях: 1-м — по​слать меня за Байкал и 2-м — оставить в С.-Петербурге с определением в службу, заключаются одни лишь главные мысли, исполнение требует подробностей.

Движимый изящнейшими чувствами, дерзаю еще по​вторить, что если б я был бы определен здесь, в С.-Пе​тербурге, в службу и состоял бы в непосредственном ведомстве кого-либо из главных вельмож, то по всем отношениям превзошел бы все ожидания.

Смотря в бумаги, не заглядывая ни в сердце, ни в источник преступлений, можно сказать, что я негодяй; но да рассудится, есть ли хотя малейшее злодейство в моих преступлениях.

ЭКСПРОМТ

Едва лишь стал розой начаток,

Как бурный Аквилон завыл,

А вслед за ним Борей прибыл;

Тут нежный погибающ цветок,

Теряя свою красоту,

Сказал: весной я процвету.

Но, ах! Прохожий, здесь идучи,

Зря без цветов стебль колючий,

Его с корнем вдруг истребил!

Злодей не знал, кого сгубил.

Зима, съедая цвет с листом,

На стебле иглы покидает;

Вся тварь несчастий под ярмом

Свой зрак и доблесть изменяет.

Роман Медокс.

Июля ЗО-го дня 1834 года.

Медоке метался, точно в предсмертных судорогах. Он видел, что все его карты биты.

Николай Павлович велел оставить Медокса в Петербурге, но не на службе, а заточить его на всю жизнь в крепость. 25 июля 1834 года Медокса посадили в Зотовский бастион Петропавловской крепости, в особый арестантский каземат № 5, а 30 июля, в тот самый день, когда он так усердно предлагал царю свою службу под наблюдением доверенного вельможи, его велено

по перевести в Шлиссельбургскую крепость.

Так замкнулся круг похождений Медокса, и наш герой вернулся в крепость, где просидел на этот раз не четырнадцать лет, как при Александре Первом, а двадцать два года.

Попал Медокс в Шлиссельбург, и не было о нем сведений в III отделении до сентября 1836 года, когда по его просьбе ему было позволено писать к сестре, но через III отделение.

В октябре 1837 года ему позволили заняться пере​водом какой-то французской книжки по географии. В 1838 года ему позволили заняться «сочинением раскрытия русского языка с приложением корнесравнительного словаря на шести главных европейских языках, древних и новых».

В октябре того же года комендант крепости, несом​ненно подпавший под влияние ловкого пройдохи, писал о III отделение, что хорошо изучил Медокса, убедился, что это человек отлично образованный, прекрасной нравственности и образа мыслей и что следовало бы ходатайствовать о принятии его на службу.

Такие просьбы коменданта повторялись много раз, по всегда Бенкендорф делал на бумагах пометку: «Нельзя».

Иногда, раз в четыре-пять лет, Медоксу разрешались свидания с братом в присутствии плац-адъютанта, но и просьбах о свидании с сестрою отказывалось. Когда Бенкендорфа сменил А.Ф. Орлов, то он в 1847 году обещал при удобном случае ходатайствовать о помиловании Медокса и отправлении его в гражданскую служ​бу в Сибирь, однако этого обещания не выполнил, мотивируя однажды отказ тем, что Медокс ведь из Сибири уже бежал. В другой раз Орлов объяснил отказ тем, что повеление Николая заключить Медокса в крепость равносильно приказу умереть и потому он ходатайст​вовать о помиловании не может.

Изредка Медоксу позволяли писать к родным. И он пользовался этим, чтобы лишний раз проявить свое рыцарство, чтобы подчеркнуть свои заслуги перед оте​чеством.

Вот одно его письмо к брату из Шлиссельбургской крепости от 16 февраля 1843 года: «Спроси законы, что значит преступник, и ты увидишь, что не попадаю ни под который пункт. В 1827 году ты мне сказал, что освободили с большими осторожностями; из Вятки я уехал, не сделав ни малейшего беззакония. А как ис​кали! Теперь тоже нет ничего важного, нет ни одного слова так называемого оскорбления царского величест​ва, нет совершенно ничего ни против государя, ни против монархии; почему же ставят так с рогами? Англичанина... не имели права держать четырнадцать лет без суда; боятся ухода за границу и сраму от уме​ющего хорошо писать. Вот почему 1828 года назвали англичанина жидом. Теперь я отставной и никак не подлежу ведомству военного министра, а сюда прислан при бумаге Чернышева. Что это значит? Мне сделали подлейшее поручение: послали в Москву шпионом, единственно для этого возвратив из Сибири, по реко​мендации генерал-губернатора Лавинского; тщетно от​говаривавшись, принужденный взяться, я погулял в Москве и скрылся (тоже без преступления). Все это дело делалось с Бенкендорфом в кабинете один на один, вовсе без прикосновения Чернышева. Проникни маску. Не время распространяться».

Медокс прав — он был в Москве в 1833—1834 годах в качестве шпиона, Медокс прав — его послал туда Бенкендорф, но Медокс умалчивает о своих сношениях с III отделением еще в 1830—1831 годах. Есть очень ценное указание в этом письме, подтверждающее вывод о подозрительной неясности в отношениях между аван​тюристом и начальником жандармского ведомства, — это ссылка на то, что «все дело делалось с Бенкендорфом в кабинете один на один».

Потому-то и делалось оно один на один, что неудобно было даже Чернышева посвящать в провокацию, хотя, как мы видели, доверенный адъютант Чернышева, Вохин, был одним из связующих звеньев в той большой провокационной цепи, которую ковал Медокс при по пустительстве, если не при прямом содействии Бенкен​дорфа против декабристов в Сибири и их семейств в России.

Посаженный при Александре Первом в крепость, Медокс вышел из нее после смерти царя, и только смерть Николая Первого снова открыла ему ворота тюрьмы. Еще до помилования декабристов, в июне 1856 года, Александр Второй наконец разрешил осво​бодить Медокса из крепости, и одряхлевший авантю​рист поехал к брату заканчивать свою нелепую жизнь под надзором полиции.

22 декабря 1859 года Роман Медокс, как сообщено было в III отделение, умер в родовом селе Притыкине Каширского уезда от двукратного апоплексического удара.

ДНЕВНИК МЕДОКСА

1830 год

28 октября.

Да пребудет сей день неизгладимым в памяти моей — день, который единственно по моей неосторожности при​надлежит к числу самых черных дней моей жизни. Ах, когда перестану руководствоваться чувствами? когда пе​рестану мгновенно удовлетворять им, подобно дикарю?

По просьбе Соломирского99 прийти пораньше, чтоб проводить его в дорогу, я в 8 часов утра был уже у него, но он для именин Прасковьи Михайловны (жены А.Н. Муравьева. — С.Ш.) отложил выезд.

На досуге предавшись прениям, мы нечувствительно достигли отвлечениейших предметов, провели утро как миг и вдруг, будто от сна воспрянув, увидели на часах половину второго. Соломирский вскочил мыться, оде​ваться; его лицо, блиставшее надеждою убить день приятно в здешнем высшем кругу, породило во мне желание быть там нее. Забыв правило: избегать собра​ний, чтоб не чувствовать своего унижения, толико для меня убийственного, я побежал переодеться.

Думая, что Она (В.М. Шаховская. — С.Ш.) будет без чепчика, вперед восхищался зрелищем прекрасных чер​ных волос, убранных со вкусом Рафаэля, весь кипел от мысли увидеть обожаемую в наряде. Ее образ истинно носился надо мною, меж тем как я одевался и был в каком-то детском восхищении. Чтоб уметь вообразить это восхищение, надо быть на моем месте; надо, разлу​чившись с миром, провлачить множество лет в безвы​ходном затворе, внутри ужасов тайной темницы, без всех малейших отрад, и вдруг найти радость, найти счастие в невинных взорах девы; и на чуждбине (так у автора. — С.Ш.), в изгнании не знать, не желать другого счастия... словом, надо любить так, как я люблю, и любить в первый раз. Ах! Что я говорю? Любить! Нет, не любить, а боготворить; нет, и не боготворить... Боже, здесь, на земле, в пучине бед, нет даже и слов к изъяснению чувств, достойных рая.

Мотылек, прельщенный светом огня, летит к огню и погибает: так я, спешив к удовольствию, сражен своим унижением. В кабинете, разумеется, никто не встал, никто не приветствовал; да и я, расплачиваясь, не токмо100 никому, кроме хозяина, не поклонился, но и не взглянул ни на кого. Вмиг увидел я свое неблагоразу​мие, но уже поздно; надлежало в гостиной поздравить именинницу, чтоб получить еще пощечину.

Даже и та, коей ангельские взоры так ласкают меня, на сей раз потупила их; впрочем, я этому не совсем верю, ибо не согласно с ее изящнейшими чувствами; в подобном случае легко обмануться. Но то верно, что она была в чепчике, что грудь, которая в идеале, за минуту пред тем мечтавшемся, являлась открытою, была совершенно невидима под палатином.

И так во всем обманутый, чувствуя свое лицо изме​нившимся, обратился в угол залы к детям, обклавшимся игрушками, сегодня подаренными. Соломирский, луч​ше других понимающий меня, пришел на помощь; за ним последовал Жюлиани; мы, тут усевшись, составили бы свой круг, но при входе бригадного [генерала] все встают, кланяются; я прячусь в полутемной комнате буфета, говорю Владимиру достать мой картуз и ухожу.

Вот случай, который, растрогав все прежние раны, возбудил вместе с ненавистию к деспотизму, ужаснейшее [?] к теперешней участи в Иркутске, мучил до вечера и потом заставил думать о будущности. После многих раз​мышлений признал за лучшее терпеть и радоваться сво​ему мучению. Человек тем более подвержен мукам, чем более человек, ибо тем нежнее его чувства.

Большая часть людей влачит жизнь почти равную с четвероногими; среди всегдашних забот о пище телу они не много беспокоятся другими предметами. Можно ли же завидовать участи сих получеловеков? Можно ли не ра​доваться мучениям, коль мера оных соответствует утон​ченности чувства и определяет степень моего различия от четвероногих?.. Конечно, в сем-то смысле Марк Авре​лий сказал: «Страдать и терпеть есть жребий человека».

До сих пор я мог хвалиться своею крепостию в несчастии; ныне, знакомый с любовию, менее внемлю рассудку, больше грущу, кажется, потому, что мне больно, ужасно больно видеть себя без средств услаж​дать ее горести в Сибири. Мои беды мне гораздо сноснее, нежели беды любезных. Один лишь Бог может знать, с какою радостию отдал бы я год своей жизни за один ей приятный день.

Уже третий час ночи; слипающиеся веки, а еще более утомленные чувства велят броситься в постель101 .

Ноябрь. 1-го.

Вместе с Соломирским обедал у Александра Нико​лаевича.

5-го. Среда.

Пошел со страстным желанием посмотреть на нее, и не удалось, ибо видел на крыльце, закутанную; хотелось посадить в карету, чтоб прикоснуться, но и в этом не посчастливилось при двух лакеях. В других обстоятельствах я смело подал бы ей руку, свел бы с крыльца и, верно, посадил бы в карету; теперь все кажется неуместным, и я стою как пень...

Что может сделать любовь из самой упорной, самой гордой души! О Боже, избавь от унижения и дай дышать в стихии, мне свойственной.

7-го и 7-го.

Нездоров от простуды. Как страшно занемочь в по​добном случае. Боюсь, разумеется, не мучений болезни, и мучений от несвидания. Сегодня я молился Богу по-обыкновенному; а как намеднись у ней заболело горло и княжна Катерина Михайловна (сестра В.М. — С.Ш.) сказала, в горле будет нарыв, который иногда продолжается долее месяца и при чрезвычайной боли но дает ни говорить, ни кушать, то молился на коленях и в сильнейшем волнении чувств кланялся в пол. Сверх чаяния она скоро выздоровела; а я именно с того вре​мени стал считать себя счастливым.

8 го. Суббота.

В продолжение урока Варинька сидела с нами, вязала чулок и очаровывала взорами. Поручая мне отдать пе​реписать ноты, колебалась, думала, передумывала. Я всегда, радуясь случаю услужить ей, кое-как выманил. При слове, что мне весьма приятно заниматься ее ко​миссиями, она сказала вполголоса: «И мне весьма приятно». Меж тем как она вертела листы нот, я неумыш​ленно наклонялся к ручке с желанием поцеловать оную, но не смел. Бывают минуты, в которые вдруг предстанится бессметие мыслей: и эта была одна из таковых... Прибытие Елисаветы Александровны (дочь А.С. Лавинского. — С.Ш.) попрепятствовало насмотреться на нее досыта...102

9-го. Воскресенье.

Застал Александра Николаевича с Прасковьею Михайловною столь занятых разговором, что не слышали моего прихода. Приветствуя и извиняясь в помешании, я сказал то, что чувствовал, — сказал, что пришел для того, чтобы воскресенье сделать Воскресением, которое иначе было бы хуже пятницы. Но тщетен был приход: Вариньки не было дома. Грустный, я скоро ушел, скоро лег в постель, но покоя все не нашел. Не спится. Бедный Алексей (слуга Медокса. — С.Ш.) уже дважды спрашивал, взять ли свечу. Он не влюблен, хочет спать, а ко мне вместо Морфея пришла волшебница Поэзия и меж прочим говорила:

Да, любовь — мучительная страсть,

Но не любить — еще более мучительно;

Самое же худшее из мучений —

Любить и не быть любимым!103

Как живо в памяти начало сей страсти! Будто теперь вижу, как в самый первый день прибытия в Иркутск, 1 октября (1829 года. — С.Ш.), пришел к Александру Николаевичу и увидел ее в гостиной. Она сидела на диване, в том углу, где теперь горка с цветами, и, что ненавижу, вязала чулок. Под ратинкой на ней было бесцветное холстинковое платье. Она сказала мне, что я похож на Софию, и тем сделала весьма лестный прием. Беспрестанно и быстро изменявшиеся выражения лица выказывали в ней душу, способную к сильным ощущениям. Удивление, открывая ее черные глаза, делает их большими, прекрасными. Странные, не со​всем-то правильные черты показались мне смелыми очерками Гения и очень понравились.

Я смотрел на нее как на давно знакомую и без малейшей причины тотчас возымел о ее уме и нраве самое высшее мнение. С той первой минуты, вовсе не думая быть влюбленным, я перестал существовать для себя и понемногу совершенно во всем изменился.

Сбылося в ней мое мечтанье,

Весь тайный мир души моей.

Прости!104

0

10

15-го. Суббота.

Как грустно в субботу обмануться — в субботу не увидать. Собираясь туда, я чувствовал такой аппетит, что едва удержался от закуски дома; а теперь, несмотря что прошелся, хочу но есть, а лечь отдохнуть.

И ты, любовь, сладчайшее чувство в природе, источник радостей для всех, делаешься током горестей для меня! Сколько несчастных, даже злодеев, убийц, изгнанных из среды людей, находят убежище и самый рай в твоих, жена, объятиях! Почто в многолетнем уединении родился во мне идеал столь высокий, которому никто, кроме нее, не соответствует? Почто не дано мне свойств Раевского105, свойств, способных удовлетвориться бессмысленною, без​вкусною тварью? Теперь в сравнении с прежним я, по крайней мере, мог бы быть спокоен...

К чему так думать? Лучше лечь, найти покой во сне. Солнце еще высоко — оно сегодня светит не для меня. Как бы хорошо проспать до завтра. Увы! И завтра, в воскресенье, денница взойдет не для меня. Далек, далек брег моим страданиям.

18-го. Вторник.

Дома я был так мрачен, что пред зеркалом учился притворяться веселым; пришедши же туда и встретив​шись с ее чудотворными глазками, вдруг сделался в самом деле и весел и доволен, как ребенок. За обедом Портнов (иркутский купец, приятель А.Н. Муравье​ва. — С.Ш.) много толковал о Штиллинговых предска​заниях светопредставления в 1836 году106.

Ноября 19-го. Среда.

Какой разблагоприятный вечер! Более трех часов сряду глядел на нее с совершеннейшею свободою. Кроме нас и Сонюшки (дочь А.Н. Муравьева. — С.Ш.), никого не было в гостиной: Александр Николаевич нездоров простудою; Прасковья Михайловна сидела и ужинала с ним в кабинете. Так несчастие одного составляет счастие другого.

Варинька, сидя на диване, писала в Петровск; я, напротив нее, учил Сонюшку и, блаженствуя, думал: «Какая прекрасная шея! Как сладко целовал бы я в горлушко!» Сегодня первый очинил ей перо и очень угодил.

По окончании письма на столе лежавшая книжка — «Histoire litteraire de lItalie»107 — породила разговор об итальянских писателях. Байрон, сказал я меж прочим, говорит, что, если б Лаура была женою Петрарки, то б он не провел жизни в плетении рифм для нее. «Может быть, — ответила она. — Но случается и противное мнению Байрона. Я знала супругов, живших вместе более двадцати лет в беспрестанных взаимных угожде​ниях друг другу; незадолго до смерти жены, когда обоим было уже лет по шестидесяти, муж рано поутру пред окном спальной сделал ее вензель из цветов». «Вы достойны подобного мужа, и в вашей власти иметь его», — хотел я сказать, но не сказал, ибо счел непри​личным моему теперешнему состоянию.

Эта убийственная мысль безумолчно гложет меня и нередко начатую речь умерщвляет во устах. Оборотясь к Сонюшке, я про себя рассуждал, что с такими поня​тиями и насмотревшись на Александра Николаевича, она не может быть счастлива с мужем обыкновенным; а я — ах! — я не знаю, что и сказать, я целовал бы у ней ножки.

Играя с Патинькой (Прасковья, младшая дочь А.Н. Муравьева. — С.Ш.), она проговорилась, что ей нравится ее имя — Варинька. Эта маленькая сцена была столь чудесно мила, что не смею описывать грубым пером, скажу лишь, что, дабы узнать Вариньку, надобно видеть ее тогда, как она играет со своей любезной Патинькой.

За ужином при одной княжне Катерине Михайловне, сидев подле ее и наливая ей пить, я ощущал что-то неизъяснимо приятное; что-то такое, чему нет названия; это что-то как будто бы душу таит, тело нежит, дыхание то останавливает, то ускоряет — ах! Это что-то такое, что можно ощущать, а не описывать. Сии счастливые минуты напоминают мне Вольтерово:

О них на трапезе богов я стал бы сожалеть108

22-гоСуббота.

Проснувшись еще до заутрень, предчувствовал горе, первою мыслию было: Александр Николаевич нездоров; едва ли увижу ее сегодня. Встал позже обыкновен​ного и как будто лишь для того, чтоб поминутно смотреть в окно, не идет ли казак. В 12 часов я спросил одеваться, а казак на дворе. Итак, не увижу, и ввечеру нечего будет сообщить тебе, любезный портфель, единственный друг, которому изгнанник может вверяться.

Прости.

22-го [23]. Воскресенье.

Варинька, ты мой бог, ты, Варинька! Грустно, гру​стно мне, не повидавшись с тобою. Как цветок живет солнцем вешним, так я твоим, мой ангел, взглядом. 15имой, когда солнце далеко, цветок вянет, погибает: так, может быть, погибну и я здесь, на чуждбине, вдали от тебя и от всего любезного.

Какая горькая, страшная мысль: ни в чьей памяти не пережить часу погребения; никто не придет на мо​гилу, ничья слеза не оросит безнадписный прах... Ах! Зачем я живу?.. Как жаль, что внутри мрачных тлет​ворных стен шлиссельбургских охладело мое пиитиче​ское воображение. Как бы сладко умереть, повторяя Батюшкова стишки:

Нет, по смерти невидимкой

Буду вкруг тебя летать:

На груди твоей под дымкой

Тайны прелести лобзать.

Так расстроен, что вовсе не могу писать. Лягу спать иль буду хоть так лежать. Прости, Варинька, прости до лучшего дня. Прости.

24-го. Понедельник.

Чтоб хорошенько узнать о состоянии Александра Николаевича, я ходил к Крузе: он сказал, что бездель​ная простуда расстраивается нездоровьем сына (Иван Александрович Муравьев, родился 19 августа 1830 го​да. — СНГ.), чрез которого весь дом, глядя один на другого, не спит по ночам. До сих пор все люди теряли мое уважение по мере того, как я к ним приближался; а это семейство, напротив, с каждым днем более и более уважаю. От Крузе я прошел к Александру Николаевичу; он лежал на диване; Прасковья Михайловна, сидя пред ним, то и дело целовала в голову, а крошка Патя ползала по нем и тож целовала.

Эта группа, у них вовсе не редкая, не знаю почему на сей раз растрогала меня, напомнила славную Пуссена картину афинского мора, где средь кучи трупов младе​нец покушается сосать грудь своей мертвой матери. Воображение, которое у меня почасту производит страшные эпизоды, начало уже разрождаться, как вдруг с быстротою молнии все исчезло от приходу Вариньки в наряде. Княжна Катерина Михайловна — именинни​ца, сказали мне, и я, разумеется, не замедлился, помня 29 октября.

25го. Вторник.

Учил Сонюшку с особенным удовольствием, потому что в этой чрезвычайно живой резвушке нахожу отлич​ные дарования, а еще более потому, что мой божок Варинька во все время сидела с нами и разговаривала. «Несмотря на упадок состояния, — сказала она меж прочим, — я не знаю семейства, которое было бы сча​стливее нашего. (Какая душа светлеет в сих немногих словах!) Я могу ко всему привыкнуть. Для меня было бы несносно лишь жить в тесноте, например: как многие живут в двух комнатах».

Я застал ее в неглиже, под ратинкой, на диване, сшивающею вязаную фуфайку для своего племянника. Скоро вышед, возвратилась в пунцовой косынке и тем пресекла удовольствие смотреть на шею прекраснейших форм. Должно думать, что она всю прошедшую ночь просидела над племянником. Странно, что ее лицо се​годня столь не авантажно, каким мне еще не случалось видеть; а я, смотря на нее и с нею разговаривая, опять ощущал то восхищение, то неизъяснимое что-то, от которого едва смеешь дышать и как будто боишься, чтоб с дыханием не вылетело ощущаемое иго чувстви​лища.

За обедом, сидев подле Крузе, я с удовольствием примечал, что он вовсе не смотрит на нее; то есть я радовался, что моя любезная никому не нравится, что мою любезную никто не любит. Не странно ли это? Соломирского я люблю, как кажется, более потому, что она сначала была худого мнения об нем и что он ее ставит гораздо ниже Прасковьи Михайловны, а доброго Турчанинова (чиновник. — С.Ш.) я разлюбил точно с той минуты, как она за ужином попросила его налить квасу. По уверению в его расположении ко мне я старался соблюсти наружную благопристойность, но тщет​но; дело дошло до ссоры, может быть, ему столь же чувствительной, как мне стакан, им налитой.

В доме Уткина, при всех Грибоедовых, при Казан​ской Марфе, завел неука во святилище истории и там дурачил досыта. Бедняжка, хотев спастись во тьме богословской галиматьи, ухватился за предопределение: Я, кратко окинув систему Лейбница и заставив всех хохотать над его учеником Вольфом, выгнанным из Керлина, в заключение сказал, что если б я верил предопределению, то теперь перестал бы верить, ибо невозможно, чтоб Александр Иванович говорил такие нелепости по определению Бога. И его склонность к Марфе не могла примирить! Эта ревность еще чудеснее по рассуждению, что я совершенно уверен в добродете​лях Вариньки. Сердце человека есть нечто пресмешное.

26 го. Среда.

Учил Сонюшку ввечеру. Варинька сидела с нами втроем и, разговаривая, писала в Петровск моими перь​ями; Прасковья Михайловна весь вечер спала; Алек​сандр Николаевич занимался в кабинете, а я — я глядел На Вариньку, как хотел, и, пресыщенный, так сказать, задохшийся розами, ушел без ужина. Вот чудо: отказался от удовольствия наливать пить Вариньке. Впро​чем, теперь жалею об этом; лишь 10 часов, а я уже в постели. Велю взять свечку и во мраке предамся вооб​ражению... Крепко, крепко прижмусь к тебе, мой милый, мой прекрасный друг 109.

28-гo. Пятница.

У Васниных110 умерла жена Петра Тимофеевича; Василий Николаевич приезжал ко мне с просьбою нарисовать портрет покойницы. Хотя подобный труд чрез​вычайно неприятен, но я взялся, потому что Баснин любим в доме Александра Николаевича. Едва начал, как Бог уже и наградил, дав видеть то, чего никогда не вижу в пятницу: Варинька как представительница дому Муравьева была там, сидела рядом с Лисаветою Осипов​ною, которую Соломирский так превозносит и которая, право, дрянь. Ее лицо имеет хороший, античный профиль; но en face вовсе неправильно, дурно. Глаза очень худы и зубы также. В глазах какая-то немота, тупость, без​жизненность; особенно в присутствии живой, гениаль​ной Вариньки она как мертвый труп.

Со свечкой провожал Вариньку с лестницы к саням, хотел свести ее под руку, но, как дурак, не умел при​коснуться. Странно, что я, столь смелый от природы, пред нею робок до глупости. Ах! Как страстно хочется поцеловать ее руку. Когда-то это будет?

29-го. Суббота.

Учил Сонюшку. Варинька, оканчивая московскую почту в гостиной, дважды повторила, что у ней в гор​нице дует из-под полу. Неужели ей не хочется, чтоб я восхищался мыслию, что она вышла для меня? Это пахнет унижением и больно.

Для досадного портрета с мертвой я принужден был сам отказаться от обеда и от счастия наливать пить Вариньке.

30-го. Воскресенье.

Александр Николаевич занимался в кабинете с исп​равником, Басниным и Портновым, а я в гостиной наедине с Варинькою, при свете одной лампы вдали под зеркалом. Она, более часу стояв у печки в полутем​ноте и говорив о вере, ощутительно изменила меня, не сказав ни слова нового, — ни слова, кроме того, о чем я уже бессметно раз слышал и чему всегда смеялся. Какую власть может иметь умная женщина!

Александр Николаевич ужинал у Прасковьи Михай​ловны, жалующейся головною болью, а Баснин и Пор​тнов сели с нами.

Сегодня ее лицо особенно свежо и авантажно, а я не ощущал того восхищения, от которого, ужинав с ней наедине, был вне себя и которое все еще столь живо в памяти. Садясь за стол далее обыкновенного от нее, я пожалел и глазами искал бутылки с квасом; она, будто угадав мое затруднение, тотчас попросила через стол налить ей пить. Да воздастся тебе, божественная Варинька, за твое снисхождение ко мне в несчастии. Я не знаю, что было бы со мною в Иркутске без тебя.

После ужина, по обыкновению Александра Никола-спича, все собрались в гостиную. Варинька сегодня крестила у некоего Петрова; по этому случаю Александр Николаевич рассказал, как Громов, перекрещивая лю​теранина в греко-российскую веру, предал анафеме всех лютеран, а Портнов с уверенностью схоластика спросил: лютеране будут ли в царствии небесном? Как камень, в воду брошенный, разрождает круги, так одно это слово вмиг расплодило во мне мысли, и я задумался.

Вспомнив меж прочим и бесконечный спор ранних ученых о славном вопросе, сколько тысяч ангелов могут плясать на острие тончайшей иглы, не толкая один другого, я, разумеется, мысленно надсмехался над всем по-своему; как-то вдруг, взглянув на нее, увидев, что она смотрит на меня, словно испугался своего скепти​цизма, который исчез проворнее молнии, и я слушал Александра Николаевича наравне с Портновым!

Если б простолюдин посредством, например, какого-нибудь магического стекла мог видеть все мои суждения и чувства, прежние и нынешние, и то, чем я был и чем становлюсь, то б, верно, сказал: «Она неспроста, кол​дунья». Мне и самому удивительно, что я, от детства известный за железо, в ее руках делаюсь воском. Давно полночь, а как охотно пописал бы еще, но догорающая свеча велит спрятать вас, любезные листки о любезней​шей Вариньке. Простите.

Декабръ. 1-го. Понедельник.

Вчера видел; надеюсь, что и завтра увижу, а скучаю. Повидаться с Варинькой становится с каждым днем понес и более нужным. Чем кончится это? Легко быть может, что моею гибелью. Я под хладною наружностию ужасный вулкан. Сегодняшнее волнение чувств напо​минает Томаса Мура: он говорит, что любовь есть страсть,

Которая услаждает, хотя так горько мучит,

И мучит, хотя так приятно услаждает111

2-го. Вторник.

Учил Сонюшку. Варинька, сидев с нами, разговари​вала и читала Histoire litteraire de FItalie. Она, чему я очень рад, любит историю, но, к сожалению, предпо​читает историю средних веков. Это доказывает, что она более читала исторические романы, нежели историю. Впрочем, она сведуща. Слушая ее, часто вспоминается где-то читанное: La tete d'un homme, le corps d'une femme et le coeur d'un ange 112.

За обедом много говорили о неминуемой смерти П.И. Иванова и жалкой участи его шестнадцатилетней вдовы, иркутской красотки. Они обвенчались в конце июля, а в Покров он переломил себе ногу и с потерею телесных сил перестал любить113 . Бедняжка ни в чем не может угодить. Говорят, что он до болезни страстно любил ее. Верно, но любил так, как дитя игрушку, — как я некогда пейзаж Пуссена.

Иванов, приобщенный красою, взалкал чувственны​ми удовольствиями любви и, естественно, любил то, что их доставляет. Когда же при мучениях болезни удо​вольствия, попросту сказать, нейдут на ум, то он и стал к ней равнодушен. Это доказывает, что его любовь была тот общий всем животным инстинкт, влекущий самца к самке, а отнюдь не та, которая свойственна душе изящных чувств и которая в числе тех даров природы, коими разнствует человек от прочих тварей. Я совер​шенно уверен, что Александр Николаевич на смертном одре нимало не изменится в своей любви.

Чтоб узнать, по поручению Вариньки, отправлена ли ее посылка к М.К.Ю. 114 , я был у почтмейстера и там встретил другого рода несчастную от замужества, сестру А.А. Меркушева, которая беспрестанно плачет и из свежей толстой девки становится похожею на чахотку

Point de milieu: I'Hymen et ses liens

Sont les plus grands ou des maux ou des biens.

(Voltaire)115

3-го, Среда.

Варинька писала на диване; подле нее спала Прасковья Михайловна; я учил Сонюшку и поглядывал на группу двух сестер, сравнивал их, разумеется, не только по наружности, но и по всему. Они обе принадлежат к числу тех немногих созданий, кои, подобно Богу Создателю, могут быть счастьетворцами человека. Хотел бы кое-что записать, но не очень здоров и сверх того грустен. Лягу спать — нет, не спать, а так лежать. Счастливый сон не скоро смыкает вежди, алчущие Варинькой.

4го. Четверток.

Опять в ужасном волнении. Поутру прислал за мною почтмейстер, от него по надобности зашел я на минуту к Вариньке и вовсе неожиданно увидел всех разодеты​ми. «Что это значит?» — «Княжна Варвара Михайлов​на именинница». — «Вы без сомнения дожидаетесь Александра Степановича (генерал-губернатор А.С. Лавиинский. — С.Ш.) с дочерью... Прощайте».

Никто, cela va sans dire116, не пригласил ни на обед, ни на ужин, даже остаться на минуту. Ее взор показался дик, неласков.

Дошед до перекрестка, терзаемый и любовью, и злым враном Прометея, я был в столь страшном состоянии, что, боясь прийти домой, пошел без цели по городу и твердил невольно в памяти оставшееся из Байронова Манфреда: Faut-il conserver une vie qui n'entretient en moi que le sentiment de ma ruine117

Как средь клубящихся черных тучь бури блестят перуны, так в душе, преисполненной горестей, отвсюду окруженной бедами, мелькали попеременно то конец страданиям в пристани смерти, то верх счастия в объятиях Вариньки.

Пришед домой и простершись на диване, хотел читать,, но не мог, так же как и обедать; впрочем, был уже гораздо спокойнее. Не знаю, потому ли, что человек легко верит исполнению своих желаний, или по пред​чувствию, но мне, право, думается, что божественная Варинька будет моею; что, живучи с Варинькой, пре​образуюсь и буду счастлив без славы великого человека.

Теперь, простывши, уверенный в превосходстве ее ду​ши, я не верю, чтоб ее взор мог изменяться по подстрекновениям мирской суеты. При этом сомнении рассудок говорит: «Несчастный! Ты страстно влюблен» — и напо​минает, как жена, быв захвачена с любовником и упре​каемая мужем, отвечала: «Я вижу, что ты уж не любишь меня: прежде ты верил мне более, нежели своим глазам».

Глубоко на груди вырезанное платье и спущенный палатин позволяли сквозь прозрачные кровы видеть ее плечи: они тучны и форм хороших. Она была одета очень со вкусом — бог, как бог.

Чтоб рассеяться, пойду куда-нибудь.

6-го. Суббота.

При поздравлении Александра Николаевича с днем ангела его отца он с лицом живейшего удовольствия, сняв с руки кольцо и показывая внутри его надпись, сказал, что ровно за 14 лет в первый раз увидел Пра​сковью Михайловну. Несмотря на праздник, Сонюшка училась, Патя чертила, Варинька писала в Москву. Уезжая на обед к губернатору, Александр Николаевич целовал жену и детей, а на Вариньку даже и не взгля​нул. Она, взором провожая его поцелуи, заставила меня думать о том, что чувствует в подобных случаях оди​нокая Веста ее лет.

Тут мне столь жарко захотелось поцеловать ее, что с трудом дышал. Обращаясь с нею, я часто чувствую это и всегда удивляюсь, что страсть, не будучи веще​ством, может завалить дыхательный канал. О! Если ты, божок Варинька, будешь моею, то много, много будешь целуема!

К столу она явилась почти невидимкою, переодев​шись в новое клетчатое платье, мною ненавидимое, ибо огромные пуфы и бессметье складок сокрывают от меня

Вариньку.

За обедом на пустой стул я шутя посадил подле себя Патю; малютка, уже кушавшая, вздумала повторить; помогая ей, я ощущал необыкновенное удовольствие. Все семейство становится мне с каждым днем более и

10-го. Среда.

Баснина, Портнова, Крузе и еще кое-кого нашел я у Александра Николаевича. Сонюшка, играя с Кешей, худо училась. Варинька ездила к бабушке и оттуда опять к Ивановой. Александр Николаевич сказал Портнову, будто бы я не молюсь Богу, наверно, со слов Вариньки, которой я сам о том говорил. Мне это больновато; ей должно бы рассудить, что жалующийся на свое немоление не может быть безбожником, что созна​ние сделано ей не с тем, чтоб рассказывать, что чрез это Александр Николаевич может измениться в распо​ложении ко мне. Впрочем, она точно Ахиллесово копье, целит язвы, ею нанесенные. Лишь взглянет, и все забудется. Я сейчас же, ложась спать, помолюсь об ней.

12-го. Пятница.

Я никогда не воображал, чтоб от двухдневного невидания любезной могло быть так ужасно грустно. Сей день походит на дни в Шлиссельбурге и кажется целым столетием.

13го. Суббота.

Я уже так привык к Варинькину сидению с нами, что еще до начала урока нетерпеливо ожидаю ее при​хода, будто должного. Меж тем как она, усаживаясь, застегивала снизу свое дикинькое платье, я долее обык​новенного видел ее ноги: они стройны, хороши, возжгли желание прямо английское — к подвязкам118 ; но — увы! — как достать? У меня нет никакого агента, нет и не было ни одной мысли об ней, которой бы должно стыдиться пред нею.

Ушакову119 без всякой цели подарена штора, впрочем, нарочно купленная. Подкуп Клима, верно, не имеет ничего постыдного. Кстати, запишем этот случай. Про​шлого лета старик Клим, быв у меня с работою по заказу и выхваляя свои труды, проговорился, что он делал для городнических княжон секретную машинку, какой в Иркутске никому не сделать, да и не видать. На вопросы он отвечал, что делал для княжны Варвары Михайловны, что она пожаловала 25 рублей и вместе с городничихой просила никому не сказывать: более же никак не хотел открыть.

Тщетно я посадил его, подчивал вином, закуской и, наконец, деньгами; он ушел, оставив меня в мучитель​нейшем сомнении, но не надолго. По нужде в деньгах, за 5 рублей обрадовал до восхищения, сказав, что у княжны один зуб вставной. До того я мучился воспо​минаниями дамских секретных машинок.

Во время отцовского правления театром у нас в доме жила славная певица Салвини, отличной красоты и, что называется, распремилая баба, — жила почти це​лый год: незадолго до отъезду, всходя на лестницу, вдруг остановилась с повисшею ногой; тогда открылось, что у ней нет одной ноги до половины ляшки.

За обедом много говорили об Иванове, и в каждом Варинькином слове являлась ее прекраснейшая душа. Я начинаю с жаром целовать милые ручонки милой Пати не потому ли, что она походит на Бабе (Варвара. — С.Ш.)? Ах! Лобзая Патю, я слизываю Варинькины по​целуи... Мне за тридцать лет, а впервой люблю, впервой знакомлюсь со свитою приятств любви. Я представил бы Венеру не как древние на дельфинах, на львах, на голубях, а средь бессметья утех в виде эротов, которые все и плачут и смеются.

15го. Понедельник.

Как блещут искры под огнивом, с такою-то быстро​тою душа, мрачная после вчерашнего невидания Ва​риньки, вдруг осветилась радостию при встрече пред​лога побывать у ней с известием, что Ефимов едет в Москву и что с ним можно писать и послать все что угодно. На ней то самое клетчатое ситцевое платье, в котором я ее видел в первый раз и почел развалиной; сего же дня она показалась мне божеством.

Достойно заметить, что это старенькое платьишко она никогда не надевает в назначенные мне дни и что она при моем появлении раза два-три взглянула на него, мож тем как я, примечая это, клялся расцеловать ее ножки при первой возможности. Мне было весьма приятно слышать, что она писала в Петровск о присылке ей «Истории Лорензо Медициса», сочинение Роско120 , а еще приятнее честь, какую делает мне вопросами о Роско. Божок считает меня сведущим!

Рассказав, что в гостях у Елисаветы Александровны слышала от Манцефельдши, будто бы за Зарубаеву сва​тается жених отличнейших достоинств, поручила мне разведать, кто он таков, и сказала, что в Иркутске не знает ни одного хорошего жениха, кроме Н.С. Турча​нинова. Счастие, что этот ботаник, столь близко живу​щий, редко бывает у Александра Николаевича. Теперь, если случится видеть его в гостиной, то замучаюсь, бедняжка.

16-го. Вторник.

Варинька, в продолжение урока с нами не сидевшая и вышедшая незадолго до обеда, приветствовала меня лишь беглым взором, а Крузе речью, обратившись к нему передом, ко мне спиной. При трудности дыхания я почувствовал свое лицо изменившимся, отворотился к Сонюшке; рассудок вмиг оправдал ее, и сердце про​стило, но дух, гордый, до Вариньки ни от кого не зависевший, ропщет на унижение. Она права; я вино​ват. После толиких страданий еще ли бояться смерти! Жить, мучиться для того, чтоб быть презираемым. В крепостях, Шлиссельбургской и Петропавловской, и в Вятке, и в Одессе, и дорогою в Сибирь я, противостоя судьбе, твердил, что все цари в складчину не довольно богаты, чтоб сделать меня своим орудием; а теперь для обладания одной женщиной готов на все... Надо оста​вить перо, чтоб не испортить тетрадки... Прости.

17 го. Среда.

Дудин, отъезжая в Москву с Ефимовым, был у Алек​сандра Николаевича и вызвался, как и сам Ефимов, доставить письма; по сему случаю все пишут, кроме Александра Николаевича. После урока я хотел идти домой; попросили ужинать; я, разумеется, остался, ибо невозможно самому у себя отнять удовольствие нали​вать пить Вариньке. Но Варинька дала мне Робертсона, «Историю Америки», сказала, что у ней очень много письма, что она как-то способнее пишет в своей комнате, и ушла.

Я смотрел ей вслед, смотрел на диван, где она сидела, смотрел, как Прасковья Михайловна способно пишет подле Александра Николаевича, и в продолжение не скольких минут совершенно ничего не мыслил, не чув​ствовал. Бедное сердце! Ты, кажется, обмирало. Ах! На что, на что ты ожило? Брег страданиям еще далек; быть может, что его и вовсе нет для тебя.

В пустой гостиной грустно рассуждал, как от детства не мог терпеть английской повелительности отца своего, а теперь считаю величайшим благом принадлежать же​не, которая столь мало думает обо мне. Кто поверит, чтоб, начав с этой точки и мечтав о Варинькином царствовании над мною, я скоро развеселился и все кончилось шуткою: мое имя Romain; миром повелевали римляне, а римлянами — жены.

Раскрыв знакомого Робертсона, нашел прекрасную статью о состоянии женского пола у диких американцев и каждую истину, каждую хорошую мысль желал раз​делить с любезною Варинькою.

За ужином она казалась невеселою и меня тем же сделала. Может быть, она писала о чем-нибудь непри​ятном, думал я, карауля прикосновение ее руки к ста​кану. При горестном расположении духа сладчайшее удовольствие в Иркутске отравилось воспоминанием, что и Турчанинов наливал ей пить; но ведь он не караулил по-моему, сказал я про себя и тем несколько утешился.

20-го. Суббота.

С сею почтою, думал я, идучи к Александру Нико​лаевичу, писать не будут, ибо писали с Ефимовым и Дудиным: пришел и вижу, что все пишут и пишут без конца, по-обыкновенному до четвертого часа. Восхи​щенный беспредельною любовью к родным, я, глядев на Вариньку, опять преисполнялся теми ощущениями, пред которыми все ничто и которые здесь, на земле, не изъясняются. По невозможности расцеловать ее научал Митю и, дрожа, подносил малютку к устам кумира.

Рано явилась бабушка121 , едущая в Камчатку: бабушка по звнанию, бабушка по наружности и по всему, несмотря на 19 лет. Она безумолчно болтала о своей вражде с тою бабушкою, нимало не рассуждая, что занимательное для бабушек скучно для других. Дура совершенно отняла122 у меня Вариньку. Ее песнь не переме​нилась и за обедом, после которого Татьяна Андреевна пригласила ворону в свой оркестр за кулисы.

В продолжение стола случилась эпизода, гнусная со стороны Александра Степановича (Лавинский. — С.Ш.): вестовой доложил, что генерал-губернаторский повар требует говядины. Городничий (А.Н. Муравьев. — С.Ш.), будто дворецкий, обязан заботиться о продоволь​ствии дворни его высокопревосходительства хорошею говядиной!!! «Пусть идет в мясной ряд, я не мясник», — сказал благородный Александр Николаевич. Его лицо, оскорблением вмиг измененное, вмиг отпечаталось во взорах Прасковьи Михайловны и Вариньки. С какою удивительною быстротою электрической силы сообща​ются ощущения меж любящими и друзьями! Варинькино лицо необыкновенно выразительно.

21-го. Воскресенье.

Давно бы надо записать, что каждое утро, пробуж​даясь, при первом ощущении жизни первою мыслию всегда Варинька; в жару чувств вместо ее рук целую свои, обыкновенно в ладонь или в плечо. Случается, что в сии же минуты молюсь и Богу, разумеется, более об ней, нежели о себе. Не оскорбляет ли Бога молитва человека в таком состоянии? Верно, нет; обожая добро​детель, нельзя прогневить Всеблагого.

Сегодня, пролежав в постели до обеден, я молился с неизъяснимым жаром и в заключение молитвы бла​годарил Вариньку за свое обращение к Богу. В молитвах христиан — Бог, Иисус и Богоматерь, а у меня — Бог и Варинька. Если б кто знал об этом, то б, конечно, сказал: бедный, с ума сходит. Верно, нет; никогда не сойду, ибо не сошел в Шлиссельбурге.

Сей день — день веселья для иных, мучения для меня — длинен без конца. Боже! Сколько таких дней в моей жизни и когда они прекратятся?

0


Вы здесь » Декабристы » Статьи, исследования, мнения. » С.Я. Штрайх. Роман Медокс. Похождения русского авантюриста XIX века.