ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.


ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.

Сообщений 11 страница 20 из 28

11

Вскоре нам пришлось оставить Италию; к тому же интересно было взглянуть на республиканский Париж. Мой отец горел нетерпением видеть наяву свои мечты; нам было очень жаль расстаться с Герценами, но они обещали скоро присоединиться к нам в Париже. Оказалось, что в новой республике не так хорошо, как это думалось издали; сменили заглавие: слово "монархия" на слово "республика", а содержание осталось то же. В экономическом отношении благосостояние народа ничуть не улучшилось и никто о нем не думал; народ бедствовал, особенно рабочий класс Парижа; он требовал работы, а испуганное мещанское сословие сокращало все производства, сводило на minimum все требования и заказы.

Недели через две-три после нашего приезда мы были свидетелями необычайного явления: рабочие (уверяли, будто тысяч до семнадцати) шли в мэрию просить работы, шли в большом порядке и пели Марсельезу. Я никогда не слыхала ничего подобного; всякий, кто слышал Марсельезу, может себе представить, как она должна была глубоко потрясти присутствовавших, исполненная семнадцатью тысячами голосов и при такой обстановке: рабочие шли голодные, унылые, мрачные...

В то время у нас часто бывали Павел Васильевич Анненков и Иван Сергеевич Тургенев; они сопровождали нас в картинную галерею и вообще помогали нам осматривать все интересное в Париже. Вскоре приехали и Герцены; они поместились на Елисейских полях, в нижнем этаже того дома, в котором мы занимали второй этаж. У Александра Ивановича бывали еще Николай Иванович Сазонов и Илья Васильевич Селиванов, кажется, старый знакомый Кетчера; у нас устроилось чисто русское подворье. Бывало хорошо и даже весело в этих непринужденных беседах с соотечественниками, но хорошему расположению мешало разочарование во Франции. Герцен опять стал нападать на нее, отец мой не защищал ее более. Разочарование становилось все сильнее и сильнее; впрочем, чего же было и ожидать от французов, кроме громких слов и общих мест?.. Больно было Герцену и отцу моему сознавать, что они ошиблись.

Везде обнаруживалась реакция; в Австрии, в Германии, везде преследовали свободомыслящих людей; последние
скрывались. В это время явился в Париж бежавший из Германии революционер и писатель Георг Гервег, последователь Маркса. Он был довольно высокого роста, худощавый, гладко остриженный, с выдающимся длинным носом и черными, неприятно сверкавшими глазами; впрочем, человек весьма начитанный, изучивший основательно философию, историю и литературу. Жена его была совершенный контраст с ним: среднего роста, с некрасивыми и невыразительными чертами лица -- тип немецкой мещанки. Гервег обращал на себя всеобщее внимание своим чудесным спасением. Он рассказывал нам, как он бежал, как скрывался на чердаке у одного крестьянина, который чуть было не поплатился жизнью за свой великодушный поступок. Герцен слушал его рассказ с волнением. Когда он умолк, Александр Иванович спросил:
-- Как зовут того, кто вам спас жизнь?
-- Я и не спросил,-- отвечал Гервег с пренебрежением. Эту черту я никогда не могла забыть и считала ее доказательством его эгоистичного и неблагодарного характера.

Вскоре наше внимание было сосредоточено на деле более важном: настали июльские дни 1848 года. Мы увидели, на какие злодеяния способен человек, когда он охвачен чувством страха. Из провинции прибыла в Париж, для восстановления порядка, мобилизированная гвардия (garde mobile); рабочие в отчаянии, без работы, голодные, отважились на устройство баррикад; как ужасно было отмщение мещан! С Елисейских полей мы слышали отчетливо, когда расстреливали на Марсовом поле; достаточно было, чтобы какой-нибудь полицейский удостоверился, что пахло порохом от рук рабочего,-- и его немедленно, без суда, волокли расстреливать.

Герцен и мой отец становились угрюмы, молчаливы. И в самом деле, легче было молчать: негодование, бессильный гнев в них брали верх над всеми другими чувствами.

Несколько дней мы не видались с нашими знакомыми, их не пропускали к нам, а когда Александр Иванович и отец мой пошли посмотреть, что делается в центре Парижа, то их много раз останавливал караул и чуть было не арестовал. Не буду рассказывать, как я одна пыталась дойти до баррикад в предместье св. Антония, как выстрелы на Вандомской площади произвели на меня тяжелое впечатление, потому что все это было рассказано мною в третьем томе воспоминаний моего друга, покойной Т. П. Пассек, "Из дальних лет" .

В один из этих печальных дней Наталья Александровна Герцен, моя сестра и я пошли погулять взад и вперед по Елисейским полям. Мы заметили на улице трех мужчин в синих блузах, которые также ходили взад и вперед, как мы. Приняв их за рабочих, мы недоумевали, как они не боятся показываться так при солдатах. Когда мы ушли к "Круглой Точке" (Rond Point), мнимые рабочие позвонили у наших дверей. Увидав это, мы поспешили домой; три блузника были уже в квартире Герцена, когда нам отперли дверь. Работники узнали нас и улыбнулись.
-- Извините нас, сударыни, мы все утро поджидали, чтобы вы удалились из дома; мы сделали все возможное, чтобы избавить вас от этой неприятности, а вот вы возвратились (франц.) --сказали они.
-- В качестве чего являетесь вы? (франц.),-- спросил Герцен, более опытный и более догадливый, нежели мы.
Они расстегнули блузы и показали полицейский шарф.
-- По приказанию полицейского префекта (франц),--отвечали они.
-- Мы явились произвести домашний обыск у г. Александра Герцена, русского гражданина; это вы, милостивый государь? (франц.) -- продолжал один из них, обращаясь к Герцену.

Тот кивнул головою. Тогда они прошли в его кабинет и там перевернули все вверх дном, осматривали камин, трогали золу, чтобы убедиться, нет ли сожженных бумаг в камине, а Герцен имел привычку жечь ненужные бумаги каждый день по окончании занятий. Видя, что полицейские осматривают бумаги ее мужа, Наталья Александровна вошла также в кабинет, стала иронически хвалить республику, в которой так свободно жить; потом предложила полицейским освидетельствовать и ее бумаги, но они спокойно отвечали, что исполняют только то, что им поручено, что с них и этого довольно.

Мой отец был в отчаянии; он понимал важную роль, которую играла полиция в эти страшные дни, и чувствовал, что жизнь Герцена в руках этих мнимых блузников. Полицейские, видимо, еще чего-то искали, но не говорили чего: вероятно, русского золота. Покончив с осмотром бумаг Александра Ивановича, один из полицейских обратился к моему отцу с вопросом:

-- Вы тоже русский и живете во втором этаже, над английским семейством?
-- Да,-- отвечал отец, немного удивленный этими точными сведениями.
-- Потрудитесь нам указать дорогу к вам,-- сказал полицейский, вежливо наклоняя голову,-- потому что теперь очередь за вами.

У отца они также тщательно все переглядели и унесли статью о революции 1848 года, писанную им по-французски, о чем отец очень жалел, потому что не имел другого экземпляра; она так и осталась в префектуре. Во время осмотра бумаг мы показывали полицейским разные карикатуры на тогдашних правительственных лиц; они смотрели на них, почтительно сдерживая улыбку.

Вести приходили все печальнее; эмигранты прибывали, а французы, принимавшие участие в баррикадах и случайно уцелевшие, спешили скрыться за туманы соседней Англии. Про Чичероваккио и его сына пронесся слух, что они оба в плену в Австрии; не вытерпел любимец народа, горячий трибун, ушел по следам сына. Было какое-то тяжелое затишье, как бывает после похорон; близился срок нашего возвращения домой, и, признаться, легче было вернуться, когда все страны превратились в какие-то обширные тюрьмы. Все наши соотечественники начинали поговаривать также о возвращении в Россию; один Герцен упорно молчал, а иногда говорил:

-- Надо оставаться на западе, хотя он и разлагается; может, придется и погибнуть с ним, все же тут борьба, жизнь...

Решено, мы уезжаем; настали последние дни с их утомительною суетою. Мы должны были выехать из Парижа очень рано, прямо в Берлин; все решили не ложиться спать, а провести вместе последнюю ночь, роковую для меня, потому что я не видала более Натальи Александровны. Тургенев, как более избалованный и более нежный, пришел нарочно проститься и рано ушел домой. Провожали нас, кроме Герценов, Гервеги, Павел Васильевич Анненков и Николай Иванович Сазонов. Последний был очень умный, многознающий человек, но весьма несимпатичный и очень уже офранцуженный. Мужчины выпили много шампанского в эту прощальную ночь; от недостатка сна и излишка вина они имели страшные, зеленовато-бледные лица, говорили о свидании, но без особенной веры, а как будто для ободрения себя; в особенности, глядя на Наталью Александровну, трудно было надеяться на очень отдаленное будущее; она сама говорила: "Я чувствую, что не доживу до старости; жаль только, что не увижу детей большими. О дети, дети,-- говорила она,-- дорогие цепи; пожила бы для себя, да нельзя".

Осенью 1848 года мы вернулись из чужих краев, тоже морем, через Кронштадт; тогда это было самое удобное средство передвижения. Вещи наши осматривались снисходительно; в таможне были предупреждены о нашем приезде, контрабанды у нас не было, но были французские газеты, кажется, "Le Rappel", "Le Peuple" Прудона, "La voix du peuple", "La Liberte" и проч.; были литографии французских выдающихся деятелей, карикатуры... За них-то мы и опасались; однако все обошлось благополучно; но по всему было заметно, что настало время больших строгостей. Нашей гувернантке, m-lle Michel, не было дозволено въехать вместе с нами в Петербург, ей пришлось ждать в Кронштадте. Она плакала, опасаясь, что ее вовсе не пустят; пятнадцать лет провела она в России совершенно безвредно, занимаясь исключительно воспитанием вверенных ей детей. Мой отец хлопотал о ней в Петербурге, и через несколько дней ей был разрешен въезд в Россию, но, кажется, года через два она была вынуждена принять русское подданство во избежание высылки из пределов России.

В эту эпоху было решено русских не пускать за границу, кроме редких исключений, по очень серьезным болезням, а иностранцев, в особенности французов, не впускать в Россию; те же иностранцы, которые уже были в России, должны были или оставить Россию, или принять русское подданство; мера эта продолжалась лет семь. В 1855 году, уже в царствование императора Александра II, эта строгость была отменена; наш заграничный паспорт первый, помню, был выдан по мнимой болезни Огарева.

В Петербурге отец мой заметил, что Л. А. Перовский, в то время министр внутренних дел, хороший его знакомый и вместе с тем его начальник, как-то раздражителен и холоден с ним. Между прочими знакомыми отец был у приятеля деда моего, графа П. Д. Киселева, который имел репутацию очень либерального человека. Граф любил моего отца и принял его, как всегда, очень любезно; большею частью они беседовали по-французски. Вдруг граф говорит отцу:

-- А, мой милый Тучков, не знаю уже,-- красными или белыми чернилами записано ваше имя в черной книге, но что оно записано в ней, это факт.
-- Почему это? -- спросил отец.
-- Это верно,--продолжал граф, --но я не знаю, как вам это объяснить; одним словом, от вас за версту пахнет баррикадами. Да, друг мой, не следовало оставаться в Париже во время июньских дней.
-- Да ведь невозможно все предвидеть,-- возражал отец,-- когда началось восстание в предместье св. Антония, было уже поздно оставлять Париж. Счастье еще, что нас не расстреляли как русских агентов. У нас у всех были обыски на дому, и если бы у нас нашли русское золото, то наше положение было бы весьма плохо, потому что в газетах беспрестанно писали о русских агентах, которые будто бы с помощью русского золота подстрекали рабочих к восстанию; счастливая случайность спасла нас. За час до прихода полиции Герцен взял все наше золото, чтобы обменять его у Ротшильда, и оставил его у своей матери, жившей в другой улице и у которой не было обыска.
-- Ах, как все это странно, погибель с обеих сторон!-- вскричал Киселев.
-- О, здесь я еще не погиб (франц.). -- возразил горячо мой отец,-- все ограничилось тем, что у меня взяли мою статью о революции 1848 года, которую мне очень жаль.
-- Спросите Перовского, как на вас смотрят,-- сказал граф,-- он должен знать.

Отец виделся с Перовским, но последний был непроницаем.

Проездом из Петербурга в наше имение мы побывали у деда моего, генерал-майора Алексея Алексеевича Тучкова; он нам очень обрадовался, так же, как и мы ему. В это время нам очень хотелось видеть знаменитый кружок Герцена и Огарева; теперь мы уже понимали его значение. Мой отец всегда бывал там и был всеми очень чествуем, как декабрист, и к нему ездили эти господа, но мы тогда были почти детьми. Наконец мы увидали всех или почти всех. ...

12

...После тяжелых объяснений с моим отцом, который сначала не мог слышать о нашем браке, было решено ехать всем в Петербург, где Огарев надеялся уладить дело развода с своею первою женою, Мариею Львовною Огаревою. Она была в то время за границею; там было поручено А. И. Герцену узнать у нее, можно ли надеяться на ее согласие.

И там и тут все оказалось безуспешно: в Петербурге, в эту строгую административную эпоху, было почти немыслимо устроить такое трудное дело.

Мы остановились в Петербурге, так же как и Огарев, в гостинице Кулона, в то время одной из лучших или даже лучшей. Огарев почти ежедневно был посещаем своими многочисленными друзьями, которых он нередко приводил и к нам; между прочими чаще бывали Сатин, Кавелин, Арапетов, Михаил Александрович Языков, Ив. Ив. Панаев и Н. А. Некрасов. Тургенев находился в то время в своей деревне Спасское; тогда говорили, что он был сослан туда за то, что был в Париже во время баррикад. Не соображали, как опасно было оставить Париж в то смутное время,-- стоило быть принятому за русского агента-- и можно было быть расстрелянному; со временем узнали бы, что это было по ошибке -- и только; благоразумие повелевало выжидать спокойствия для отъезда, и так сделали все русские, застигнутые реакционною бурею в Париже.

Тут мой отец требовал только одного, чтобы мы хотя тайно обвенчались.
Огарев и Сатин,-- последний был тогда уже женихом моей сестры,-- объехали все окрестности Москвы, отыскивая податливого священника, и постоянно возвращались без успеха. В то время я встретила в доме моего деда какого-то чиновника по фамилии Цветкова, знающего хорошо законы. Мне не трудно было, под предлогом любознательности, выведать от него, какие последствия могут постигнуть двоеженца. Убедившись из наивного рассказа Цветкова, что за такой поступок следует строгое наказание в виде заключения в Соловецкий монастырь или еще куда-то, я решилась ни за что не венчаться с Огаревым,-- легче было расстаться, чем подвергать его явной опасности.
Когда, по обыкновению, оба друга приехали к нам с своих поисков, они казались очень веселы: "Победа, победа!" -- кричали они издали.
-- Что такое? -- спросила я.
-- Наконец,-- сказал Николай Михайлович Сатин,-- мы разыскали старого священника, который согласен вас венчать без бумаг; конечно, он догадывается, что что-нибудь не в порядке; старик говорит: я стар, пусть накажут, как знают, только дайте денег, много денег, у меня живет внучка-сирота, я ей оставлю.
-- Но я, Сатин, раздумала,-- сказала я тихо,-- я не хочу венчаться.
Оба друга посмотрели на меня, как на больную.
-- А мы хотели идти обрадовать папа,-- сказал Огарев,-- что это за сюрприз?
-- Пожалуйста, не говорите папа ни слова; пусть он думает, что согласного священника не нашли. Помните, как я вас, против вашей воли, сберегла от роковой пятницы Петрашевского; ну, наше венчание еще тысячу раз опаснее.

Пришлось уговаривать отца отпустить нас в Одессу, где у Огарева были тоже друзья; там надо было найти капитана английского корабля, который бы согласился взять нас без паспорта. Паспортов за границу в то время не выдавали. Мой отец настаивал только на том, чтобы, приехавши куда бы то ни было за границу, непременно венчаться, хотя бы в лютеранской или католической церкви.

После свадьбы сестры, которою спешили ввиду приближения поста , о котором сначала все позабыли, был наконец назначен день нашего отъезда; родители мои уезжали в деревню, мы -- в Одессу, а сестра с мужем оставались в Москве.

Мы вернулись домой в глубокую осень...

Мои родители занимали первый этаж нашего дома, а мы расположились наверху. К сожалению, как зимний путь открылся, мой зять уехал с сестрою в Москву, и мы остались одни наверху. Огарев развесил портреты своих родителей и деда, превосходно писанные масляными красками; покрыл стены литографиями любимых поэтов и друзей своих с рисунков Рейхеля и Горбунова,-- тут был весь московский кружок; посреди комнаты стояло его роялино, на котором он так любил фантазировать по ночам.

Отец мой был в печальном настроении духа; он был очень нелюбим взяточниками и ждал доносов по поводу нашего смелого поступка. С губернатором А. А. Панчулидзевым он никогда не ладил; кроме того, Панчулидзев был дядя Марьи Львовны Огаревой.

Вскоре после нашего возвращения пришла официальная бумага от губернатора к Огареву относительно его бороды; в бумаге было сказано, что "дворянину неприлично носить бороду" и, следовательно, Огарев должен ее сбрить. Огареву очень не хотелось подчиниться этому требованию, он обрил только волосы на подбородке, что очень не шло к нему.

У Огарева была писчебумажная фабрика в Симбирской губернии, и хотя он только изредка наезжал туда, но ему приходилось много разъезжать для помещения бумаги -- то на Нижегородскую ярмарку, то в Симбирск и в другие места.
Вскоре после отъезда Огарева в Симбирск, может, через месяц или два, не помню, в феврале или марте 1850 года, моя мать вошла ко мне наверх, часов в десять утра, и сказала мне испуганно: "К нам приехал жандармский генерал!"
-- Это я причина всех этих бед! -- вскричала я, и полились упреки себе. Слезы градом катились по раскрасневшемуся лицу; я их наскоро утерла и последовала за моею матерью в кабинет отца, в ту самую комнату, где я ныне, шестидесяти лет, пишу эти строки.

Отец мой был с двумя мужчинами: один из них был жандармского корпуса генерал, невысокого роста, с добродушным выражением в лице, другой был чиновник особых поручений Панчулидзева, его покорный раб (франц., точно непереводимо) кривой Караулов, о котором рассказывали столько анекдотов по поводу его фарфорового глаза. Последнего я знала. Отец мне протянул руку с своею кроткою, очаровывающею улыбкою и познакомил меня с генералом, но все мое внимание было поглощено Карауловым. Я не вытерпела и подошла прямо к нему; он отступил.

-- Это вы с вашим подлым губернатором сделали донос на моего отца! -- сказала я, не помня себя от гнева.

Он пробормотал какое-то извинение. Генерал взял меня под руку и просил успокоиться.
-- Пойдемте в залу, мне нужно с вами поговорить,-- сказал он учтиво.
Мы вышли и сели рядом в зале.
-- В каких вы отношениях с дворянином Николаем Платоновичем Огаревым? -- был первый вопрос.
-- В близких отношениях,-- отвечала я, --я не могу обманывать, да и к чему?
-- Стало быть, вы венчаны? Где? Когда? -- спросил поспешно генерал Куцинский.
-- Нигде, никогда! --вскричала я с жаром.
-- В Третьем отделении не верят, чтобы Тучкова была не венчана; это не может быть,-- сказал генерал Куцинский,-- будьте откровенны.
-- Нет, нет, я не венчана, будьте вполне в этом уверены. Огарев не двоеженец, он ни в чем не виноват перед нашими законами; я предпочла пожертвовать именем, семьею, чем подвергнуть его такой ответственности.

Тогда я ему рассказала откровенно все наши планы и как я сама восстала против нашего брака; рассказала, что Огарев расстался с Марьею Львовною уже семь лет, но что она ни за что не соглашалась на развод, только чтобы мучить нас.
Генерал Куцинский слушал и удивлялся моему безыскусственному рассказу. Потом он мне сделал несколько вопросов о моем отце:
-- Правда ли, что он возмущает крестьян?
-- Мой отец любимец народа; о нет, напротив, он их учит надеяться на законы, на правосудие, не отчаиваться... он за каждого хлопочет, он заставляет взяточников отдавать награбленное; я горжусь своим отцом, для меня его служба лучше всякой другой,-- говорила я с одушевлением.

       Я рассказала генералу Куцинскому, как мы слышали раз с Огаревым, в дороге, не помню, в Тамбовской или Симбирской губернии, от простого человека, что на Руси только один человек жалеет крестьян; на мой вопрос: как его зовут?--он отвечал: "Его имя слышно далеко, неужели вы не слыхали: Тучков!"
-- "Вот наша награда",-- сказала я с жаром.

-- Да вы все увлекаетесь,-- возражал генерал Куцинский,-- но вот это-то и вредит вашему отцу; его выставляют как человека вредного образа мыслей, слишком любимого крестьянами; говорят, что он позволяет своему бургомистру сидеть в его присутствии; говорят еще, что он на сходе говорил что-то о религии.
-- Это все мне известно, и я могу это объяснить: отец сажал при себе бургомистра, потому что у последнего болела нога; на сходе он говорил, чтобы бабы давали молока детям, когда отнимают их от груди, потому что во время постов царствует большая смертность между малолетними; в подтверждение своих слов отец повторил слова Иисуса:
"Не то грех, что в уста входит, а то, что из уст выходит". Что же тут предосудительного, что его любят? Это только потому, что он один не грабит в своем уезде, а может, и во всей губернии. Если б все были такие, как мой отец, народ не обратил бы на него особенного внимания.
Мне казалось, что мое увлечение благотворно подействовало на генерала Куцинского.
Он протянул мне руку и сказал с чувством:
-- Я сам из крепостных, дослужился до этих эполет, это бывает очень редко. Благодарю вас, что вы не судили меня по моему мундиру, ведь и в нем можно иногда служить добру.-- сказал генерал Куцинский.
-- Теперь мой черед,-- воскликнула я,-- сделать вам один вопрос: вероятно, и Огарев будет арестован? Скажите правду.
-- Я не имею такого поручения, я не думаю...-- отвечал он.
Я встала, в моих глазах, вероятно, виднелось недоверие к словам Куцинского.
-- Пойдемте в кабинет посмотреть на гиену, радующуюся своей жертве,-- сказала я.

Генерал встал и пошел в кабинет, а я вернулась в зал и постучала в комнату моей матери. Я ей рассказала мое намерение предупредить Огарева и просила ее приготовить для посланного рублей сто. Она одобрила мой план. Я написала несколько слов к Огареву для предупреждения об его вероятном аресте, передала записку и деньги, полученные мною от моей матери, молодому парню, грамотному, из служащих в конторе, Варламу Андрееву, и велела ему ехать на перекладных в Симбирск, к Огареву, не теряя ни минуты и ни с кем не разговаривая.

Все было исполнено в точности.
На большой дороге мой посланный съехался с военным, ехавшим из Пензы по одному направлению с ним. На станциях они оба требовали скорее лошадей и молча приметили черты друг друга. Конечно, офицер получал скорее лошадей, но тотчас за ним выезжал и Варлам Андреев; магическое слово: "На водку"-- мчало его не хуже офицера. Диккенс говорит: "Две тайны рядом сидели в дилижансе, потому что человек для другого человека всегда тайна"; так было и в этом случае: две эти тайны ехали по одному пути, имея одну цель, но не зная о том. Разница была только в том, что, достигнув наконец Симбирска, военный должен был представиться симбирскому губернатору, объявить ему об особом повелении и, взяв с собою губернаторского чиновника особых поручений, ехать с ним отыскивать квартиру Огарева, тогда как мой посланный, прочитав на конверте адрес, взял извозчика и тотчас прибыл в квартиру Огарева, которого разбудил и успел предупредить, подав ему мою записку.
"Огарев,-- писала я,-- у нас жандармский генерал, вероятно, арестует и увезет папа в Петербург по особому повелению, готовься к тому же, не теряя ни минуты".
Все это было сделано точно, но немного резко, второпях. Нервный припадок был последствием этих известий. Когда Огарев пришел в себя, он стал готовиться в дорогу с ожидаемым жандармским посланником. Писать было некогда, он отослал в Яхонтово то, что ему не нужно было брать в Петербург.

Наконец офицер явился к Огареву в сопровождении чиновника особых поручений губернатора и объявил ему повеление арестовать его и везти в Петербург. Огарев с своею кроткою улыбкою и добродушным видом попросил позволения сделать свой туалет и позавтракать. Офицер охотно согласился и сам позавтракал с ним. Мой посланный стоял еще перед Огаревым, когда офицер вошел; они узнали друг друга, глаза их встретились, и мимолетная улыбка осветила черты офицера.

Грустно мы сели в Яхонтове за стол; отец мой, как всегда с гостями, был очень предупредителен с генералом Куцинским и с Карауловым, но мы трое делали только вид, что обедаем,-- у каждого из нас, было много тяжелого на душе. Когда кончился обед, генерал вежливо попросил позволения осмотреть бумаги и книги отца, но он, видимо, очень неохотно исполнял эту обязанность, тогда как Караулов с любовью (итал.) рылся по всем столам. Потом генерал Куцинский подошел к моему отцу и сказал ему, смягчая по возможности неприятную весть:
-- Теперь нам бы пора в дорогу, Алексей Алексеевич, уж не рано.
-- Куда? -- спросил рассеянно мой отец.
-- В Петербург, по особому повелению,-- был ответ генерала Куцинского.
Отец мой скоро собрался; мы обе с матерью помогали укладывать его вещи; только он настоял, чтоб ехать в его кожаной кибитке и взять с собою камердинера, Ивана Анисимова Колоколова. Генерал Куцинский соглашался на все его желания, сел в кожаную кибитку с отцом; на облучке, возле ямщика, помещался жандармский солдат. Наш служащий Иван ехал позади, в кибитке генерала Куцинского.

Уезжая, отец мой много раз повторял:  - Оставайся здесь, не бросай дома, Наташа, обещай мне это (франц.), -- говорил он мне. Я молча целовала его руки, потому что чувствовала, что не буду иметь силы исполнить его желание.

Едва кибитки скрылись из наших глаз, как мы вернулись в дом, заплаканные, встревоженные. Мы отпустили людей и, оставшись одни, утерли слезы и решили ехать тотчас в Петербург, чтобы узнать их участь, быть может помочь им или по крайней мере разделить с ними то, что судьба им готовила. Maman послала поутру за бургомистром и занялась с ним добыванием материальных средств для нашего отъезда, а я наскоро приготовила восемь писем к сестре в Москву; письма эти должны были высылаться без нас, чтобы ее не тревожить молчанием, так как она в конце февраля должна была родить. Заметив приготовления к скорому отъезду, старая няня наша Фекла Егоровна стала просить нас, чтобы мы ее взяли с собою; она на это имела полное право, потому что была так же убита нашим горем, как и мы сами.

Весть об аресте и увозе моего отца в Петербург быстро разнеслась по уезду: в продолжение нескольких дней, проведенных нами в сборах, по ночам приезжали из многих сел крестьяне -- русские, мордва, татары -- спросить у нас -- правда ли, верно ли это? Мы выходили к ним с матерью и видели их неподдельное горе, слышали их плач; днем они не смели уже ездить к их защитнику.
"Неужто враги его погубят? -- говорили они простодушно,-- нет, царя не обманешь, он увидит правду и выпустит Лексея Лексеевича".

Услышав роковую весть, наши ближайшие соседи приехали навестить нас. Они были люди старого закала, грубые, невежественные, обирали своих крестьян, водили дворовых в самотканках и босиком. При нас они ужасались нашему несчастию, но едва мы выходили для приготовления к нашему отъезду, как они говорили нашим служащим:
"И давно бы надо его сослать, ваш барин -- дворянин, а сам все за мужиков! Вот и дошло наконец!"

Наконец, усевшись все три рядом, а буфетчик наш, Александр Михайлов, на облучке, возле ямщика, мы выехали из Яхонтова и на четвертый день, усталые, измученные, прибыли в Москву и остановились в гостинице "Дрезден". Мы тотчас же послали за Сергеем Ивановичем Астраковым, коротким приятелем Огарева и Сатина. Он мог нам передать о состоянии здоровья сестры, которое нас очень тревожило. Хотелось бы тотчас ее видеть, но мы боялись слишком потрясти ее. Астраков тотчас явился, а я, стоя у окна в нетерпеливом ожидании, думала, что за причина, что он очень долго не едет. Тут пошли расспросы с обеих сторон и обмен дурных вестей. Астраков передал нам, что зять мой, Н. М. Сатин, арестован и увезен в Петербург, о чем сестра скрывала в своих письмах, и что 24 февраля у сестры родилась дочь, которую назвали Натальей в честь нас обеих.

Желание увидать сестру еще усилилось от этих известий, но теперь для нее всякое волнение было еще опаснее. Я попросила Астракова узнать в московском кружке, у Кетчера или Грановского, не опасно ли для сестры свидание с нами, и сказать, что если это рискованно, то мы уедем в Петербург, не повидавшись с нею. Но едва Астраков произнес мое имя, как полились враждебные речи: "Она погубила своего отца и Огарева, да и Сатина тоже, а теперь ей мало, приехала сюда, чтобы убить сестру",-- вскричал один из них.

Астраков потерял терпение, наговорил им кучу колкостей и уехал, сказав, что я не поеду к сестре. Тем и кончилась эта бурная конференция друзей московского кружка о моем свидании с сестрою. После Астракова нас навестил лучший друг моего отца, Григорий Александрович Римский-Корсаков. Он вошел печальный и, пожимая наши руки, сказал:
-- В какие времена мы живем! (франц.)
Я отозвала его в другую комнату и сказала ему:
-- Я вас знаю с детства, я вас люблю почти как моего отца, неужели вы можете не иметь уважения ко мне, потому что я люблю женатого человека? Я хочу знать ваше мнение (франц.).

Очевидно, он не ожидал этого вопроса, смутился и отвечал нерешительно:
---- Вы не носите моего имени--это большое несчастье (франц.). Я встала и положила конец этому разговору. Корсаков желал загладить сказанное им, но я не слушала его речи, а вернулась к моей матери, около которой и села. Корсаков последовал за мною. Тогда явился другой посетитель, не друг, а приятель моего отца, или, лучше сказать, давнишний знакомый его, Иван Николаевич Горскин. На словах он показывал большое участие к нам, но проглядывало какое-то чувство зависти, даже затаенной радости.
-- Вы не должны беспокоиться о них,-- говорил он нам развязно,-- Закревский мне передал, что их ожидает: одного в Вятку сошлют, другого--в Пермь, третьего...
Я не дала ему докончить, я чувствовала, как кровь бросилась мне в голову.
-- Извините меня, Иван Николаевич, если я вас перебиваю, но Закревский едва ли мог вам это сказать, я этому не верю...
-- Но ему сказал генерал Куцинский, который ездил за вашим отцом,-- возразил Иван Николаевич.
-- Едва ли генерал сам знает, а если и знает, то не может ни с кем говорить о государственной тайне; я видела его, он слишком осторожен, чтобы сделать подобную ошибку,-- сказала я сухо.
-- Да, да,-- подхватил обрадованно Корсаков,-- Наталья Алексеевна справедливо заметила, что это все вздор: кто может угадать наказание, когда никому неизвестно, в чем состоит обвинение.
Выходка Ивана Николаевича бросала на него не совсем выгодный свет; посидев немного, он удалился и более к нам не являлся в Москве.

Убедившись, что мы не можем видеться с сестрою, мы поехали в Петербург, не видавшись тоже и с моим дедом, от которого скрывали арест моего отца, потому что дед был в преклонных годах.

В Петербурге, остановившись в гостинице, мы известили о своем приезде дядю Павла Алексеевича Тучкова-младшего, брата моего отца. Мы поделились с ним всеми своими тревожными новостями, погоревали вместе. Он нас ободрял, но сам казался очень печальным по поводу ареста старшего брата, которого он горячо любил. Дядя нашел для нас квартиру, в которую советовал нам скорее переехать, что мы тотчас привели в исполнение.

Константин Дмитриевич Кавелин навещал нас ежедневно; он мне постоянно твердил, что меня скоро арестуют, и очень беспокоился о моих остриженных волосах, уговаривал меня даже носить фальшивую косу, но я не согласилась. Тогда уже начинали обращать внимание на стриженые волоса и на синие очки дам, но настоящих нигилисток еще не было.

Раз Кавелин застал меня перечитывающею последние письма Огарева, которые я носила всегда в кармане. Кавелин пришел в ужас от возможности для меня быть арестованною с письмами в кармане. Он взял их и имел сердечную доброту ежедневно приносить мне их для прочтения. Мне так наскучило слышать от него, что говорят, будто меня непременно арестуют, что я раз с отчаянием воскликнула:
-- Да боже мой, пусть уж лучше арестуют, чем это вечное ожидание!

Так провели мы десять мучительных дней, в продолжение которых мы ездили к двоюродным братьям моей матери, генералам Типольд. Я желала видеть генерала Куцинского, чтобы узнать что-нибудь об Огареве, с которым не могла переписываться, тогда как с отцом и зятем я обменивалась письмами; мне тоже очень хотелось, чтобы Огарев узнал, что мы в Петербурге. Типольды пригласили генерала Куцинского, с которым были дружны, и дали мне знать об этом. Мы встретились очень дружески. Я просила генерала Куцинского сказать Огареву о нашем приезде сюда, но он отказывался видеть его наедине, говоря: "Могут думать, что я действую из корыстных целей; все мое достояние -- моя честность; я ни за что не могу подвергнуть ее сомнению".

Тогда я придумала другое: я сняла с пальца золотое кольцо, на середине которого был золотой узел, и подала его генералу Куцинскому, прося его, хоть при свидетелях, перелистывать бумаги в присутствии Огарева так, чтобы обратить его внимание на кольцо; тогда, думала я, он сам отгадает, что я здесь. Генерал Куцинский взял кольцо, надел его на палец и добродушно обещал сделать все возможное, чтобы обратить на него взгляд Огарева; но генералу не суждено было увидать еще раз Огарева в III Отделении.

Раз мы сидели с матерью в небольшой гостиной нашей квартиры. Фекла Егоровна была с нами; она старалась ободрить меня своими простыми, бесхитростными надеждами. В ответ на ее слова я только грустно качала головою. И она и моя мать очень беспокоились тогда на мой счет, потому что со времени ареста моего отца я лишилась почти совершенно сна и аппетита и находилась в каком-то возбужденном состоянии. Вдруг раздался сильный звонок. Я послала Феклу Егоровну посмотреть, кто это, потому что мы никого не хотели видеть постороннего; вошел мой дядя Павел Алексеевич Тучков, который на этот раз весело улыбался. Мне это показалось очень неприятным. Он поздоровался с моей матерью, потом подошел ко мне и, целуя меня, сказал:
-- Я тебе гостей привез, Наташа.
-- Ах, дядя,-- отвечала я с легким упреком,-- ведь я вас просила теперь никого к нам не возить!
-- А может к этим гостям ты будешь снисходительнее,-- сказал он весело.
Дверь слегка отворилась, и на пороге стоял мой отец, за ним Сатин, потом уж Огарев и моя тетка Елизавета Ивановна Тучкова... Я не могла прийти в себя от изумления, от счастия. Фекла Егоровна, вся в слезах и улыбающаяся, старалась схватить прибывших за руки, чтобы прижать их к своим губам,-- они не давали целовать руки, а целовали ее в щеки. Все вдруг стали необыкновенно веселы, то молчали и глядели друг на друга, то все разом рассказывали и прерывали друг друга. У меня голова кружилась, я чувствовала, как будто была где-то далеко от всего дорогого, в какой-то безлюдной пустыне, и вдруг вернулась домой; о, это чувство такое полное, что можно годы отдать за один час подобный!

Когда все немного успокоились, отец нам передал кое-что из своего путешествия с генералом, из жизни в III Отделении; также и о вопросах, предложенных ему, и об его ответах.

Дорогою генерал Куцинский спрашивал иногда жандармского солдата: дает ли он на водку ямщикам?
-- Давал,-- отвечал почтительно жандармский солдат,-- но хуже везут, ваше превосходительство.
В Третьем отделении, от скуки, отец выучил Ивана Анисимова играть с ним в шахматы, его любимую игру. Иногда он посылал Ивана гулять по городу для покупки книг или французского нюхательного табаку, к которому отец имел большую привычку. Иван ходил по городу не иначе, как между двух жандармских солдат.
Потом отец рассказал нам свидание с графом (впоследствии князь) Алексеем Федоровичем Орловым. Отец занимал в III Отделении две большие комнаты, очень хорошо меблированные, а Огарев и Сатин занимали по одной комнате.
Первым потребовали к Орлову моего отца, потом явились туда и Огарев с Сатиным. Они все трое бросились в объятия друг друга, как после воскресения из мертвых. Граф был очень любезен с ними, объявил им, что они свободны, но сказал отцу, что хотя он тоже свободен, но ехать в деревню не может, он должен жить в Москве или в Петербурге. Отец мой был очень поражен этими словами.
-- За что же это, граф? --спросил он печально-- Мне помнится, помещикам запрещают жить в своих поместьях за жестокое обращение с крестьянами. Я бы желал, чтобы было назначено следствие по этому поводу.

-- А, милый Тучков, вы все тот же (франц.), -- сказал граф Орлов, который был приятелем моего деда, а потому знал коротко и отца моего,-- будьте довольны и этим; вам, конечно, не за то запрещен въезд в имение, скорее наоборот; представили, что вас слишком любят и ценят там -- это все пройдет, уляжется, два года скоро пролетят, может, мы вас и раньше выпустим.

Потом граф обратился к моему зятю и к Огареву:
-- Вы, кажется, знакомы или даже дружны с Герценом? Я должен вас предупредить, что он государственный преступник, а потому, если вы получите от него письма, то вы должны их представить сюда... или... изорвать.
Огарев и Сатин наклонили головы в знак согласия на последнее предложение [097].

-- Господа,-- сказал граф А. Ф. Орлов, прощаясь с ними,-- я забыл вам сказать, что вы должны обязательно сегодня, хоть в ночь, выехать отсюда: в столице много говорили о вашем заключении, умы взволнованы... Я полагаюсь на вашу аккуратность.

Затем граф повернулся к моему отцу и сказал ему с улыбкою:
-- А какая у вас дочка: провела моего генерала! Мой отец не знал, на что намекает граф,-- вероятно, на то, что я успела предупредить Огарева об его аресте; у него не было найдено никаких компрометирующих бумаг.

Мой дядя, Павел Алексеевич, посоветовал нам оставить квартиру тотчас и переехать на этот последний вечер в гостиницу Кулона. Фекле Егоровне было поручено уложить все наши пожитки. Пока она все собирала, Огарев вышел в другую комнату, снял один сапог и вынул из него стихотворение, написанное им в III Отделении, "Арестант", которое вручил мне; впоследствии оно несколько раз было напечатано. Пока укладывались и переезжали, вечер настал. Быстро разнеслась по городу молва об освобождении наших дорогих узников, и все знавшие их хоть сколько-нибудь спешили в гостиницу Кулона с поздравлениями: тут были и друзья, и родственники, литераторы, генералы: Типольды, Тучковы, Плаутины, Сабуровы, Милютины, а между ними добрейший, благороднейший генерал Куцинский!

-- Ну,-- говорил он решительно,-- пусть думают, что хотят, не мог утерпеть, хотелось посмотреть на вас с Огаревым! Что? Теперь хорошо на белом свете? Да вот кольцо-то надо вам возвратить, мне не пришлось его употреблять -- тем лучше. Ну, познакомьте же меня с Огаревым.

Я поспешила исполнить его желание, позвала Огарева, и они тепло, искренно пожали друг другу руки.

До утра оставалось уже немного времени, кто-то напомнил о необходимости ехать, подали шампанское, и все пили за счастливый исход дела, с пожеланием доброго пути в Москву; все оживились, даже генералы.

Мы выехали из Петербурга счастливые, довольные; мой отец ехал тоже с нами в Москву. Только порою, при воспоминании о том, что отцу не дозволено сопровождать нас в деревню, пробегала какая-то туча, но ненадолго, и бесследно исчезала.

Опять мы остановились в "Дрездене", но теперь мы приезжали туда только ночевать; бывали у дедушки, у друзей Огарева и наконец у моей сестры, которую осторожно приготовили ко всем новостям. Теперь бояться нечего было: все близкие были налицо. Мы остались до крестин моей старшей племянницы: четыре пары крестных отцов и матерей были ее восприемниками; в первой паре стоял ее прадед. После этого торжества мы уехали в Яхонтово с mаmап, Огаревым и Феклою Егоровною, а сестра моя от сильных потрясений слегла в постель на полгода; очень может быть, что эта болезнь положила начало той, которая впоследствии свела ее преждевременно в могилу.

В деревне мы наслушались самых разнообразных толков и легенд о наших бывших узниках: не удивлялись тому, что нет моего отца; напротив, не верили, что он свободен, но удивлялись, что Огарев вернулся.

Узнав о нашем возвращении в Яхонтово, казенные крестьяне стали опять наведываться по ночам о том, что сталось с Тучковым? Мы говорили им, что он свободен и скоро будет опять с нами, но они недоверчиво качали головами и тихо утирали слезы; они оплакивали его, как покойника.

Без нас приезжал исправник, рылся в бумагах и книгах отца и увез их полный чемодан; библиотека отца очень пострадала за это время; нам было жаль книг, разных остатков письменных воспоминаний о декабристах; мы придумали спрятать все эти драгоценности в пружины дивана, стоявшего у нас наверху: с неделю старая няня помогала нам переносить наши сокровища по ночам. Мы оторвали у книг крышки и, свернув все трубочками, поместили в диван очень много книг и бумаг; потом, как обойщик, Огарев обтянул пружины холстом, так что ничего не было видно; но моя мать впала в какое-то нервное состояние, ей чудились колокольчики; она входила к нам наверх испуганная, с искаженными чертами лица, говоря бессвязно: "Найдут, найдут!" Напрасно мы пытались ее успокоить. Наше одиночество тоже действовало на нее: соседи к нам не ездили в то время. Действительно, колокольчик теперь всегда означал какую-нибудь неприятность; приезжал становой пристав или исправник прямо в контору узнавать и записывать, кто из соседей был у нас; вот почему и перестали ездить к нам. Раз после такого нервного испуга моей матери Огарев сказал мне печально: "Пожертвуем книгами и бумагами для спокойствия твоей матери! Я серьезно боюсь за нее; ее нервное напряжение все усиливается". Так было решено и исполнено. Моя мать совершенно успокоилась. В продолжение недели Фекла Егоровна по ночам носила книги и бумаги вниз и жгла их в больших печах.
Наконец два года миновали, и отец мой вернулся к нам; всеобщая радость была беспредельна, но долго отец не мог смотреть на свою библиотеку.

В одну из наших поездок в Москву мы узнали, что Марья Львовна Огарева скончалась; тогда мы поехали в Петербург и там венчались....
В 1852 году Наталии Александровны Герцен не стало, а муж ее не переставал звать Огарева, и потому после пожара фабрики было решено, что мы поедем за границу на неопределенное время.

19 февраля 1855 года наступило новое царствование. Все так радовались восшествию Александра Николаевича на престол, что незнакомые обнимали и поздравляли друг друга на улицах Петербурга, чего очевидцем был Павел Васильевич Анненков, который мне не раз о том рассказывал.

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/98050/199368979.2e/0_1e6dea_4126f8bb_XXXL.jpg

Портрет Александра Алексеевича Тучкова, дядя декабриста
Джордж Доу. 1820-е гг.

Представитель древнего рода Тучковых, который считал своим родоначальником Михаила Прушанина. Был младшим сыном инженер-генерал-поручика А. В. Тучкова; все пять его сыновей дослужились до генеральского звания, а четверо из них (Николай, Павел, Сергей и Александр) участвовали в Отечественной войне 1812 года).

В 1788 году Тучков был записан в качестве штык-юнкера в Бомбардирский полк. 27 июня 1794 года был повышен в звании до капитана, после чего начал действительную службу во 2-м артиллерийском батальоне. 25 апреля 1799 года был произведён в полковники, 15 ноября следующего года получил назначение командиром 6-го артиллерийского полка.

В 1801 г. он временно оставил военную службу с целью образовательной поездки в Европу. Три года спустя вернулся в армию и был определён в Муромский пехотный полк (который с 1796 по 1811 гг. назывался мушкетёрским). Два года спустя он был переведён в Таврический гренадерский полк, которым командовал во время кампании 1806—1807 годов, проявив храбрость в битве под Голыминым.

3 декабря 1806 года был переведён шефом в Ревельский мушкетёрский полк; в 1811 году последний был преобразован в пехотный. 24 мая 1807 года полк, находясь в авангарде сил П. И. Багратиона, сражался под Гутштадтом. 27 декабря 1807 года Тучков за это сражение получил орден Св. Георгия 4-го класса. Впоследствии Тучков командовал ревельцами в битвах на берегах Пасарги, при Янкендорфе, под Гейльсбергом и в неудачном для русской армии сражении при Фридланде.

В 1808 году полк, входивший тогда в состав корпуса под командованием М. Б. Барклая де Толли, участвовал в боевых действиях в Финляндии, в том числе при Рандасальми и Куопио, где дважды срывал высадку на берег шведского десанта, а также при Иденсальми, успешно отбив ночную вылазку осаждённых. За заслуги 12 декабря 1808 года был произведён в генерал-майоры. В мае 1809 года Тучков возглавил авангард корпуса генерала П. А. Шувалова.

Во время Отечественной войны 1812 года продолжал командовать Ревельским полком и одновременно — 1-й бригадой 3-й пехотной дивизии 3-го пехотного корпуса 1-й Западной армии, в состав которой входил этот полк. Участвовал в боях под Витебском, Смоленском, Лубином. Во время Бородинского сражения получил смертельное ранение в грудь картечью у средней Семёновской флеши; вынести с поля его не смогли.

Марина Цветаева
Генералам двенадцатого года
(отрывок)

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-четвертый,
Ваш нежный лик.

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена...
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна...
Феодосия, 26 декабря 1913

На месте гибели Тучкова, которое указал П. П. Коновницын, его вдовой М. М. Тучковой был установлен первый памятник павшим в Бородинской битве — церковь Спаса Нерукотворного, освящённую в 1820 году. В честь 100-летнего юбилея войны 1812 г. 26 августа 1912 года 7-й пехотный Ревельский полк, шефом которого в 1812 году был Тучков, назван 7-м пехотным Ревельским генерала Тучкова 4-го полком.

Александр Алексеевич познакомился с Маргаритой Нарышкиной, дочерью подполковника Михаила Петровича Нарышкина и сестрой будущего декабриста М. М. Нарышкина, ещё во время её первого несчастливого замужества. Молодые люди полюбили друг друга. Узнав о разводе, он не замедлил посвататься. Но Нарышкины были так напуганы неудачей первого брака дочери, что долго не давали согласия на её второй брак. 12 января 1805 года Я И. Булгаков писал сыну:
Тучков, который, однако, всё полковник, а не генерал, как я, кажется, писал по ложным слухам, на сих днях женится на дочери Нарышкина, племяннице Кат. Ал. Пушкиной, бывшей бесполезно замужем за Ласунским.

Супруги имели единственного сына Николая (1811—1826), скончавшегося подростком.

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/60881/199368979.2e/0_1e6bcd_8eb021ac_XXXL.jpg

Николай Алексеевич Тучков, генерал-лейтенант, дядя декабриста.
Дж. Доу. 1820-е гг.

Дворянин. Отец — Тучков Алексей Васильевич (1729—1799) генерал-поручик инженерных войск, участвовал в Семилетней войне, управлял в Санкт-Петербурге инженерной и артиллерийской частью, построил Тучков мост, соединяющий Васильевский остров с Петроградской стороной. Действительный тайный советник. Сенатор.

На военную службу был записан 15 марта 1773 года — кондуктором в Инженерный корпус, пребывание в котором завершил 12 сентября 1778 года, после чего начал службу в качестве адъютанта генерал-фельдцейхмейстера. В 1783 году получил звание подпоручика и был определён в Канонирский полк. Принимал участие в русско-шведской войне 1788—1790 годов, после чего был переведён в Муромский пехотный полк; командуя в нём батальоном, подавлял польское восстание 1794 года. 4 октября 1794 года был повышен в звании до полковника и переведён в Белозерский пехотный полк. 9 ноября был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. За отличную храбрость, оказанную против польских мятежников 29 сентября при Мациовицах, где взял приступом замок и отбил пушку.

4 октября 1797 года получил звание генерал-майора с одновременным назначением на должность шефа Севского мушкетёрского полка. В апреле 1799 года участвовал в Швейцарском походе Суворова в качестве командира полка, входившего в состав корпуса А. М. Римского-Корсакова. Успешно, хотя и потеряв при этом 120 человек, вырвался из неприятельского окружения 25—26 сентября под Цюрихом, пробившись к Шафхаузену. 13 сентября 1799 года получил звание генерал-лейтенанта. С лета 1806 года возглавил 5-ю дивизию 2-й армии генерала Буксгевдена, во главе которой принимал участие под началом Каменского в кампании 1806—1807 годов в Польше, в том числе в битве при Пултуске 26 декабря.

Во время январского наступления 1807 года командовал сразу тремя дивизиями (5-й, 7-й и 8-й), участвовал в битве при Прейсиш-Эйлау 7—8 февраля этого года, в которой командовал правым флангом русских войск и предпринял несколько успешных контратак. В апреле отбил нескольких попыток вражеских войск переправиться через Нарев в районе Спроцка. 11 июня ему удалось одержать победу над Клапаредом у Дрензево и Борки, однако на следующий день он был разбит Андре Массена. После поражения под Фридландом, оставления Остроленки и отхода к Тыкоцину Тучкова до заключения Тильзитского мира заменил Пётр Толстой.

За проявленную в период сражений Войны четвёртой коалиции храбрость 26 августа 1807 года получил орден Св. Георгия 3-го класса № 172. В награду за отличные подвиги мужества и храбрости, оказанные в продолжение минувшей войны против французских войск.

В январе 1808 года в качестве командира 5-й дивизии русских войск в Саво участвовал в Русско-шведской войне под началом Буксгевдена, его силы составили правое крыло русской армии. 27 апреля участвовал в сражении при Револаксе, затем захватил Варкаус и Куопио в Кокколе (Финляндия), ликвидировал шведский десант, высадившийся под Або, после чего продолжил совместно с Николаем Раевским наступление на север, но был вынужден отступить, после чего вернулся в Саво и 15 октября предпринял неудачную попытку штурма Иденсальми, будучи побеждён Юханом Сандельсом. 8 января 1811 года получил назначение Каменец-Подольским военным губернатором. В конце августа 1811 года командовал 3-й дивизией в Валахии, сражался против турецких войск.

Перед самым началом Отечественной войны 1812 принял командование над 3-м пехотным корпусом 1-й Западной армии Барклая де Толли, во главе которого совместно с 4-м корпусом участвовал в бою у Островны, а также в сражениях Смоленск 17 августа, под Лубином, где 19 августа совместно с Вюртембергом одержал победу над Мишелем Неем, и у деревни Утицы, перекрыв Старую Смоленскую дорогу на Бородинской позиции. 26 августа во время боя за Утицкий курган, бывший ключевой высотой, возглавил контратаку Павловского гренадёрского полка на левом фланге, получив во время неё тяжёлое пулевое ранение в грудь. Был отправлен на лечение в Можайск, однако три недели спустя скончался в Ярославле в возрасте 51 года. Был похоронен в Толгском монастыре. В сентябре 1990 года на стене Спасского храма в его честь была открыта мемориальная доска.

Военные чины
Кондуктор (15.03.1773)[2]
Сержант артиллерии (09.09.1778)
Флигель-адъютант (12.09.1778)
Подпоручик (1783)
Капитан артиллерии (1787)
Майор (1790)
Подполковник (30.01.1793)
Полковник (04.10.1794)
Генерал-майор (04.10.1797)
Генерал-лейтенант (13.09.1799)

Награды
Орден Святого Георгия 4 ст. (09.11.1794)
Орден Святого Георгия 3 ст. (26.08.1807)
Орден Святого Александра Невского
Орден Святого Владимира 2 ст.
Прусский Орден Красного Орла 1 ст.

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/59023/199368979.2e/0_1e6bc1_44017e1d_XXXL.jpg

Тучков Павел Алексеевич, дядя декабриста
Джордж Доу. 1820-е гг.

Происходил из дворянского рода Тучковых. Его братьями были Николай, Сергей, Александр Тучковы.

Уже в 9-летнем возрасте был зачислен в Бомбардирский полк в звании сержанта. В конце 1787 года стал адъютантом при штабе собственного отца, который служил в звании инженер-генерал-поручика и был командующим всеми крепостями на русско-шведской границе.

24 июля 1791 года в звании капитана заступил на действительную военную службу во 2-й бомбардирский батальон. По непосредственному приказу Павла I в 1798 году был переведён на службу в лейб-гвардии Артиллерийский батальон, получив звание полковника. При Александре I, 8 октября 1800 г., был произведён в генерал-майоры и назначен шефом 1-го Артиллерийского полка. На этой должности он оставался до 27 августа 1801 года; 18 июня 1803 года стал шефом 9-го Артиллерийского полка).

В период с 6 ноября 1803 по 11 марта 1807 гг. находился в отставке с военной службы по семейным обстоятельствам. 11 марта 1807 года вернулся на действительную службу в качестве шефа Вильманстрандского пехотного полка; последний с 16 августа 1806 по 22 февраля 1811 года имел статус мушкетёрского. Участвовал в Русско-шведской войне 1808—1809 годов: командовал отдельным отрядом прикрытия, во главе которого захватил укреплённую позицию неприятеля у финской деревни Кускосе, зачистил Камито-Стремский пролив, обеспечив тем самым успешный проход через него русской флотилии, занял острова Сандо и Кимито, взяв в плен на последнем шведский десант, преследовал противника до Улеаборга, занял Аландские острова (Aland).

После окончания война бригада Тучкова вплоть до конца 1811 года занималась возведением Динабургской крепости. В начале 1812 года она стала частью 2-го Пехотного корпуса. 1 июля 1812 года Тучков стал командиром 2-й бригады 17-й Пехотной дивизии (Белозерский и Вильманстрандский полки).

С началом Отечественной войны войска под командованием Тучкова обороняли мост через Вилию у местечка Оржишки. Он также руководил уничтожением провианта в Колтынянах и прикрытием отступления армии из Дрисского лагеря, во время Смоленского сражения Тучков командовал арьергардом русских войск. 7 августа его войска перекрыли Московскую дорогу в районе Лубина, что обеспечило возможность выхода на неё для корпусов 1-й Западной армии. Во время мощной французской атаки, произошедшей около 10 часов вечера, лично возглавил штыковую контратаку Екатеринославского гренадерского полка. Когда под ним погиб боевой конь, он якобы с ружьём[2] вышел пешим в ряды головного взвода. В последовавшем рукопашном бою получил ранение штыком в бок и несколько сабельных ран в голову, был взят в плен французами и препровождён к Наполеону I, который попросил его написать своему брату Николаю Алексеевичу, командовавшему 3-м пехотным корпусом в 1-й армии Барклая, письмо, в котором сообщал, что Наполеон согласен на переговоры с Александром I. Это письмо в итоге было написано и дошло до Санкт-Петербурга, но никакого ответа на него не последовало. Тучков же был отправлен во Францию в качестве почётного военнопленного, где оставался до своего освобождения весной 1814 года. В 1815 году вернулся на службу в армию, возглавив 8-ю пехотную дивизию.

9 февраля 1819 года был уволен с военной службы по состоянию здоровья, с правом ношения мундира. В 1826 году Император Николай I вновь призвал его на службу, но теперь уже гражданскую: он получил звание тайного советника. Первоначально он возглавлял Московский Опекунский Совет, два года спустя стал сенатором, в 1838 году — членом Государственного Совета. Вскоре после этого вступил в должность председателя Комиссии прошений, подаваемых на имя монарха. Эту должность он занимал до 1 января 1858 года. В 1840 году получил ранг действительного тайного советника, был за годы своей гражданской службы награждён четырьмя орденами и множеством других наград. Погребён на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

Его племянник и полный тёзка Тучков, Павел Алексеевич (1802—1864) был генералом от инфантерии, членом Государственного совета, градоначальником Москвы.
Награды
Орден Андрея Первозванного с алмазами
Орден святого Александра Невского с алмазами
Орден Святого Владимира 1-й ст.
Орден Святой Анны 1-й ст. с короной
Орден Святого Георгия 4-го кл.
Орден Белого Орла
Почетный командор ордена Иоанна Иерусалимского.

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/196486/199368979.2e/0_1e6de4_36da676a_XXXL.jpg

Тучков Сергей Алексеевич, дядя
Гравюра Ухтомского.

Серге́й Алексе́евич Тучко́в 2-й
(1 (12) октября 1767, Санкт-Петербург — 3 (15) февраля 1839, Москва) — генерал-лейтенант, сенатор из рода Тучковых. Известный масон, казначей кишиневской ложи «Овидий». Даровитый поэт. Автор прототипа первой русской военной энциклопедии — «Военного словаря».

Родился в дворянской семье, третий из пятерых братьев (Николай, Алексей, Павел, Александр). Тучков был, действительно, человеком, беседы которого могли быть исполнены захватывающего интереса: опытный военный и администратор, человек, лично знакомый с большинством выдающихся военных и государственных деятелей конца XVIII в., участник войн со Швецией, Турцией, в Польше и на Кавказе, довольно одаренный литератор, Тучков лично знал Радищева (Лотман Ю.М).

Тучкова считают основателем города Измаил. В 1810 г. в двух верстах от крепости Измаил стараниями Тучкова возник целый город, которому за особые заслуги генерала по представлению адмирала Чичагова в 1812 г. было дано название Тучков (и просуществовало оно до 1856 г.).

15 февраля 1773 — Записан фурьером во 2-й фузилёрный полк.
4 июля 1783 — Принят на действительную службу во 2-й фузилёрный полк сержантом.
24 сентября 1783 — Штык-юнкер.
3 марта 1785 — Подпоручик.
1788—1790 — Участник русско-шведской войны. Находясь на гребной флотилии, командовал ротой и батальоном морской артиллерии, за отличия в боях произведен в капитан-поручики и капитаны.
13-14 августа 1789 — Участвовал в морском сражении при Роченсальме, был ранен картечью в руку, ногу и голову, контужен. Награждён Золотой шпагой.
Начало 1794 — В чине капитана формирует конно-артиллерийский батальон.
12 апреля 1794 — В начале Польского восстания пробился со своей частью из окружения в г. Вильна и соединился с отрядом генерал-поручика Игельстрома, вывезя 11 орудий и выведя 2313 человек личного состава.
19 мая 1794 — Награждён Орденом св. Георгия 4-й степени.
За участие при взятии Вильны награждён Орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом.
За отличие в штурме Праги получил чин премьер-майора.

«Доколе, Господи, доколе...»

   
Доколе, Господи, доколе
Пребудет зрак твой отвращен?
Доколе я в несчастной доле
Тобой остануся забвен?

Доколе положу советы
Я в сердце и в душе моей!
Доколе скорби и наветы
И день и нощь пребудут в ней?

Доколе враг мой вознесется
Еще, о Господи! над мной?
Мой глас к тебе да принесется,
Услышь его, о Боже мой!

Тобою свыше просветяся,
Да никогда усну во смерть!
Не дай врагу рещи, гордяся:
«Возмог я рог его сотерть!»

Стужающи возвеселятся,
Егда подвигнусь я от них,
Но мысли ввек не пременятся
В надежде милостей твоих.

Весельем сердце облечется,
Что душу спас Господь во мне,
И имя громко воспоется
Благодеявша Бога мне!
C. А. Тучков
1796—1797 — Русско-персидская война
1797 — Произведен в подполковники за отличие при взятии Дербента.
11 декабря 1797 — Произведен в полковники за отличие в сражении с персидскими войсками на реке Иори.
8 июля 1798 — Командир Фанагорийского гренадерского полка.
10 ноября 1798 — Произведен в генерал-майоры за усмирение восставших горских племен на границах Грузии с назначением шефом Кавказского гренадерского полка.
21 апреля 1799 — Разбил матежных черкесов и кабардинцев в Тагаурском урочище.
1802 — Глава гражданской администрации в только что присоединённой к России Грузии.
1804 — Участвовал в штурме Гянджи, блокаде Эривани, взял штурмом Эчмиадзин.
18 ноября 1804 — Вышел в отставку.
24 августа 1806 — Шеф Камчатского мушкетерского полка с переводом в Молдавскую армию.
1808 — Участвовал в боевых действиях с турками.
1810 — Отдан под следствие по обвинению в преднамеренном отступлении от Силистрии.
1810 — Дежурный генерал Молдавской армии.
Октябрь 1812 — По приказу П. В. Чичагова возглавил 2-й резервный корпус в районе Мозыря, совершил марш к Борисову и успел принять участие в боях на Березине.
1813 — Участвовал в осаде Модлина и Магдебурга.
30 августа 1814 — Следствие в отношении Тучкова прекращено приказом императора.
Июль 1826 — Военный губернатор Бабадагской области.
27 декабря 1830 — Градоначальник Измаила. Близ Измаила основал город Тучков.
1836 — Вышел в отставку по болезни.

Скончался в Москве в 1839 году. Похоронен в Новодевичьем монастыре. Могила уничтожена в советское время.

Награды
Орден Белого Орла
Орден Святой Анны 2-й степени с алмазами
Орден Святого Георгия 4-й степени
Орден Святого Владимира 2-й степени
Мальтийский крест (?)
золотая шпага «за храбрость».

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/51393/199368979.27/0_1c9f91_c52966db_XXXL.jpg

Тучков Алексей Алексеевич, отец декабриста
Портрет работы В.А. Тропинина. 1843 г.

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/59023/199368979.2e/0_1e6bca_611563b8_XXXL.jpg

Павел Алексеевич Тучков (1803—1864) —  брат декабриста, генерал-адъютант, генерал от инфантерии из рода Тучковых.
Московский генерал-губернатор (1859—1864). Племянник и полный тёзка героя Отечественной войны 1812 года генерала П. А. Тучкова.

Павел Алексеевич был сыном генерал-майора Алексея Алексеевича Тучкова (1766—1853) и Каролины Ивановны Ивановской. Его брат, Алексей, был связан с декабристским движением.

Воспитывался в Пажеском кадетском корпусе. После окончания в 1817 году московского училища для колонновожатых был произведён в чин прапорщика и назначен в Свиту Его императорского величества по квартирмейстерской части.

В 1817—1820 годах — на съёмке пространства, занимаемого войсками 1-й и 2-й Армиями. С 1820 г. переведён в Гвардейский генеральный штаб. В полевой сезон 1820—1821 гг. — на съёмке реки Березина. С 1823 по 1825 гг. преподавал тактику и военную историю в школе Гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. С 1826 по 1827 гг. был командирован с особым поручением в Константинополь в распоряжение российского посланника в Турции тайного советника А. И. Рибопьера, где производил съёмки маршрутов по главным дорогам Европейской Турции и окрестностей Константинополя с проливом Константинопольским. Во время русско-турецкой войны 1828—1829 гг. отличился в осаде крепости Браилов, в сражениях у переправы через Дунай. В период польской кампании 1830—1831 гг. участвовал в штурме передовых укреплений и городского вала Варшавы. Участвовал в съёмках Молдавии, Валахии и части Болгарии. В 1831 г. — обер-квартирмейстер отдельного Гвардейского корпуса. Участвовал в боевых действиях против восставших поляков, штурмовал Варшаву.

В 1836 г. занял должность начальника штаба отдельного Гренадерского корпуса, имея к этому времени звание генерал-майора. С 1840 по 1843 гг. находился в отставке по состоянию здоровья с переименованием из генерал-майоров в действительные статские советники. В 1843 г. приглашен министром государственных имуществ генерал-адъютантом графом П. Д. Киселевым на должность члена Совета министра; в 1844 провел ревизию учреждений министерства в Саратовской губернии.

C 13 декабря по 1855 г. назначен директором Военно-топографического депо Генерального штаба. В 1844—1851 гг. руководитель триангуляций Тверской губернии и частей Новгородской, Вологодской, Владимирской и Ярославской губерний. 26.11.1848 награждён орденом св. Георгия 4 кл. (№ 7932 по списку Григоровича — Степанова) за выслугу 25 лет в офицерских чинах.

В 1854 г., в ходе Крымской войны 1853—56, в чине генерал-лейтенанта назначен начальником штаба армии, выдвинутой к австрийской границе в ожидании возможного вторжения австрийцев на территорию России. С 3 мая 1855 г. по 1856 г. — исполняющий должность начальника штаба Средней армии. В 1856—59 гг. командир Отдельного корпуса в Москве, сформированного из резервов армейской пехоты.

С 8 августа 1859 г. — московский генерал-губернатор. Был инициатором введения в Москве общественного управления, положение о котором принято 20 марта 1862 г.

С 1861 г. — член Государственного совета. На смену Шестигласной думе пришли общесословные выборные структуры — Общая и Распорядительная думы, где большинство важных городских проблем разрешалось на совместных заседаниях гласных от всех сословий.

Студенческие волнения в сентябре-октябре 1861 г. закончились столкновением с полицией у гостиницы «Дрезден» на Тверской улице и арестом посланных на переговоры студентов в генерал-губернаторском доме.

По настоянию генерал-губернатора был открыт Городской статистический комитет, действовавший независимо от губернского, по примеру С.-Петербурга учрежден адресный стол. При его поддержке созданы московский зоопарк и Арнольдо-Третьяковское училище для глухонемых.

Кавалер ряда высших российских орденов, до ордена Св. Александра Невского включительно. Скончался в Москве на 61-м году жизни; похоронен там же в Новодевичьем монастыре. По характеристике РБС
В качестве генерал-губернатора Тучков пользовался большой популярностью среди москвичей. Его скромность, вежливость, деликатность и даже застенчивость отмечали все, кто его знал. Другими его качествами были доброта и человечность, оказывавшиеся порой помехой в исполнении им своих обязанностей.

В знак признательности и уважения к его заслугам москвичи на собранные по подписке средства соорудили ему надгробный памятник. (Снесён при советской власти). Его фамилия выбита на медали «В память 50-летия Корпуса военных топографов».

От брака с Елизаветою Ивановной Веригиной (04.07.1805—02.09.1875), кавалерственной дамой ордена св. Екатерины Павел Алексеевич Тучков имел пятерых сыновей и дочь:
Алексей Павлович (1831—1833)
Михаил Павлович (1832—1890) — флигель-адъютант, генерал-лейтенант свиты, женат на графине Елене Федоровне Орловой-Денисовой (1843—1898), дочери графа Ф. В. Орлова-Денисова;
Николай Павлович (1834—1893) — флигель-адъютант, женат на Екатерине Константиновне Опочининой, внучке Ф. П. Опочинина;
Александра Павловна (1837—1881) — супруга князя Николая Николаевича Мещерского (1834—1893);
Александр Павлович (1840—?) — подполковник, адъютант командующего войсками московского военного округа, женат на Екатерине Дмитриевне Белевцевой;
Юрий Павлович (1844—1853).

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/6442/19735401.c4/0_73166_39c552cf_XXXL.jpg

Николай Михайлович Сатин (6.12.1814, с. Дмитровское Тамбовской губернии - 29.04.1873, с. Старое Акшино Инсарского уезда Пензенской губернии), русский поэт-переводчик, муж с 27.05.1849 г. Елены Алексеевны Тучковой. Фотография 1860 г. Из дворян Тамбовской губернии; сын корнета Нарвского карабинерного полка Михаила Александровича Сатина (1775—1837) и Екатерины Дмитриевны Хвощинской, дочери прокурора Тамбовской губернии Дмитрия Фёдоровича Хвощинского. Учился в Московском университете и здесь близко сошелся с Герценом и Огаревым, который был женат вторым браком на сестре его жены.

За участие в известной студенческой попойке, вызвавшей ссылку Герцена и Огарева, Сатин был сослан в 1835 г. в Симбирскую губернию, а оттуда через два года переведен на Кавказ, где близко сошелся с лечившимся в Пятигорске Белинским. В 1840-х гг. долго жил за границей с Огаревым.

Сатин написал немало оригинальных стихотворений, но преимущественно известен переводами из Байрона и Шекспира ("Буря" и "Сон в летнюю ночь"). Помещал свои оригинальные стихотворения и повести в "Отечественных записках" и "Современнике", но значительная их часть осталась ненапечатанной; некоторые из них вошли в первый том литературного сборника "Почин" (1895 г.). Там же помещены отрывки из его "Воспоминаний", относящиеся к 1837 и 1838 гг.

27 мая 1849 года Николай Михайлович женился на Елене Алексеевне Тучковой (1827—1871), дочери члена Союза Благоденствия Алексея Алексеевича Тучкова (1800—1879) и Натальи Аполлоновны Жемчужниковой (1802—1894). Она была внучкой генералов Алексея Алексеевича Тучкова и Аполлона Степановича Жемчужникова.
Александр
Наталья
Елена

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/59023/199368979.2e/0_1e6bc4_8e3981ce_XXXL.jpg

Елена Алексеевна Тучкова (1827-1871), дочь декабриста А.А. Тучкова и Натальи Аполлоновны Жемчужниковой (1802-1894), сестра Н.А. Тучковой-Огарёвой, внучка генералов Алексея Алексеевича Тучкова и Аполлона Степановича Жемчужникова. С 27.05.1849 г. стала женой поэта-переводчика Николая Михайловича Сатина (1814-1873). Дети: Александр, Наталья, Елена (в замужестве Кавторина), Михаил и Мария. Фотография конца 1850-х гг.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.