ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » КРЕНИЦЫН 1-й Александр Николаевич.


КРЕНИЦЫН 1-й Александр Николаевич.

Сообщений 11 страница 20 из 21

11

Александр Креницын при жизни опубликовал только десять стихотворений, и большинство его произведений ходило по рукам в списках.

       В 1812 году Креницын поступил в Пажеский корпус, откуда был исключен в 1820 году за оскорбление гувернера и разжалован в рядовые. В это же время по рукам в столице ходила поэма Креницына «Панский бульвар», в которой осмеивались многие видные деятели тех лет, — текст этого памфлета пока не разыскан.

      Имя Креницына, на основании показаний декабриста А. С. Гангеблова, сообщившего, что Креницын был главою тайного общества пажей, было внесено в Алфавит декабристов. Однако, сообщение Гангеблова ничем не подтвердилось, и «комиссия оставила сие без внимания» («Восстание декабристов». Л., 1925. Т. 8. С. 104).

     В 1823 году Креницын был произведен в первый офицерский чин прапорщика, а в 1828 году вышел в отставку подпоручиком и поселился в своем имении Мишнево Псковской губернии. Здесь у него бывал Пушкин.

В Пажеском корпусе Креницын подружился с Баратынским, который в 1819 году обратился к нему со стихотворением «К Креницыну» («Товарищ радостей младых...»).
Он был дружен с поэтом В. И. Соколовским, декабристом Ф. Ф. Вадковским, знаком с А. А. Бестужевым, посвятившим ему стихотворное послание «К К<реницын>у».

     Литературная деятельность Креницына началась, по-видимому, в 1818 году. 2 февраля 1820 года на заседании «Вольного общества любителей российской словесности» было читано и одобрено его стихотворение «К Лиле».

      Креницын писал стихи всю жизнь, однако публиковался крайне редко: немногие произведения поэта были в недавнее время обнаружены в «Сыне отечества>, «Славянине», «Русском инвалиде». Большинство расходилось в списках. Только посмертно, в 1865 году, М. И. Семевский смог опубликовать (с купюрами) его стихотворение 1837 года, посвященное памяти Пушкина, — оно, единственное, не раз перепечатывалось и сохранило имя Креницына от полного забвения.
           

      По выходе в отставку А. Н. Креницын, изредка выезжая за границу или бывая в столице, составил себе великолепную библиотеку. От всякой общественной деятельности он уклонялся и лишь в 1850—1854 годах состоял предводителем дворянства Холмского уезда (Псковской губернии); как видно из неопубликованного стихотворения «Париж и Холм», этого рода деятельность его угнетала.
       
         Все эти данные позволяют себе представить облик основательно забытого поэта, наследие которого не собрано и даже библиографически не объединено.

Подробнее о судьбе А.Н. Креницына см.:

Васильев И.И. Псковская губерния. Историко-географические очерки. Псков, 1896, с. 256;
Данилов В. А. Креницын // «Рус. лит.». 1960, № 3. С. 151—155;
Михайлова М. Н. Забытый поэт: (А. Н. Креницын) // «Вопросы истории». 1968, № 8. С. 217—218;
Молева Н. На смерть поэта // Молева Н. Архивное дело №... М., 1980. С. 288—303;
Е. Федорова Поэт Александр Креницын //Псковская земля. История в лицах. «Дворяне все родня друг другу…» /Ред.-сост. Т.В. Вересова. – М.: 2006. с. 213 - 217.
Степанов Е. К. «Мне дорог край родной…»: (А. Н. Креницын) // «Рус. лит.». 1980. № 4. С. 122—130).

12

ЗАБЫТЫЙ ПОЭТ — А.Н.КРЕНИЦЫН

5 марта 1801 года родился Александр Николаевич Креницын. Его имя неразрывно связано с псковской землей, т.к. свои детские годы он провел в имении Цевло Холмского уезда (ныне Бежаницкого района), а зрелые годы прошли в имении Мишнево Великолуцкого уезда Псковской губернии. Его друзьями были Е. А. Баратынский, А. А. Бестужев, Ф. Ф. Вадковский, он был знаком с А. С. Пушкиным. Судьба А. Н. Креницына по-своему трагична и печальна. Его поэтические способности оказались невостребованы, а юношеский максимализм, приведший к разжалованию и ссылке, на долгие годы закрепил за ним статус «неблагонадежного».

Отец А. Н. Креницына, Николай Саввич, принадлежал к старинному дворянскому роду и был богатым псковским помещиком. Мать, Пелагея Николаевна, происходила из не менее известного рода Философовых. Проживали Креницыны в имении Цевло Холмского уезда. Из документов Псковского областного архива видно, что дворянский род Креницыных занесен в 6-ю часть дворянской родословной книги Псковской губернии. В архиве сохранился список имущества господской усадьбы села Цевло, который позволяет представить богатую обстановку, быт дворянской семьи Креницыных, в которой росли шестеро сыновей и три дочери. Среди обстановки перечислены: кабинет физический со всеми препаратами, телескоп, электрическая машина, микроскоп, библиотека русской и французской литературы, музыкальные инструменты и ноты, оранжереи, картинная галерея, кабинет золотых и серебряных монет и разных медалей. Только мебель из красного дерева и карельской березы оценивалась в 186 тыс. рублей, а все имущество — в 394.150 рублей.

Когда мальчику исполнилось 9 лет, его определили в Петербургскую губернскую гимназию (по другим сведениям — в 1-ю гимназию), а в 1812 г. Креницын поступил в Пажеский корпус, закрытое элитарное учебное заведение. Многие пажи, в т.ч. и Александр Креницын, учились без особого прилежания. Зато вместе со своим другом и однокашником Евгением Баратынским Креницына привлекает поэзия. Именно в корпусе он начал писать свои первые стихи. Они ходили по рукам воспитанников, становились известными и начальству, и преподавателям. Одно его стихотворение «Панский бульвар», наделало в корпусе немало шума: автор дерзнул осмеять некоторых высокопоставленных особ. Активно сотрудничая в литературных кружках, Креницын знакомится с будущими декабристами Кондратием Рылеевым и Александром Бестужевым-Марлинским. Его стихи публикует журнал «Сын отечества».

В апреле 1820 г. Александр Креницын был исключен из корпуса за сопротивление и бунт, который последовал в момент наказания одного из пажей розгами. По повелению Императора Александра I Креницын был разжалован в рядовые и отправлен в 18-й Егерский полк в Полтаву. В одной дивизии с ним служили будущие декабристы братья Муравьевы, с которыми у Креницына сложились самые дружеские отношения. На юге он подружился с Ф. Вадковским, близким к Пестелю. После трех лет солдатчины получение офицерского чина прапорщика давало формальное право на выход в отставку и надежду на свободу. Креницын подает прошение об отставке в 1825 г., однако в этом ему было отказано. После 14 декабря 1825 г. арестованные офицеры отрицали какое-либо участие Александра Креницына в принадлежности к тайному обществу. По высочайшему повелению дело Креницына было прекращено, а в 1828 г. он получил желанную отставку в чине подпоручика. Креницын поселился в имении своей матери Заборье Новоржевского уезда, т.к. старинная усадьба Цевло, где прошло детство поэта, выгорела дотла в 1821 году, о чем сохранились документы в Псковском областном архиве.

Александр Николаевич находился под постоянным полицейским надзором. Об этом говорят донесения Новоржевского земского исправника Псковскому гражданскому губернатору за 1828 г., а также списки лиц, находящихся под надзором полиции, хранящиеся в Псковском областном архиве.

Продолжая писать стихи, Креницын публикует их в журнале «Славянин», в газетах «Русский инвалид», «Невский альманах», «Северный Меркурий».

С 1830 г. Александр Николаевич переезжает в сельцо Мишнево Великолуцкого уезда, которое досталось ему после раздела имения с братьями и сестрами. Покидая деревню лишь для кратких визитов в столицу и поездок за границу, он неизменно пополнял свою богатую библиотеку редкими изданиями, привозил гравюры, эстампы, литографии. В одну из таких поездок в Петербург Креницын встретился с Пушкиным, с которым был знаком ранее. После смерти А. С. Пушкина он был на Мойке в квартире поэта, присутствовал на панихиде и провожал сани с гробом в Святые Горы. 10 февраля 1837 г. им написано гневное стихотворение на смерть поэта, которое впервые увидело свет много лет спустя, в 1865 г., благодаря М. И. Семевскому.

В 1850 г. холмские дворяне избрали Креницына своим предводителем. Через пять месяцев он написал стихотворение «Париж и Холм», из которого видно, что он тяготился своим новым общественным положением.

Главным для Александра Николаевича, кроме поэзии, становится сбор и сохранение документов и вещей, связанных с декабристами. В конце 50-х годов возникает дружба Креницына с М. И. Семевским. Наезжая в Великолуцкий уезд, Семевский не раз пользовался богатой библиотекой хозяина Мишнева. Креницын передает молодому другу для публикации письма А. А. Бестужева и альманах «Звездочка», издаваемый К. Рылеевым и А. Бестужевым. Позднее к М. И. Семевскому — издателю «Русской старины» — перешло все богатейшее собрание рукописей Креницына.

Литературное наследие Креницына невелико. До нас дошло только 30 его стихотворений, при его жизни опубликовано только 10. Не имея возможности регулярно печататься, Креницын все чаще стал прибегать к эпистолярным стихотворным посланиям, которые оседали в архивах его друзей.

28 августа 1865 г. Александр Николаевич Креницын скончался и был похоронен на погосте Горки близ Мишнева у церкви, построенной его родным дедом Саввой Креницыным. Село Мишнево не сохранилось. Оно исчезло с лица земли в годы войны. До наших дней сохранился лишь гранитный памятник на могиле опального поэта.

Е. ФЕДОРОВА

© Стерх, 2001.

13

Е. А. Баратынский

К Креницыну

      Товарищ радостей младых,
Которые для нас безвременно увяли,
Я свиделся с тобой! В объятиях твоих
Мне дни минувшие как смутный сон предстали!
О милый! я с тобой когда-то счастлив был!
Где время прежнее, где прежние мечтанья?
И живость детских чувств, и сладость упованья!..
      Всё хладный опыт истребил.
Узнал ли друга ты? — Болезни и печали
Его состарили во цвете юных лет;
Уж много слабостей тебе знакомых нет,
Уж многие мечты ему чужими стали!
      Рассудок тверже и верней,
      Поступки, разговор скромнее;
Он осторожней стал, быть может, стал умнее,
Но, верно, счастием теперь стократ бедней.
Не подражай ему! иди своей тропою!
Живи для радости, для дружбы, для любви!
      Цветок нашел — скорей сорви!
      Цветы прелестны лишь весною!
Когда рассеянно, с унынием внимать
Я буду снам твоим о будущем, о счастье,
Когда в мечтах твоих не буду принимать,
Как прежде, пылкое, сердечное участье,
Не сетуй на меня, о друге пожалей:
Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны!
Так! были некогда и мне они приятны,
      Но быстро скрылись от очей!
Я легковерен был: надежда, наслажденье
Меня с улыбкою манили в темну даль,
Я встретить радость мнил — нашел одну печаль,
И сердцу милое исчезло заблужденье.
      Но для чего грустить? Мой друг еще со мной!
Я не всего лишен судьбой ожесточенной!
      О дружба нежная! останься неизменной!
      Пусть будет прочее мечтой!
1819, июль

14

Забытое имя поэта
Нина Молева

Это был совершенно необычный для царского кабинета случай. Пушкин представил императору первую часть своей «Истории Пугачева», завернутую в исписанный лист бумаги! Собственно, не исписанный, а с несколькими короткими пометками. Поэт не придал им значения, зато гневу Николая I не было границ. «Что такое?» – размашисто и зло написал он рядом. На листе бумаги были написаны имена приезжавших навещать поэта братьев Александра и Петра Креницыных.

«История Пугачева», переименованная по личному указанию Николая I в «Историю Пугачевского бунта», была написана Пушкиным в 1833 году. А через четыре года, десятого февраля, Пушкина не стало. И одним из первых в квартиру на Мойке приходит проститься с убитым поэтом Александр Креницын спустя несколько дней он провожает в последний путь тело поэта, которое по распоряжению царя тайком, глубокой ночью, без последних почестей и провожатых спешно вывозят из Петербурга на Псковщину, для погребения в Святогорском монастыре.

Из огромного количества литературных откликов на гибель Пушкина одни были опубликованы, другие остались в рукописях и забылись. Судьбу последних разделили стихи, в свое время волновавшие читателей едва ли не так же сильно, как великолепные лермонтовские строки. Однако цензура сочла эти стихи чрезвычайно опасными – именно поэтому они оставались ненапечатанными. Даже спустя почти 30 лет, в 1865 году, журнал «Отечественные записки» не смог добиться разрешения опубликовать их полностью: слишком прямым, точным и беспощадным представлялось заключенное в них обвинение. Автором этих стихов на смерть Пушкина был Александр Креницын.

За строками его стихов стояло многое: надежды декабристов, их несбывшиеся мечты о будущем России. Креницын хорошо понимал смысл происшедшего: не светская ссора и пустая дуэль, а политическое убийство того, кто был давней и опасной помехой николаевскому режиму. Друга декабристов, Александра Креницына внешняя сторона событий не могла обмануть. И едва ли не впервые в поэтических строках, посвященных пушкинской гибели, поэт открыто и прямо говорит о том, к чему стремились передовые общественные и культурные деятели России, которых представлял и с которыми был связан Пушкин.

Креницын сравнивает Пушкина с Мицкевичем, а в 30-х годах прошлого века это значило признать, что творчество художника пронизано самым высоким революционным накалом, духом вдохновенной и самоотверженной борьбы с гнетом русского царизма. Но строки стихотворения Креницына говорили еще и о другом. Креницын достаточно хорошо и подробно знал обстоятельства жизни Пушкина. И под «временщиком» и под «владыкой» он подразумевал конкретных людей, за столкновениями с ними стояли конкретные события, пережитые поэтом.

Слова, которыми Креницын клеймит Дантеса, всюду повторяются современниками, становятся крылатыми, хотя редко кто задумывается над именем автора. Творческая судьба Креницына вообще складывается на редкость неудачно для поэта.

Подобно Пушкину, Креницын поступает учиться в Царскосельский лицей, но в 1812 году, движимый патриотическими чувствами, переходит в Пажеский корпус – учебное заведение, готовившее офицеров. Здесь он начинает писать стихи. Они пользуются успехом, расходятся по рукам. Увлечение поэзией сближает Креницына с будущим поэтом Евгением Баратынским; эта дружба проходит через всю жизнь Александра. В архиве В. А. Жуковского сохранилось переписанное рукой декабриста В. К. Кюхельбекера «Послание к Креницыну» Баратынского, популярное среди поэтов пушкинского круга.

Баратынский за свое свободомыслие и проникнутое им стихи поплатился исключением из Пажеского корпуса. Рядовым солдатом он едет в глушь Финляндии. Креницына ждала та же судьба. Его широко разошедшиеся стихи «Панский бульвар», остроумно и зло высмеивающие высокопоставленных лиц, принесли молодому стихотворцу множество неприятностей. Начальство воспользовалось первым же предлогом, чтобы свести счеты со слишком вольнодумным и независимым юношей. Креницын был исключен из корпуса, разжалован в солдаты и отправлен в отдаленный армейский полк.

Но то, что должно было сломить молодого поэта, на деле оказалось для него немалой удачей. Ротный командир, не чуждый литературных увлечений, декабристы братья Муравьевы, встреченные здесь Креницыным, помогают ему добиться новых успехов в поэзии. Своеобразное дарование молодого поэта привлекает внимание А. А. Бестужева. Но до публикации произведений Креницына чаще всего дело так и не доходит: каждый раз на пути оказывается цензура. Репутация крамольного литератора все более прочно укрепляется за Креницыным, а почти каждое новое стихотворение ее подтверждает.

Глубоко переживший поражение декабристов, отозвавшийся на него новыми стихами, совершенно недопустимыми, с точки зрения цензуры, Креницын при первой же возможности вырывается из армии и в 1828 году поселяется в крохотном сельце Мишневе, неподалеку от Великих Лук. С этого времени Креницын больше не делает попыток печатать свои произведения. Поэт читает их только друзьям. Среди них Пушкин, Гоголь, Вяземский, Бестужев (письма Бестужева после гибели писателя публикует Креницын).

«Мишневский затворник», как не без горечи называл себя поэт, очень редко выезжает в столицу. Именно к этому времени и относятся его встречи с Пушкиным.

Годы уединения внутренне не меняют Креницына. Он остается верным своим принципам и идеям. Он провожает в последний путь обожаемого им Пушкина. Тремя годами позже едет в Париж, чтобы присутствовать при встрече переправляемого туда праха Наполеона. И это снова своеобразный жест политического протеста. Потому что в представлении Креницына, как и многих людей его поколения, Наполеон в условиях возрождения французской монархии Бурбонов как бы превращался в консула республики и, во всяком случае, врага русского царизма.

По возвращении из Парижа Креницын прожил еще четверть века, не расставаясь с любимым Мишневом. Здесь он и скончался в 1865 году, оставшись безвестным как поэт: железная рука цензуры сделала свое дело, – но неизменно дорогим для всех, кто был связан с литераторами пушкинского круга и декабристами.

Будучи глубоко образованным человеком своего времени, Александр Креницын составил богатейшую библиотеку, интереснейшее собрание портретов – предмет восторга современников. Однако все это исчезло, к великому сожалению. Впрочем, не исчезло, правильнее, еще не разыскано исследователями.

Недавно автору публикации удалось обнаружить в одном из частных собраний два портрета. На обороте одного из них, принадлежащего кисти талантливого живописца XVIII века Кирилы Голо-вачевского стояло: «Креницын Савва Иванович, похороненный в селе Мишино Московской губернии», на другом – «Портрет друга моего Андрея Васильевича Васильева писал живописец Мина Колокольников. Сей знак памяти сохраняет у себя Савва Креницын. 1760 год». Савва Креницын – дед поэта, в доме которого на Псковщине постоянно бывали и родители Пушкина, и сам Пушкин. В одном из писем отца Пушкина есть строки: «Стены гостеприимного Тригорского огласились песней Земфиры из «Цыган» Сашки: «Старый муж: грозный муж...»!! Песню поют и у Осиповой и у Креницыных, а музыку сочинил сам Вениамин Петрович (Ганнибал)».

Портреты еще раз напомнили о «мишневском затворнике», чье творчество, без сомнения, достойно внимания и историков литературы, и любителей поэзии.

15

На смерть поэта

Дом был самый обыкновенный. Грузноватый, мрачный, с однообразными рядами глубоко запавших окон. Обычный доходный дом конца XIX века. Молодые липки протянувшегося посередине улицы бульвара казались рядом с ним какими-то очень неуверенными и робкими, весенняя зелень травы не такой яркой.

День подходил к концу, спешить было некуда, и в медлительно разливающихся сумерках ленинградской ночи взгляд бездумно следил за загоравшимися огнями: одно окно, другое, два сразу, и вдруг…

Под самый потолок, без единого просвета, стена в картинах, больших и маленьких, в рамах и без рам. Живопись в квартирах можно встретить разную, но это были портреты, и даже с расстояния второго этажа не возникало сомнения: русские, XVIII – самого начала XIX века. Где там бороться с искушением!

Подъезд, широкая лестница, и только когда за тяжелой исцарапанной дверью, разукрашенной бесчисленными фамилиями, раздались торопливые шаги, в голове судорожно мелькнула мысль: с чего начать? Но дверь, натужно охая, уже приоткрылась. Впереди чернел бесконечный коридор, сундуки, допотопные баулы, чемоданы, посеревшие от времени портьеры, телефон на стене – и звучный голос: «Вы к кому?» Этого-то как раз я и не знала, но первая попытка объясниться оказалась удачной – передо мной стоял хозяин комнаты с картинами.

Непривычным здесь было все. После душного коридора предвоенной коммунальной квартиры комната с потолком в кессонах густо почерневшего дуба, огромные растворы окон и картины – на всех стенах, от потолка до нагроможденной почти без проходов мебели: диваны, столики, креслица, ширмы, даже раствор камина, куда пыталась скрыться пара длинноногих застенчивых котов.

«Ах, вы историк искусства? Очень приятно. Я сам актер, так что в некотором роде коллеги. Простите, а вы представляете себе, где находитесь?» Кроме подсмотренного окна, я ничего не знала. «В доме и кабинете Вейнера, того самого, из “Старых годов”».

Вейнер? Для искусствоведа всякие пояснения излишни. «Старые годы» – это, пожалуй, лучший из издававшихся в России непосредственно перед революцией журналов по искусству. Неполных десять лет, в течение которых он выходил, составили своеобразный этап в развитии нашего искусствознания. Искусство самых разнообразных эпох и профилей: русское, древнерусское, западное, восточное, живопись, скульптура, фарфор, миниатюры, ковры, фрески – и при этом великолепные иллюстрации и обязательная архивная основа. «Старые годы» давно стали той энциклопедией, без которой не обойтись ни одному историку искусства. И значит, здесь, в этом бывшем кабинете, он делался! Конечно интересно. Но профессиональные, не лишенные налета сентиментальности эмоции не могли противостоять впечатлению от картин. Сколько же их здесь было!

«Должен вам сказать, интересуют меня исключительно портреты. Главное, чтобы знать – с кого. Художник – это, конечно, очень хорошо, но вот имя изображенного и вовсе, знаете ли, увлекательно». В ход пошли папки с вырезками из газет, старинных журналов, гравюры, открытки – иконография людей разных и всяких. Но глаза не могли оторваться от стен.

Среди полотен, разных по художественным достоинствам, эпохам, мастерству – от старых и новых копий, почти лубков, до настоящей, как говорят профессионалы, классной живописи, – два сразу приковывали к себе взгляд. На обоих – молодые мужчины в небольших, густо пудренных париках, бархатных камзолах, пестрых атласных жилетах с кружевными жабо и черными бантами галстуков по моде 60-х годов XVIII столетия. Изображения, близкие друг другу и совершенно разные.

Мой хозяин был в полном восторге. Эти два? Да это целая история, и еще какая увлекательная!

Любитель летних путешествий по самым тихим уголкам среднерусской полосы, оказался он как-то неподалеку от Великих Лук и в одном доме увидел эти два холста. Может, сама живопись и не слишком привлекла бы его, но вот надписи на картинах и рассказ старушек владелиц лишили человека сна. Портреты не продавались – старушки были потомками одного из изображенных на них лиц, и только после очень долгих и сложных дипломатических переговоров ленинградский актер стал обладателем полотен. И теперь его переполняла гордость за правильно сделанный выбор: мой интерес служил лишним и неоспоримым тому доказательством.

Юноша, почти подросток, в неожиданно порывистом повороте худощавой фигурки, с пристальным и чуть недоуменным взглядом черных глаз под высоким разлетом бровей. «Креницын Савва Иванович, похороненный в селе Мишино Московской губернии», – гласила надпись на обороте холста.

И другой портрет – плотная, коренастая фигура, уверенная посадка головы, лицо очень бледное, вытянутое, с крупными грубоватыми чертами, открытый, доброжелательный взгляд. Возраст, даже скорее характер, был совсем иным. Но вот на обороте именно этого холста стояло: «Портрет друга моего Андрея Ивановича Васильева писал живописец Мина Колокольников, сей знак памяти сохраняет у себя Савва Креницын в 1760 году».

Мина Колокольников – в это просто не хватало смелости поверить. Рядом с ним романтическая дружба Саввы Креницына и Андрея Васильева, необычная история их портретов, все подробности, которыми торопился поделиться хозяин, – все отходило на задний план.

Каждому, кто хоть немного интересовался русским искусством, знакомо имя Алексея Петровича Антропова. Крупные румяные лица, похожие на вишни живые глаза, яркое сочетание цветов в точно и «вкусно» написанном платье, характеры прямые, открытые, веселые, часто задорные – таким изображается на антроповских портретах человек середины XVIII века. Был Антропов учеником Андрея Матвеева, служил живописцем в Канцелярии от строений, расписывал по ее заказу Андреевский собор в Киеве, а позже перешел главным художником в Синод. Трудно сказать, что в большей степени повлияло на решение живописца уйти из Канцелярии. Может, долгие нелады с начальством, может, материальная необеспеченность, может, желание большей независимости. Как бы там ни было, в полной мере надежды Антропова не оправдались. На его пути постоянно оказывался все тот же соперник – Мина Колокольников.

Уже одного этого достаточно, чтобы обратить внимание на художника. Ржевский крестьянин, он был учеником самого Ивана Никитина. Мина Колокольников был вообще достаточно популярным мастером. Приехав из Москвы, он числился в Петербурге «вольным живописцем», и, значит, хватало ему заказов, чтобы не связывать себя с определенным учреждением. Тем не менее его постоянно вызывали на различные живописные работы во дворцах. Руководил он выполнением плафонов в Большом Царскосельском дворце, сотнями писал образа для всех придворных церквей, имел учеников, собственных и специально присылавшихся из Канцелярии от строений, брал заказы на портреты. Обо всем этом давно рассказали архивные документы. Вот только не была еще известна историкам ни одна работа Колокольникова. Ни одна – передо мной была первая!

И, глядя на портрет «друга моего Андрея Ивановича Васильева», сберегавшийся черноглазым Саввой Креницыным, становилось понятным, как нелегко давалось Антропову соперничество с «вольным» петербургским живописцем. Был Колокольников художником мастеровитым, добросовестным, способным и на точное определение характера своей модели, и на звучное цветовое решение, разве что, может быть, менее темпераментным, более сдержанным. Теперь предстояла работа, долгая, кропотливая, чтобы подготовить портрет к научной публикации, и как же могли здесь пригодиться хотя бы самые краткие, самые скупые сведения об изображенном лице! Но в многолетних столкновениях с разнообразнейшими материалами по русскому XVIII веку имена Андрея Васильева и Саввы Креницына мне определенно не встречались. Зато все более настойчивой становилась другого рода ассоциация.

Портрет Саввы Креницына казался странно знакомым – живостью позы, почти детским выражением лица, напряженного и чуть недоуменного, цветовыми сочетаниями, мягкостью скользящих, ласковых мазков. На память невольно приходили портреты, и прежде всего детские портреты, не столько забытого, сколько всегда пропускаемого историками художника Кирилла Ивановича Головачевского. А ведь это целая история, местами очень обыкновенная, местами трагическая.

Мальчик, привезенный с Украины в столицу, чтобы петь в придворном хоре, – в XVIII веке, и особенно при Елизавете Петровне, юных певцов вообще разыскивали только в тех краях. Без семьи и родных, все детство – как в казарме. Кирилл пел, пока юношей «не спал с голосу». Теперь надо было самому заботиться о своей дальнейшей судьбе, хотя придворное ведомство и не отказывало в содействии бывшим певчим. Вместе с Антоном Лосенко он выразил желание учиться живописи и был направлен к пользовавшемуся большой известностью Ивану Аргунову – специальных художественных училищ в России еще не существовало.

Несколькими годами позже торжественно открывается Академия трех знатнейших художеств в Петербурге. Головачевский становится ее учеником и почти сразу преподавателем. Бывший певчий оказывается не только мастеровитым художником, способным учить молодежь, но и культурнейшим человеком. В его руках постепенно сосредоточивается руководство огромными художественными собраниями Академии, ее библиотекой, казной. Он назначается инспектором – наблюдает за воспитанием будущих художников и одновременно ведет один из наиболее ответственных специальных классов живописи – портретный.

Удар оказался тем более тяжелым, что его никак нельзя было ожидать. После десяти лет безукоризненной службы Головачевский лишается одновременно всех своих должностей и увольняется из Академии. Единственный повод, выдвинутый администрацией, – незнание художником иностранных языков. «Одним словом, человек, не имевши начальных оснований для воспитания юношества и не пользующийся чтением иностранных книг, до того касающихся, не может быть способен к столь трудной и весьма нужнейшей для Академии должности». На месте Головачевского оказался заезжий француз и без определенной специальности, и без знания на этот раз… русского языка.

Но случилось невероятное. Входившие в совет Академии художеств художники не согласились с мнением администрации. Они отстояли Головачевского именно как воспитателя, умного, доброго, отзывчивого, одним из первых среди русских педагогов задумывавшегося над теорией воспитания молодежи.

Конечно, Головачевский остался и художником, не отказывался от отдельных заказов, только откуда было брать на них время? И когда в 1823 году его не стало, правление Академии, отмечая шестидесятипятилетнюю службу художника, вынуждено было признать, что он «оставил после себя не более 15 рублей наличных денег, так что нечем было даже его похоронить». Признательность Академии выразилась просто – выдана была «на приличное его званию погребение тысяча рублей».

Такова канва его жизни, а работы… Их мало, очень мало. Два чудесных портрета детей Матюшкиных в Третьяковской галерее – шестилетний малыш в мундирчике и девочка постарше, наряженная в «взрослое» модное платье тех лет. Оба чуть застывшие от непривычности позы, одежды и вместе с тем такие непосредственные в своей детскости – редкий для портретиста дар. Были они написаны в Москве в 1763 году и несут обстоятельнейшую подпись художника. Кстати, и это тоже существенно, размер их точно совпадает с размером портрета Креницына. Обычно каждый художник придерживался своего излюбленного размера, особенно в определенный период творчества. А здесь разница во времени составляет от силы два-три года.

То, что портрет Креницына не имел авторской подписи, само по себе не могло поставить под сомнение авторство Головачевского. Среди сохранившихся работ художника есть и подписные и неподписные – в XVIII веке этому вообще не придавалось большого значения. Портреты такого прославленного мастера, как Рокотов, почти все лишены подписи автора. Значит, работать предстояло над обоими портретами.

Не зная даже приблизительно, где жили оба друга, какого рода деятельностью могли заниматься, с какими людьми общались, с достаточной уверенностью можно было определить одно – их принадлежность к дворянству. Тем более что и нынешний владелец портретов вспоминал об имении Саввы Креницына, где тот якобы и похоронен.

Конечно, существовали общие списки дворянства, но как искать по ним безо всяких дополнительных указаний и уточнений Андрея Ивановича Васильева – имя, такое распространенное, собственно «никакое». Лучше обстояло дело с Саввой Креницыным – сочетание имени и фамилии было достаточно редким, если не единственным в своем роде. Но опять-таки списки дворянства не имели вида некой энциклопедии. Существовали родословные книги, охватывавшие наиболее родовитые семьи, – к ним Креницын не принадлежал, существовали списки по губерниям. Указание на губернию было просто необходимо.

Мой новый знакомый не только со слов бывших владелиц портрета утверждал, что Савва Креницын похоронен в селе Мишине Московской губернии. Он сам побывал в этом селе, расположенном неподалеку от Великих Лук, и даже видел надгробную плиту. Правда, Великие Луки ни по какому территориальному признаку и делению никогда не относились к Московской губернии. В XVIII веке их включили в Псковское наместничество, вскоре превратившееся в губернию. И хотя ни на одной из карт Псковщины, которые удалось просмотреть за те отдаленные годы, села Мишина не значилось, начинать, по-видимому, следовало с псковского дворянства.

«Список дворянству Псковского наместничества… в декабре месяце 1777 год», «Дела Псковской провинциальной канцелярии», «Псковский некрополь», многие другие местные издания – да, Креницыны здесь были. Богатые помещики, одни из самых богатых, владельцы нескольких имений. Из них особенно славилось богатством и удобствами Цевлово, расположенное в живописных окрестностях озера Дубец. Хозяином его и был Савва Иванович Креницын. Отличался он восторженным романтическим характером, много читал, свидетельством чему стала собранная им великолепная по тем временам библиотека, увлекался музыкой и имел не только собственный оркестр из крепостных музыкантов – среди богатых помещиков это редкостью не было, – но даже специально посылал крепостного капельмейстера обучаться за границу. Слишком независимый в суждениях, непокладистый в отношении начальства, Креницын избегал Петербурга, предпочитая ему деревню и, в крайнем случае, Москву. Здесь среди его добрых знакомых был Дмитрий Матюшкин, чьих детей в 1763 году писал Головачевский. Друзья легко могли порекомендовать друг другу понравившегося художника. Но для биографии Головачевского было важно то, что живописец уже в эти ранние годы пользовался популярностью и, будучи на службе связан с Петербургом, приезжал работать в Москву. По-видимому, именно в Москве и написан портрет Саввы Креницына.

Но по мере того как медленно собирались эти скупые сведения, разбросанные во времени, из разных источников, в различной связи, внимание невольно начинало фиксироваться на том не слишком обычном обстоятельстве, что все это происходило в непосредственной близости от Михайловского и Тригорского, иначе – пушкинских мест. Да и среди имен местного дворянства в конце XVIII века все чаще мелькает имя Ганнибалов, а за рубежом нового столетия – и Пушкиных. Тоже псковские помещики, тоже владельцы местных имений, больших или меньших, богатых или разоренных. Но в таком случае на помощь могло прийти пушкиноведение. Известно, что эта обширная и всесторонне разработанная часть литературоведения интересовалась всеми, кто так или иначе, раньше или позже сталкивался или попросту оказывался рядом с великим поэтом. Путь окольный, но казавшийся многообещающим.

…В могучем развороте Невы у стрелки Биржи все делится на свет и тень. Первый же луч блеклого ленинградского солнца заливает Университетскую набережную, начинает крошиться в окнах Кунсткамеры, крупными пятнами рассыпается во дворе Двенадцати коллегий – университета. Но за поворотом к Тучкову мосту – острый порыв ветра, глухая тень, пустота. До Пушкинского Дома – название, сохранившееся за Институтом русской литературы, – десяток шагов, и их надо пройти в тугих волнах ветра, зябкого летом, леденящего зимой. Холодок остается и в доме – в чугунных плитах вестибюля, в чинном порядке старинной мебели, тусклом поблескивании бронзы, красном дереве, кажется, помнящих Пушкина шкафов.

1824 год. Ссылка в Михайловское. После юга, оживленной, переполненной друзьями Одессы она особенно тяжела поэту. «Небо у нас сивое, а луна точно репа», – пишет он с безысходной тоской В.Ф. Вяземской. Близких друзей вокруг нет, да и нет желания их искать. «Соседей около меня мало, – замечает Пушкин спустя полгода по приезде, – я знаком только с одним семейством, и то вижу его довольно редко. Совершенный Онегин».

Но, как и у Онегина, над образом которого как раз в это время работает поэт, молодость брала свое. Не было рядом Ленского, зато множество захолустных и приезжавших из столицы помещиков, которым еще предстояло войти в его произведения. За выдуманными Карликовыми, Фляновыми, Петушковыми, танцевавшими на балу у Лариных, стояли Философовы, Рокотовы, Креницыны – живые, увиденные поэтом люди. И никаким отшельником Пушкин не стал. Письма его к матери пестрят остроумными рассказами о поездках к соседям, о местных развлечениях, о приятельских отношениях поэта со своими сверстниками. И далеко не так чужда литературных и интеллектуальных интересов была эта еще недавно совершенно незнакомая поэту среда. В Михайловском он находит настоящих, по-человечески близких ему друзей – П.А. Осипову, А.П. Керн, Е.Н. Вульф-Вревскую. Небезразличны оказались для него и другие семьи, между ними известный своим широким гостеприимством дом Креницыных.

Существовало и еще одно обстоятельство, сближавшее сосланного и находившегося под неусыпным полицейским надзором Пушкина именно с Креницыными. Один из внуков Саввы Ивановича, почти ровесник и тезка поэта, Александр, разжалованный в солдаты за крамольные и неугодные правительству стихи, тоже находился в ссылке, отбывая ее на службе в армейском полку. Пушкин мог встречаться только с его братьями и самим владельцем имения Цевлово – Николаем Саввичем, сыном черноглазого нетерпеливого юноши с портрета Головачевского. Фамилия Креницыных и дальше мелькает в семейном архиве Пушкиных. То родители поэта заезжают к ним, иногда гостят даже по нескольку дней, а то отец Пушкина пишет его сестре: «Кстати вообрази, Ольга, стены гостеприимного Тригорского огласились песней Земфиры из „Цыган“ Сашки: „Старый муж, грозный муж, режь меня, жги меня“!! Песню поют и у Осиповой, и у Креницыных, а музыку сочинил сам Вениамин Петрович (Ганнибал)».

Больше к этому пушкиноведы не добавляли ничего. Но почему? Может, контакты Пушкина с Креницыными тогда же кончились и не показались исследователям существенными? Что же, можно бы согласиться и с этим, если бы не одна неожиданная, многими годами позже всплывшая подробность, на которую удалось натолкнуться.

Оказывается, Пушкин представил в цензуру первую часть своей «Истории Пугачева» завернутой в исписанный лист бумаги. Собственно, исписанным он не был – просто имел несколько коротких случайных пометок. Поэт не придал им никакого значения, зато гневу Николая I, пожелавшего лично ознакомиться с пушкинским трудом, не было границ. «Что такое?» – размашисто и зло написал он рядом с именами приезжавших навещать поэта лиц. Этими лицами были Александр и Петр Креницыны.

Случайная встреча, случайное совпадение или… Нет, положительно так быстро ставить точку на Креницыных не представлялось возможным. Надо было искать, снова и снова искать. Уже не ради героя портрета Головачевского, а ради той новой и такой увлекательной ниточки, которая тянулась от портрета к жизни Пушкина. Пока трудно сказать, какие могли существовать связи между Пушкиным и Александром Креницыным, одновременно отбывавшими ссылку по политическим причинами и, как оказывается, одинаково связанными с кругами декабристов. Писал же Пушкин после событий на Сенатской площади: «Я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков». Вряд ли найдется историк, который бы при таких данных и перспективах решался отказаться от дальнейшего поиска.

«История Пугачева», переименованная по личному указанию Николая I в «Историю Пугачевского бунта», – это 1833 год. 10 февраля 1837 года Пушкина не стало. И одним из первых приходит в квартиру на Мойке, чтобы проститься с убитым поэтом, Александр Креницын.

Спустя несколько дней глубокой ночью он провожает в последний путь тело поэта, которое царским распоряжением тайком, без последних почестей и провожатых, спешно вывозится из Петербурга на Псковщину, в село Михайловское, чтобы быть погребенным в Святогорском монастыре. А дальше – дальше начиналась самая интересная глава «Пушкин и Александр Креницын».

С Креницыным получалась удивительная история. Современники, причем современники литераторы, не скупились на самые теплые отзывы о его таланте, а вот в печати имя Креницына почти не встречается. После немногих и явно случайных стихотворений, попавших в журналы 1820-х годов, никаких следов его публичных выступлений найти не удалось. При этом в частной переписке упорно повторяются намеки на то, что креницынские стихи ходили обычно в списках и «не могли увидеть свет».

Среди потока литературных откликов на гибель Пушкина одни были опубликованы, другие оставались в рукописях и забылись. Судьбу последних разделили стихи, в свое время волновавшие читателей едва ли не так же сильно, как великолепные лермонтовские строки, но сочтенные цензурой еще более опасными и именно потому остававшиеся ненапечатанными. Даже спустя без малого тридцать лет, в 1865 году, журнал «Отечественные записки» не смог добиться разрешения опубликовать их полностью: слишком прямым, точным и беспощадным представлялось заключенное в них обвинение. Автором этих стихов на смерть поэта был Александр Креницын:

        …О! Сколько сладостных надежд,
        И дум заветных, и видений
        На радость сильных и невежд
        Ты в гроб унес, могучий гений!

За этим стояло многое: надежды декабристов, их несбывшиеся мечты и новые, неугасавшие планы о будущем России. Креницын хорошо понимал смысл происшедшего. Не светская ссора и пустая дуэль, а политическое убийство того, кто был давней и опасной помехой николаевскому режиму. Какие бы рамки цензуры, сыска, наказаний ни ограничивали поэта, мертвый, он становился несравнимо безопасней живого. Его гибели ждали, ее готовили, ей только радовались.

Лермонтов пишет о столкновении поэта с высшим светом, о непонимании окружающих и о том игралище страстей, в которое он оказался вовлеченным. Такова внешняя сторона событий, их видимость. Друга декабристов Александра Креницына она обмануть не могла. И едва ли не в первый раз в поэтических строках, посвященных пушкинской гибели, он открыто и прямо называет то, к чему стремилась вся группа передовых общественных и культурных деятелей России, которую представлял и с которой был связан Пушкин, – уничтожение крепостного права:

        Рабы! Его святую тень
        Не возмущайте укоризной:
        Он вам готовил светлый день.
        Он жил свободой и отчизной…
        Высоких мыслей властелин,
        Мицкевичу в полете равен.
        И как поэт, и гражданин
        Он был равно велик и славен…

Сравнение с Мицкевичем в 30-х годах XIX столетия было равносильно признанию за творчеством художника самого высокого революционного накала, духа вдохновенной и самоотверженной борьбы со всем тем, что представлял собой николаевский режим, его оковы и весь гнет русского царизма. Недавнее пребывание Мицкевича в России, его дружба с декабристами Бестужевым и Рылеевым, близость с Вяземским, Погодиным, Шевыревым, Пушкиным, восторженно преклонявшимся перед его произведениями, – все было на памяти современников и тем более Креницына. Несколькими годами раньше, откликаясь на восторги Мицкевича перед Байроном, Баратынский писал: «Поклонник униженный, восстань, восстань и помни – сам ты бог». Для Александра Креницына высокая гражданская роль Мицкевича и Пушкина была одинаковой:

        Во мраке ссылки был он тверд,
        На лоне счастья благороден,
        С временщиком и смел и горд,
        С владыкой честен и свободен…
        И нет его! В могиле он,
        Уж нет народного кумира…
        Поэта непробуден сон,
        Замолкла пламенная лира!

Эти строки говорили еще и о другом. Креницын достаточно хорошо и подробно знал обстоятельства жизни Пушкина и его поведение в каждом отдельном случае. И под «временщиком», и под «владыкой» он видел конкретных людей, за столкновениями с ними – конкретные события, пережитые поэтом, «кумиром народным». Слова, которыми Креницын определяет Дантеса, повсюду повторяются современниками, становятся крылатыми, хотя редко кто задумывается над именем автора:

        И кто ж убийца твой? Пришлец,
        Барона пажик развращенный,
        Порока жалкий первенец,
        Француз продажный и презренный.

Судьба стихов Креницына – какой же бесконечно сложной и горькой она была да и осталась вплоть до наших дней! Впрочем, формально дань памяти поэта отдали еще в XIX веке. Даже в энциклопедии Брокгауза и Ефрона ему нашлось десять строк. Поэт, еще на школьной скамье писавший эпиграммы (!). В 1820 году «за оскорбление действием корпусного гувернера» разжалован в солдаты. Через три года произведен в прапорщики, но «несмотря на все старания, мог получить отставку лишь в 1828 году». Смерть Пушкина вызвала сильное и искреннее стихотворение Креницына, напечатанное лишь в 1865 году.

Немного, зато сколько же здесь многозначительных недомолвок! Что это за «оскорбление действием», вызвавшее столь суровое наказание? Почему Креницын прилагал все старания уйти из армии и почему так долго не получал этой возможности? Наконец, оговорка о времени публикации стихов о Пушкине – и в заключение никакой оценки творчества. Полуправда сквозила между строк энциклопедической заметки.

И снова поиски, снова блуждания по архивным делам, по изданиям прошлого столетия, воспоминаниям современников, прямых потомков поэта, чтобы из отдельных подробностей можно было сложить жизнь Александра Николаевича Креницына.

Родной внук Саввы Ивановича, он был всего лишь на два года моложе Пушкина. Подобно великому поэту, начал учиться в Царскосельском лицее, но события Отечественной войны 1812 года так поразили воображение мальчика, что он оказался в Пажеском корпусе, учебном заведении, готовившем офицеров. Здесь он начинает писать стихи, они пользуются успехом, расходятся по рукам. Увлечение поэзией сближает Креницына с учившимся в том же корпусе Я.И. Норовым, автором нашумевшей свободолюбивой трагедии «Персей», которой зачитывались в начале 1820-х годов, и будущим поэтом Евгением Баратынским. Дружба с Баратынским проходит через всю жизнь обоих, словно повторяя романтическую дружбу Саввы Креницына с так и оставшимся неизвестным Андреем Васильевым. Трогательно и верно хранит Александр Креницын ее памятки, постоянно возвращаясь к ней мыслями. Такой же сердечностью отвечает ему Баратынский.

        Узнал ли друга ты? – Болезни и печали
        Его состарили во цвете юных лет;
        Уж много слабостей, тебе знакомых, нет,
        Уж многие мечты ему чужими стали!
        Рассудок тверже и верней,
        Поступки, разговор скромнее,
        Он осторожней стал, быть может, стал умнее,
        Но верно счастием теперь сто крат бедней.

        Не подражай ему! Иди своей тропою!
        Живи для радости, для дружбы, для любви!
        Цветок нашел – скорей сорви!
        Цветы прелестны лишь весною!

Мог ли Креницын последовать такому совету? Вряд ли. Баратынский за свое свободомыслие поплатился исключением из корпуса, хотя предлог для этого был найден иной. Он начинает службу солдатом в глуши Финляндии. Креницына ждала та же судьба. Его широко разошедшиеся стихи «Панский бульвар», остроумно и зло высмеивавшие высокопоставленных лиц, принесли молодому стихотворцу много неприятностей. Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения начальства. Появилась возможность свести счеты со слишком независимым и вольнодумным юношей. Ему припомнили и все его прежние стихи, и дружбу с Баратынским, и якобы неуважительное обращение с преподавателями. Именно это последнее и послужило формальным предлогом для исключения Креницына из корпуса с разжалованием в солдаты и отправкой в отдаленный армейский полк.

Но то, что должно было сломить молодого поэта, в конечном счете оказалось для него немалой удачей. Отличавшийся либеральными взглядами, не чуждый литературных увлечений ротный командир и встреченные здесь Креницыным братья Муравьевы помогли ему сделать следующие шаги в поэзии. Именно к этим годам и относятся те немногочисленные публикации, которые удалось разыскать в «Сыне отечества», «Славянине» и «Русском инвалиде». На своеобразное и очень искреннее дарование Креницына живо откликается А.А. Бестужев, многие другие, но до публикации произведений дело чаще всего не доходит. Каждый раз на пути оказывается цензура, которую не устраивали произведения поэта. Репутация крамольного литератора все более прочно укреплялась за Креницыным, а почти каждое новое стихотворение ее подтверждало. Складывается своеобразная традиция: стихи Креницына расходятся в рукописях, переписываются, заучиваются наизусть.

Глубоко переживший восстание декабристов, отозвавшийся на него новыми, совершенно недопустимыми с точки зрения цензуры стихами, Креницын действительно не может вырваться из армии, которая рассматривается начальством как форма его заключения. Как только такая возможность появилась, Креницын не замедлил ею воспользоваться. В 1828 году он выходит в отставку и поселяется в крохотном сельце Миганеве тогдашнего Великолуцкого уезда. Как раз здесь и находилась могила его деда. Мишнево – Мишино – неточность, которая помешала найти к тому же действительно слишком маленькое сельцо на старых картах Псковской губернии.

В Мишневе не было ни богатства, ни размаха, ни даже самых простых удобств других псковских поместий семьи Креницыных. Трудно теперь точно сказать, что определило выбор поэта, но несомненно здесь сыграли роль и его личные вкусы, привычка к простоте, тяга к уединению и желание создать наиболее удобные условия для литературной деятельности. Правда, Креницын с этого времени не делает попыток печатать свои произведения. Все они остаются в его столе, читаются только друзьями, которым одним и было доступно Мишнево. «Мишневский затворник», как не без горечи называл себя Креницын, очень редко выезжает в столицу. К моменту этих выездов и относятся его встречи с Пушкиным. В Мишнево свозит Креницын семейную библиотеку, семейную коллекцию портретов и картин – причина, почему полотна Мины Колокольникова и Головачевского оказались именно здесь, в таком, казалось бы, не подходящем для портретной галереи месте.

Годы добровольного уединения не меняют внутренне Креницына. Он провожает в последний путь обожаемого им Пушкина, но и находит в себе достаточно душевных сил, чтобы тремя годами позже предпринять куда более далекое путешествие в Париж – присутствовать при встрече перевозившегося туда праха Наполеона. И это снова своеобразный жест политического протеста. В условиях возрождения французской монархии Бурбонов, последовавшей за ней Парижской коммуны Наполеон в представлении Креницына, как и многих людей его поколения, опять превращался в консула республики, противостоящего империи, и, во всяком случае, врага русского царизма. По возвращении из Парижа Креницын прожил еще долгих 25 лет, не расставаясь со своим любимым Мишневом. Здесь он и скончался в августе 1865 года, забытый как поэт читателями и все еще памятный цензуре, которая даже в некрологе не позволила привести полный текст его стихотворения, написанного на смерть Пушкина. …Вялый ветер сквозь острый запах бензина, горьковатой городской пыли изредка доносит привкус осыпающихся под московским июльским солнцем роз. Безлюдно в садике, поднявшемся на высоком белокаменном цоколе над одной из старинных улиц Москвы. Пусто в прохладных залах выходящего в него особняка, ставшего пушкинским музеем. Лето. Картины, гравюры, иллюстрации, книги, бытовые предметы – очень случайные: чей-то рабочий столик, чье-то бюро, чей-то чернильный прибор, а то и вовсе вышивка. По-своему это даже интересно, как мимоходом заглянуть в чужое, случайно не зашторенное окно.

Но только большая правда о пушкинской эпохе заключена не в бытовых мелочах, а в судьбе и творчестве таких, как Александр Креницын, которому пока еще не нашлось места в пушкинском музее. Пройдут годы, и – почем знать! – у входа в тихий особняк появятся слова, которыми от лица литераторов декабристского круга почтил память Пушкина Креницын:

        И как поэт, и гражданин
        Он был равно велик и славен!

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/128446/199368979.26/0_1c7b37_e0beb5f8_XXXL.png

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/46412/199368979.26/0_1c7b38_1fdf2d27_XXXL.png

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/49649/199368979.26/0_1c7b39_78bd2df1_XXXL.png

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/128446/199368979.26/0_1c7b3a_22e052cc_XXXL.png

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/50666/199368979.26/0_1c7b3b_9dc91236_XXXL.png


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » КРЕНИЦЫН 1-й Александр Николаевич.