ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе


Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе

Сообщений 31 страница 40 из 45

31

5

1842.

18-го мая 1842. Ст. Червленая.

I.

Отправляясь завтра в Амир-аджи-Юрт и далее, чтобы приступить к военным действиям, я почувствовал неодолимую потребность напомнить Вам о себе мой незабвенный Алексей Петрович. К тому же я обязан дать Вам отчет в возложенном на меня Вами поручении. Я просил флиг‹ель› адъют‹анта› Траскина отправить к Вам с возможною заботлитвостью двух лошадей из которых одна от меня, другая от Мусы Хасаева. Эта еще здесь и на днях отправится в Ставрополь. Лошади кажется хорошие и доброезжие. В продолжение лета они к Вам дойдут в Москву. А. Ф. Ребров обещал лошадь для Петра Николаевича, которая будет вместе с вашими доставлена.

Мое семейство поедет на все время моего отсутствия в Одессу, так что ставропольский мой дом на несколько месяцев опустеет.

Я все здоров и все по-прежнему к Вам неизменно привязан и душою предан.

Павел Граббе

32

6

1845

ответствовано 8 февраля 1846[33]

К.

Трудно и неловко после многолетнего молчания приняться за первое письмо. Но не могу и не хочу долее молчать, чтобы за неудовольствием не последовало и совершенное забвение, что быть может уже и случилось. Но в нашем взаимном отношении, Вашем – благодетеля, начальника редкого, потом могу ли сказать, почти друга, в моем – Вами в нежной молодости взысканного благодеяниями, ободрением, примером столь высокого образца, самым лестным сближением, тогда отеческим, потом дружеским. Для Вас это молчание незаметно и если вами замечено, то это новое доказательство Вашего снисхождения, для меня же оно тяготит меня как упрек, тяжело выговорить, почти как упрек в неблагодарности и неразумии, ибо кто может не дорожить перепиской с Ермоловым? Если сердитесь, то Вы сами строже этого ничего не выдумаете, но Вы уже не сердитесь – я знаю в Вашей душе уголок, мало кому известный, Вами тщательно от света скрываемый, в котором таится сокровище, всегда готовое доброты и нежного снисхождения для немногих, между которыми я занимал одно из первых мест в свое время. – Так ли Алексей Петрович? А это просто была лень, общая знакомая.

Но о чем может писать к Вам добровольный отшельник, зарывшийся в деревни в Малороссии, занятый почти исключительно обязанностями отца большого семейства, важными и утешительными для него, но без занимательности для всякого другого. Впрочем, счастье Ваше, что я пишу к Вам зимой, иначе не миновать бы Вам идиллического описания красивого местоположения, приятного моего приюта, теплого неба Малороссии, полного счастия, которое я почти догонял на этот раз верхом, в ежедневных скачках с моими старшими мальчиками чрез поля и долы. Все это продолжалось до самого декабря, и прекратилось внезапным нашествием зимы со всем ее причетом.

Мы остаемся и зиму в деревне, да и вообще не располагаем, я мог бы сказать, и не можем ее оставить без новых каких либо обстоятельств. Призыв на действительную службу нашел бы меня совершенно здоровым и столько же готовым, но чем я долее здесь остаюсь, тем менее он становится вероятным, ибо продолжительное отсутствие мое без сомнения толкуют не в мою пользу, если вообще не вовсе меня забыли. Но я не имею средств для поездок в Петербург, чтобы освежать себя в памяти, тем менее могу прожить там, даже в каком бы то ни было городе. Спешу прибавить, что в этом не могу обвинять никого кроме себя, ибо содержания мною получаемого при собственных, хотя небольших средствах, было бы достаточно везде, если бы я не был окружен большим семейством, восемь человек детей, с учителями и гувернанткой. Но во время болезни моей жены, пятеро уже были определены в казенные заведения самым милостивым образом и сходно с моим желанием. Остальных также готова была взять на свое попечение великодушная Императрица, а жену для излечения отправить с доктором за границу. Но, по ея выздоровлении, для сохранения детям матери, вовсе не постигающей возможности разлуки с ними, я собрал их опять всех около себя. От того только мне иногда трудно, но, зато, сколько утешения и отрады! Привычка к занятиям приятно наполняет все остальное от семейства время.

Вот Вам Алексей Петрович, кажется довольно полный отчет в моем положении, которого выгодные и слабые стороны Вы проникните одним взглядом. Покуда небо хранит здоровье в моей детской колонии как доселе, будьте, уверены, что мне хорошо.

Отзовитесь, хотя одним словом, на это первое послание всегда и всей душой преданного и признательного вам

Павла Граббе.

Мой адрес: в Прилуки Полтавской губ.

Хутор Тимчиха

Декабря 16-го 1845.

33

7

1846. Получен 21 Апреля[34]

L.

Хутор Тимчиха. 31-го марта 1846.

Недавно получил я Ваше письмо от 8-го прошедшего месяца, напомнившее мне приятнейшим образом все прежния, лучших лет моей жизни, Ваши письма, которые, по постоянным к Вам чувствам моим, никогда не должны были измениться.

В положении моем ничто не переменилось. Все та же тихая, занятая жизнь, ни для кого, кроме собственного семейства, и то мало полезная, но столько, однако, сколько от меня зависит. Относительно жизни служебной, Вы пишите точно, как будто от меня зависит выбор нового поля служения. Нет, любезный Алексей Петрович, я, кажется, сбит с большой дороги, побочных же никогда не знал и не знаю. Честолюбие мое, видно, никогда не было велико или было особенного роду, потому что ничтожество переношу с полным душевным спокойствием и терпением. Не сержусь даже, а смеюсь в случаях, где немногое, от времен моей деятельности, мне принадлежащее, другому присваивается. Например, Вы недавно могли прочесть в журналах обнародованное, будто новое учреждение о назначении капитала для вознаграждения линейных казаков за убитых, раненных и загнанных при преследовании горцев лошадей. Это все существует с 1840-го года. Я захватил тогда у возмутившихся чиркеевцев 50 т‹ысяч› баранов и вырученные за них деньги обратил на этот предмет, получив на то одобрение начальства. Капитал и положение мною составленное, без самомалейшего изменения, теперь выданы за новые. Но тогда о Кавказе не печатали. Многое тоже можно сказать о реляциях, в которых описаны новыми и недоступными разные пути и места, будто прежде неизвестные и не пройденные. В Анди и Мехальте по взятии Ахульго и покорении Черкея, были наши приставы, в последствии они возмутились.

Возвращаясь из Ахульго в 1839-м году чрез Гимры и осмотрев место сражения под начальством Алексей Александровича Вельяминова, с его собственным описанием в руках, я в официальном донесении упомянул, как знаменит этот подвиг и в заключении прибавил, что с этой стороны им початы горы.

Сердится было бы смешно, но смеяться можно всем неловким и с успехом, к сожалению незнакомым проделкам запоздавшего честолюбия. Впрочем, никто не сотрет медали за 1839-й год, разве истреблением носящих ее, в кровавых неудачах.

Мой девиз был:

да возвеличится Россия

и сгинут наши имена.

Этот девиз остался и теперь моим и останется, если бы случилось еще быть допущенным к общественной деятельности. Страх люблю в других, когда дарование честолюбиво, оно непрерывнее и долее тогда полезно Государю и отечеству. Но с дарованием или без него, честолюбие есть самый тревожный спутник жизни и враг душевного спокойствия. От него надобно лечиться как от тяжкого недуга.

Прочитав этот бессвязный отрывок исповеди отшельника, Вы, верно, вывели заключение, что он выжил из ума, выдохся и ни на что более не годен, разве нянчить детей, что я и делаю, да устраивать парники, сажаю деревья, хлопочу о разведении огромного огорода, плодового саду, увеличения и без того большого парка, постройке мостиков на искусственном ручье, удачно созданном из болота, расположении цветников, удобрение табачных плантаций и пр. – а тихие и занятые досуги кабинета! а домашний камин! Приведется ли мне еще посидеть с Вами пред Вашим камином, если Вы, при всегдашнем пренебрежении к удобствам жизни, не забыли устроить его в Вашем доме.

У нас уже веста и мои ежедневные скачки верхом с двумя старшими сыновьями начались опять с прежним удовольствием и с чувством не сломленной еще силы и полного здоровья. Порадуйте меня тем же и о себе.

Что опять затеяли неугомонные поляки! Из истории Польши можно извлечь все отрицательные правила, как не должны себя вести правительства и народы ни в периоды могущества, ни в несчастии.

Позвольте обнять себя преданному Вам

Павлу Граббе.

34

8

1841.

О.

С. Блотница 28-го февраля 1847.

Довольно, кажется, дал я Вам отдохнуть от однообразных писем деревенского жителя. Теперь начинаю бояться, чтобы скромный уголок, мною в Вашей всеобъемлющей памяти занимаемой, не достался другому лицу или предмету во владение – в таком случае эти строки должны служить мне вместо протеста. Эти приказные выражения дадут Вам быть может повод подозревать, что я от скуки в деревне занялся тяжбами, нет, кроме этой одной, Вашему решению подлежащей, я вовсе их не имел и не имею, что говорят, довольно редко в этом крае. Вам забавно должно показаться, что я даже ни во что не вхожу по управлению, в намерении при себе еще жену мою, мать такого большого семейства, приучить и приохотить без меня заниматься делами. Служба, или то, что еще и службы непреклонные, она, неотвратимая, могут каждую минуту оторвать меня, и тогда я, без опасения за будущность моего семейства, могу составить все (от этого всего голова не закружится) в руках если еще неискусных, то по крайней мере привычных. Жена двадцатью годами меня моложе.

Не Вы одни, я сам смеюсь этому странному вступлению письма, которым так, без доклада и без спроса ввожу Вас в среду моего семейства и даже в порядок хозяйства. Теперь уже делать нечего останемся в нем. И о чем ином может к вам писать житель хутора, в целую зиму никуда и ни к кому не выезжавший и почти никого кроме своих не видевший, и то и другое без малейшего сожаления, ибо выбора мало, чтобы не сказать, что его вовсе нет. За то, после ничем не заменимых всегда живых часов семейного шума, что в молчании кабинета перечитано, пересмотрено, перечувствовано, поверено, умирено, замечено, то стоит, конечно, впечатлений даже блестящих, но гораздо чаще пустых дней, в так называемом большом свете проводимых. Эти ощущения принадлежат не легкому письменному, но более строгому перу и не прозрачной почтовой бумаге. Из них составилась бы порядочная, если не по содержанию, то по толщине книга.

Не скоро наступит и для меня время оставить все это, чтобы везти старшего сына, оканчивающего свой пятнадцатый год, в неизбежный Петербург, для открытия юноше удобнейшей точки, с которой бы выпустить его на опасный бег, curse au clocher жизни. Мне предстоит разыгрывать роль отца, снискивающего для своего детища благосклонных взглядов чуждых судей, оценителей его познаний и способностей. Это напоминает мне любезного Льва Васильевича Давыдова в этой роли, в последнюю мою бытность в Петербурге. Я и соберусь с силами и решимостью быть таким уже несносным и неотступным, каким видел его. Это мой идеал. Никому не было спасения и проходу и прекрасный, добрый Государь Наследник не знал, как от него отделаться и, кажется, наступил его наставительным преследованиям. Великий князь Михаил Павлович отсутствию обязан был спасением от его гонений. Обнимите за меня, Алексей Петрович, этого врага, неутомимого отца, пусть он приедет посмеяться в свою очередь надо мною.

Ваше письмо от 16 декабря дошло до меня вечером в последний день протекшего года. Оно было для меня утешительным заключением одного из лучших годов моей жизни. В спутники остальных лет я избираю самые возвышенные впечатления и привязанности. Судите по этому как дороги для меня выражения вашего во мне участия и приязни.

Граббе.

35

9

1849

Опять огромный промежуток в переписке, в котором Алексей Петрович не потребует от меня оправдания; опять и затруднения с чего начать, что описать, что умолчать; и того и другого, особенно последнего, в восемь месяцев беспрерывной, иногда не безуспешной деятельности, набралось много. Начну с того, что ближе к сердцу, с изъявления моей глубокой признательности за отческие ласки сыну моему, в бытность его в Москве, Вами сказанные. Этот эпизод останется навсегда в его благодарной памяти и послужит к его умственному и душевному образованию, не смотря на его краткость.

Посольство в Константинополь было чрезвычайно приятно и столь же счастливо. В пятнадцать дней борьбы против влияния Англии, представителем которой я нашел там одного из упорнейших противников России, Стратфорда Каннинга, все было одолено. Надменность встречена была достоинством и гордостью. Слава Богу, есть за кого, за Россию, которой имел я честь быть там представителем. Дипломатическим тонкостям и мелочам противопоставлены были важность тогдашнего положения Европы, истинные пользы самой Англии, ненадежность ея расчетов в случае войны России с Турцией, опытом происшедшего и нынешним взаимным положением обеих империй до очевидности выставленная; даже личное уничижение, к скорому возрождению неискусного, хотя весьма опытного и умелого противника моего, все вместе послужило к вразумлению турков, до того уступивших увлечению и далеко зашедших. Устрашенные, они тем поспешнее дали согласие на все, и даже более чем здесь от меня требовано было. Личная благодарность в Варшаве за то изъявленная, была полная и лестная.

Скоро того я отправлен был в Венгрию. Русской Бог велик! война кончилась скоро и во время. Я последний оставил Венгрию. Переговоры с Коморном, по желанию императора Австрийского, князем Шварценбергом мне переданного, тайно или через меня и доведенные до желаемых условий, переданы для заключения Австрийцам. Самолюбие их удовлетворено и потому капитуляция нарушена не была, как это непростительно сделано ими было с прежними.

В Вене сделан был мне лестный прием. Там собрались к тому времени главные деятели в последних происшествиях: славной старик Радецкий, молодец Иеллашичь, Гайнау, заклятой враг наш, благородный Гесс. Со всеми я сблизился различно, с Иелашичем до приязни, Радецкими везде и на обедах, даже у Императора, не соглашался идти передо мною, и мы входили всегда рука в руку. Без сомнения желали этим приемом загладить неловкости и недоразумения, в продолжении войны в разных случаях возникшие и невыгодные впечатления оставившие. На третий день по сдаче Коморна Император, чрез флигель-адъютанта графа Солтыка прислал мне при обязательном рескрипте свой орден Леопольда 1-й степени.

Сам вижу, что заплашался. Надолго ли останусь здесь, не знаю. Теперь у меня здесь два сына, которые удерживают, но шестеро детей с матерью притягивают в Малороссийскую деревню. Полагаю зиму посвятить первым, остальное время другим, если не определено свыше иначе.

Душевно Ваш Павел Граббе

17-го ноября 1849. С. Петербург.

36

10

На днях вошел ко мне прекрасный отрок, мне не незнакомый, которого я не спрашивая кто он, бросился обнимать, так черты его лица пробудили во мне все, что наполнило и украсило лучшую половину моей жизни и отзывается лучшими чувствами на остальной. Это был Ваш сын Николай. Жаль что он так далеко будет от меня жить, а то бы мы составили одну семью, тезка его мой Кавалергард и паж Михаил, мой второй сын.

Что мне сказать Вам о себе? В домашнем быту все главнейшее хорошо, но тесновато, особливо при взрослых уже дочерях и сынке, вступающем в большой свет. По службе напомню Вам наш русский сарафан, теперь он опять под лавкой.

Политикой Вас пощажу. На Западе грозовые тучи сходятся, сошлись, но разразится ли? Апокалипсис Наполеона, на скале св. Елены диктованной, на Германии сбывается во многом.

Филипп пришел за письмом, не хочу его удерживать и должен признаться, что-то не в духе писать.

Когда удастся Вас, мой Алексей Петрович, обнять и на досуге поговорить!

Мой Николай просит меня изъявить Вам свою сыновнюю признательность вместе с моею.

Ваш Павел Граббе.

С.Петербург 7-го ноября 1850.

37

11

1851.

Давно порывался я писать к Вам, Алексей Петрович, но ожидал полного возвращения охоты к исполнению обязанностей жизни, едва не написал возвращения охоты жить. Не скажу, чтобы совершенно в этом успел, но самые близкие, семейные обязанности исполняю внимательно, душа грустит. Детей, кроме двух пажей, держу около себя, не решаясь еще представить их, не приготовив к тому. Одна из самых ободрительных моих надежд, это Ваш приезд, Ваша беседа, – осуществится ли она? Кабинет Ваш с камином готов, впрочем, Вы вступите сами в полное распоряжение домом на праве начальника-отца, каким Вы в таком совершенстве для меня были.

С сыновними чувствами обнимаю Вас.

П.Граббе

17-го ноября 1851 С.Петербург.

38

12

Несколько дней тому крошечный Пихельштейн навестил меня и привез сведения и добрые вести об Вас; они победили мою обычную лень писать, особливо здесь на даче. Он уверяет, что Вы не отказались еще от намерения приехать к нам и остановиться у Вашего адъютанта, постаревшего правда, но только не сердцем, родственно, горячо Вам преданном. И на даче и в городе, ожидает Вас комната. Все моли дети, большие и малые, обрадовались, услышав это.

Пихельштейн рассказал вам мой патриархальный образ жизни. Пока мне его прощают, что далее будет – не знаю. Я был на ученьях и маневрах с 16-го по 20-е этого месяца и поеду на предстоящие через пять дней, в которых имею назначение, а не просто зрителем.

Душевно преданный

Вам П.Граббе

Г. Павловск 24-го июля 1852.

39

13

Что могу в коротком письме высказать Вам из всего, что теснится и рвется из сердца и из головы, после непонятных происшествий в последнее время меня постигших и отчасти, конечно, Вам известных? Ясно для меня только одно, что мне, лишенному почти всех материальных вознаграждений за целую жизнь, не всегда без успеха службе посвященную, должно стараться скрыть остальные дни, мне еще предоставленные, где-нибудь в удалении от какого-то странного преследования, ничем неотвратимого. Я располагаю на днях съездить в майорат, недалеко от Ковно, где с привычного мне в таких делах неловкостию, устроить, как сумею более исправную, чем доселе, уплату очень скромного дохода, потом, возвратясь в Петербург, поднять мое семейство, четырех дочерей и малолетнего сына и уехать с ними в полтавскую деревню, откуда в установленное время просить увольнения от службы. Думаю, что поедем на Москву и тогда удастся отвести душу пред тем, кто украсил и ободрил мою молодость, и с участием выслушает на сказку похожую на быль первых лет моей старости. До тех счастливых минут, в которых Провидение, надеюсь, мне не откажет, обнимает Вас, покуда заочно, глубоко Вам преданный

П. Граббе 23-го апреля,

ночью 1853-го года.

С.Петербург

Письма Ваши я получил.

40

14

Завтра уезжаю с семейством окончательно в Ревель к новому моему назначению, после трехлетнего разными, и без писем Вам известными, переворотами здешнего моего пребывания. Все перенесено, благодаря Бога, и надеюсь так, как будто бы я действовал под Вашими глазами. В новом историческом периоде, в который вступила Россия, вызванной на служебную деятельность после долгого устранения, в важные дни, быть может мне предстоящие, не забуду, что мне должно оправдать счастие, Провидением мне посланное, в первые годы молодости быть Вашим первым сыном – Адъютантом, ибо Вы воспитывали меня как сына. Никто не выразит полнее чувств, которые не переставал и не перестану во всех положениях сохранять к Вам.

Будьте, Алексей Петрович, ради Бога и России здоровы, и дайте мне в свободную минуту признак Вашей обо мне памяти в Ревель.

Преданный душой, умом и сердцем.

Павел Граббе

25-го января

1855-го года

С.Петербург.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе