ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » Ю.Н. Тынянов. Пушкин и Кюхельбекер.


Ю.Н. Тынянов. Пушкин и Кюхельбекер.

Сообщений 11 страница 14 из 14

11

11
Между тем цитата из второй главы "Евгения Онегина", приведенная Туманским, не случайно затрагивает тему, одновременно и центральную для "романа в стихах", и жизненно занимавшую Пушкина во время писания, -- тему дружбы.
В 1848 г. (16 февраля) Плетнев писал Я. Гроту: * "В понедельник мы все трое были у Балабиных. Я прочел там 2-ю главу Онегина. Это подало мне повод рассказать, как мастерски в Ленском обрисовал Пушкин лицейского приятеля своего Кюхельбекера, Когда я рассказал о последнем несколько характеристических анекдотов, Варвара Осиповна сожалела, что я не составляю записок моей жизни". Плетнев был общим приятелем Пушкина и Кюхельбекера -- и к его категорическому показанию, сделанному без всяких оговорок, следует отнестись внимательно. Я уже имел случай указать на то, что в черновой первоначальной обрисовке Ленского есть черты Кюхельбекера, 35 что в "стихи Ленского" перед дуэлью вошла пародия на некоторые строки из послания Кюхельбекера по поводу "Кавказского пленника". На основе новых материалов утверждение Плетнева представляется гораздо шире и глубже.
* Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. III. СПб., 1896, стр. 384.
       
В Ленском, "Поэте" по пушкинскому плану-оглавлению "Онегина", была воплощена трактовка поэта, которую проповедовал Кюхельбекер, -- высокого поэта; выяснено отношение к ней; сюда вошли некоторые реальные черты Кюхельбекера и, наконец, -- реальные отношения Пушкина и Кюхельбекера, особенно ясно и остро во время писания 2-й главы поставившие вопрос о дружбе, помогли развитию сюжета "свободного романа", еще неясного для самого Пушкина.
Портретность черновых набросков VI строфы второй главы очевидна:
1. Питомец Канта и поэт.
2. Крикун, мятежник и поэт.
3. Крикун, мечтатель и поэт.
1. Он из Германии свободной
Привез презренье суеты
Славолюбивые мечты,
Дух пылкий, прямо благородный
2. Дух пылкий u немного странный
3. Ученость, вид немного странный
"Свободною" могла назваться именно Германия 1820 г. -- года убийства Коцебу и казни Занда, -- года поездки Кюхельбекера. Мы знаем, как жадно интересовался Пушкин Кюхельбекером, вернувшимся в 1821 г. из путешествия.
Портретность затушевана затем в отношении наружности; Ленский
Красавец в полном цвете лет;
Но и в окончательной редакции первой строфы сохранилось достаточно реальных черт:
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь...
"Довольно странный и пылкий дух" Ленского мотивирует в романе внезапную дуэль, к которой вернемся ниже.
В строфе VIII дается краткий перечень тем высокой поэзии, занимавших Ленского и Кюхельбекера до 1823 г., "пересказ" высокой элегии:
Он верил, что душа родная Соединиться с ним должна; Что, безоградно изнывая, Его вседневно ждет она;
Здесь и лицейское чтение Шиллера (таково знаменитое стихотворение Шиллера "Das Geheimniss der Reminiscenz. An Laura" *) и отчасти собственное поэтическое творчество Кюхельбекера. Перечисление конкретных стихотворений Ленского в строфе X -- это как бы оглавление рукописного сборника стихотворений Кюхельбекера, которые были известны Пушкину (позднее сборник хранился у Пушкина).
* "Тайна воспоминаний. Лауре". Ф. Шиллер. Сочинения, т. I. M., 1955, стр. 120--128. -- Прим. ред.
       
...Как сон младенца, как луна
...Он пел разлуку и печаль
...Он пел те дальние страны.
Ср. стихотворение Кюхельбекера "Возраст счастья" ("Краток, но мирен и тих младенческий сладостный возраст", напечатано в "Соревнователе просвещения и благотворения *, 1820, N 3); "Разлука" ("Длань своенравной судьбы простерта над всею вселенной"); "дальние страны" воспеты в стихотворениях: "К друзьям на Рейне", 36 "Ницца", "Массилия".
Даже стих:
Он пел поблеклый жизни цвет,
встречающееся у Кюхельбекера в ранних элегиях выражение:
Цвет моей жизни не вянь...
...Отцвели мои цветы... и т. д.
Дальнейшая тема Ленского -- "друзья":
...Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника...
Тема дружбы поэтов -- основная, как мы видели, в творчестве Кюхельбекера. Тема "враги и клеветники" -- ясно определилась в его творчестве в 1820 г. Таково стихотворение "Поэты" -- послание Пушкину, Дельвигу и Баратынскому ("Соревнователь просвещения и благотворения", 1820, N 4), таковы же стихотворения, непосредственно примыкающие к ному: "Жребий поэта", "Проклятие". Ср. "Поэты":
О, Дельвиг, Дельвиг! что награда
И дел высоких и стихов?
Таланту что ? где отрада
Среди злодеев и глупцов?
Стадами смертных зависть правит;
Посредственность при ней стоит
И тяжкою пятою давит
Младых избранников Харит.
Таков конец стихотворения:
О, Дельвиг! Дельвиг! что гоненья?
Бессмертие равно удел
И смелых, вдохновенных дел
И сладостного песнопенья!
Так! не умрет и наш союз.
Свободный, радостный и гордый.
И в счастьи и в несчастья твердый,
Союз любимцев вечных муз!
...И ты, -- наш юный корифей. --
Певец любви, певец Руслана!
Что для тебя шипенье змей,
Что крик и Филина и Врана? --
Самое выражение: "сосуд клеветника" -- высокий "библеизм", свойственный лексике Кюхельбекера; ср. например:
О! страшно быть сосудом бренным,
Пророком радостных богов!
Жребий поэта
Выражение "принять оковы" вводит еще одну характерную, и при этом резко индивидуальную, черту лирики Кюхельбекера; с 1820 г. тема обреченности, воспевание "ссылки и изгнания" входит в его лирику.
Таково послание "К друзьям на Рейне", времени, его путешествия (1820):
Да паду же за свободу,
За любовь души моей,
Жертва славному народу,
Гордость плачущих друзей.
Ср. "Пророчество" ("Глагол Господень был ко мне" -- 1822 г.; стихотворение, посланное Дельвигом Пушкину в Кишинев):
А я и в ссылке и в темнице
Глагол господень возвещу!
Конец строфы VIII главы II "Евгения Онегина" n первоначальном наброске -- более определенном -- подчеркивал гражданское направление высокой поэзии:
Что жизнь их -- лучший неба дар --
И мыслей неподкупный жар,
И Гений власти над умами,
Добру людей посвящены
И славе доблестью равны. 37
В окончательном виде это место выдержано в абстрактных тонах:
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит,
И мир блаженством одарит.
Этот сугубо неясный период становится понятным, если сопоставить с ним миф о происхождении поэтов -- в стихотворении Кюхельбекера "Поэты". Человек был счастлив и бессмертен, но его погубил "мгновенный призрак наслажденья":
И человек его узрел
И в призрак суетный влюбился;
Бессмертный вдруг отяжелел.
Забыл свой сладостный удел
И смертным на землю спустился;
И ныне рвется он, бежит
И наслажденья вечно жаждет,
И в наслажденьи вечно страждет
И в пресыщении грустит!
Смягченный его скорбью Кронион создает из духов поэтов и посылает их на землю:
Да внемлет в страхе все творенье:
Реку -- судеб определенье,
Непременяемый закон!
В страстях и радостях минутных
Для неба умер человек,
И будет дух его вовек
Раб персти, раб желаний мутных
И только есть ему одно
От жадной гибели спасенье,
И вам во власть оно дано:
Так захотело провиденье!
Когда избранники из вас,
С бессмертным счастьем разлучась,
Оставят жребий свой высокий.
Слетят на смертных шар далекий
И, в тело смертных облачась,
Напомнят братьям об отчизне,
Им путь укажут к новой жизни:
Тогда с прекрасным примирен,
Род смертных будет искуплен.
Это до конца объясняет приведенные выше "темные" стихи Пушкина:
...избранные судьбами
Людей священные друзья
...их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.
Следует заметить, что в издании 1826 г. Пушкин опустил в строфе именно последние пять стихов, в которых наиболее ясно сказывался намек на стихи Кюхельбекера. Становится понятным и противопоставление Ленскому (в черновых набросках) "певцов слепого наслажденья", рожденных для "славы женской" и "ветреной младости".
"Поэты" Кюхельбекера
...веселии не бегут,
Но, верны чистым вдохновеньям,
Ничтожным, быстрым наслажденьям
Они возвышенность дают.
Цари святого песнопенья!
В объятьях даже заблужденья
Не забывали строгих дев.
Сравнить с Ленским (строфа IX):
...муз возвышенных искусства
Счастливец, он ее постыдил:
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства...
В свете отношений к Кюхельбекеру неожиданный смысл приобретает строфа XVI, посвященная спорам Онегина и Ленского:
Меж ими все рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь, в свою чреду
Все подвергалось их суду.
Эти стихи воспринимались как пересчет безразличных, любых по содержанию тем; отдельные выражения не подвергались анализу, и смысл предметов, рождавших спор между Онегиным и Ленским, поглощался всегда подчеркивавшимся в чтении интонационным ходом строфы, обозначавшим в сущности: "и то, и се".
Между тем все это -- конкретные темы "споров" и "размышлений" Кюхельбекера и Пушкина в лицее.
"Племен минувших договоры" -- это чтение Руссо, его "Общественный договор", "Contrat social"; сущность этого произведения, оказавшего такое влияние на французскую революцию, -- в утверждении возникновения общественного союза путем свободного соглашения, находящего свое выражение в договоре (pacte social); верховная власть принадлежит народу; она выражается в законодательной власти; исполнительная власть лишь применяет закон. Нарушение этого принципа ведет к тирании и нарушает общественный договор. Кюхельбекер в лицее является, как мы видели, учеником Руссо и Вейсса. Нет нужды думать, что он читал именно трактат Руссо "Du contrat social ou Principes du droit politique" (1762) *; возможно, что чтение в лицее ограничилось одним "Эмилем", который был его настольной книгой и последняя, пятая, часть которого во втором разделе -- "Des voyages" -- посвящена изложению "Общественного договора".
* "Общественный договор или о принципах государственного (публичного) права".
       
"Плоды наук" -- это знаменитое рассуждение Руссо на тему Дижонской академии: способствовало ли развитие наук и искусств улучшению нравов: "Si le rйtablissement des sciences et des arts a contribuй а йpurer les moeurs".
"Добро и зло" -- в устах ученика Руссо и Вейсса Кюхельбекера имеют тоже совершенно специфический характер.
В "Словаре" Кюхельбекера находим:
"Добродетели. Самые высокие добродетели отрицательны. -- Руссо.
Добродетель. Находить удовольствие в произведении добра есть награда за произведение добра и награда сия не прежде приобретается, как по заслуге. Нет ничего любезнее добродетели, но должно наслаждаться ею, чтобы в самом деле найти ее таковою. -- Если желаешь обнять ее, она сначала принимает на себя, подобно баснословному Прометею, тысячу видов, приводящих в ужас и наконец является в своем собственном только тем, которые не выпускают ее из рук. -- Руссо.
Добродетельный человек. Если бы душа человеческая осталась свободною и чистою (то есть не соединенною с телом), можно ли бы вменить ей в достоинство, когда бы она любила царствующий порядок и следовала бы ему? Человек был бы счастлив: но к его счастию недоставало бы высшей степени блаженства: слава добродетели и внутреннее одобрение его совести; он был бы подобен Ангелам и без сомнения добр[ый] чел[овек] займет высшую ступень, чем они. -- Руссо.
Доброта. Доброта и великость синонимы. -- Ричардсон из Гранд[иссона].
Злодеяния и преступления. Есть злодеяния, которые не суть преступления, и преступления, которые не суть злодеяния. -- Вейсс.
Злодей (величайший). Вор обыкновенно лишает меня одного только излишка, без коего могу обойтись, или вещи, необходимой только на минуту; по большей части собственная нужда заставляет его красть, опасность сопутствует ему: он сверх того не имеет тех благородных чувствований, которые бы должно вселять хорошее воспитание. Убийца отнимает у меня одну только жизнь, к коей во многих случаях должно бы быть равнодушным по причине равновесия зла и добра, встречающихся в ней; он причиняет боль мгновенную и лишает общество одного только члена. Но преступный правитель, который принимает за правило угнетение и жестокость; который похищает у своих сограждан спокойствие, свободу, продовольствие, просвещение и самые добродетели; который всем жертвует своекорыстно; который, имея изобилие во всех потребностях, допускает подкупить себя, чтоб удовлетворить своему тщеславию; который продает свои дарования, свое влияние, свой голос несправедливости или даже врагу отечества; старается отнять у целого народа первые права человека, первые наслаждения жизни и недовольный порабощением настоящего поколения, кует цепи для племени еще нерожденных, -- отцеубийца святой в сравнении с этим человеком! Однако ж подобные чувствования не так редки, их многие почитают за самые естественные. -- Вейсс.
Зло. Боль телесная, кажется, служит к тому, чтоб удалить человека от того, что ему вредно; без нравственного зла не могла бы существовать добродетель. Она по большей части состоит в пожертвовании самим собою для пользы других; но в рассуждении кого могли бы мы быть добродетельны, если бы все наслаждались возможным счастием? -- Вейсс".
Приведенного из лицейского "Словаря" материала, думается, достаточно для того, чтобы уяснить, что и "добро" и "зло" были вовсе не абстрактными или безразличными моральными формулами в этом пересчете споров и размышлений Онегина и Ленского, начинающемся "Общественным договором".
Общая формула Вейсса, которою начинается глава "О добродетели": "Добро может быть то, что споспешествует к общему благополучию... Зло есть то, что вредит общему благу". *
Добро и зло -- в лицейских "спорах" и "размышлениях" Пушкина и Кюхельбекера, легших в основу второй главы, -- слова гражданского, точнее -- якобинского смысла и значения.
Тот же смысл имеет и еще один стих "пересчета":
И предрассудки вековые.
Кроме трех выписок в "Словаре" на слово "Предрассудок" (из Вейсса, Скотт-Валит, Ф. Глинки), в книге Вейсса находим главу "О предрассудках" **:
* Вейсс. Основания или существенные правила философии, политики и нравственности. Пер. с франц. (А. Струговщикова). Ч. 1. СПб., 1807. стр. 35.
** Там же, стр. 43--50.
       
"Сколько странных обычаев, нелепых мнений или отвратительных гнусностей и бесчеловечий в прежних веках постановлены были законами и одобряемы народами" (стр. 44). Далее перечисляются: идолопоклонство, жертвоприношения, гонения за веру в новейшей истории: "Мы трепещем от ужаса, слыша как Каннибалы, отмщевая пленным своим неприятелям наижесточайшим образом, по неслыханным над ними мучениям, превращают тела их себе в пищу, -- но мы бесчеловечные, разве забыли, что история наша, проклятия достойная, изобилует всеми сими мерзостями, потому что просвещение наше и побудительные к тому причины соделывают нас еще виновнее" (стр. 45).
Таким образом, "предрассудки вековые" -- это религиозные суеверия. Если вспомнить, какое политическое значение имела в десятилетие 1815--1825 гг. борьба между разными мистическими кликами при дворе, -- стих получает не только автобиографический смысл, являясь отражением лицейских "споров ? размышлений", но и конкретный во время написания II главы "Евгения Онегина" политический оттенок.
Стиху:
...гроба тайны роковые
соответствуют такие записи "Словаря", как "Смерть", "Бессмертие", "Внезапная смерть", "Жизнь" (Стерн) и т. д.
Любопытно, что абстрактная пара -- "Судьба и жизнь" -- заменили собою в этом пересчете, в строфе XVI, конкретную, но нецензурную формулу черновика: "Царей судьба":
И предрассудки вековые, И тайны гроба роковые, Царей судьба -- в свою чреду Все подвергалось их суду. 38
Сравнить хотя бы такие статьи "Словаря", как: "Александр Благословенный", "Александр тиран Фереской", "Наружные знаки царской власти"; "Филипп I король Испанский", "Филипп II и Карл V", "Вильгельм I принц Оранский".
В XVII строфе -- страсти:
Но чаще занимали страсти Умы пустынников моих...
Это тоже отголосок реальных лицейских "споров и размышлений".
Ср. в "Словаре" статью "Страсти":
"Нет ни одной страсти без примеси другой: царствующая переплетается с множеством второстепенных". Вейсс.
"Самые опасные страсти для молодости -- упрямство и леность, для юношества -- любовь и тщеславие, для зрелого возраста -- честолюбие и мстительность, для старости -- скупость и себялюбие. Благороднейшая страсть для всех возрастов -- сострадание". Вейсс.
Это -- конец обширной статьи Вейсса "О страстях". Приводим главные ее положения:
"Токмо шесть главных побудительных причин возбуждают страсти простого народа: страх, ненависть, своевольствие, скупость, чувственность и фанатизм: редко высшие сих побуждений им управляют. -- Большая часть великих перемен относится к сим главным причинам, всегда украшаемым благовидными предлогами набожности, любви к отечеству или к славе. -- Но приведя чернь в движение, средства к управлению оной подлежат большим затруднениям; ибо ежели легко в ней возбуждать страсти, то весьма трудно ею руководствовать, особливо же соделывать ее намерения и предприятия постоянными". *
* Там же, стр. 116--117.
       
"Токмо в терзаниях беспокойного сердца, в отражении противоборствующих страстей, в стремлении пылкого характера или в ужасах меланхолии душа разверзается или, так сказать, исторгается из своего недра, разрушает все узы предрассудков и примера и, возникая превыше обыкновенной сферы, парит над оною, пролагая себе новые пути. -- Каждый герой был сначала энтузиастом или несчастливым; но мудрый нечувствительно соединяет преимущества обоих сих характеров, и те же самые знания. коими одолжены мы волнению страстей, служат ему впоследствии к порабощению оных и к доставлению себе того спокойствия, которым хладнокровный человек без старания наслаждается.
Сие самое исступление воспламеняло рвением Регула, Деция и Винкельрида принесть себя в жертву отечеству. Оно составляет свойство великих душ, коих малодушные энтузиастами называют. .." *
"...Трудно обуздать те страсти, коих источник зависит от устроения тела человеческого, как, например, любовь, приводящую кровь в волнение и затмевающую рассудок; или леность, ослабляющая все пружины деятельности". **
* Вейсс. Основания или существенные правила философии, политики и нравственности, стр. 120--121.
** Там же, стр. 123.
       
В статье о страстях прославлен, таким образом, энтузиазм и "сильные страсти". Если вспомнить, что Кюхельбекер в теории высокой поэзии -- вслед за Лонгином и Батте -- объявляет энтузиазм, восторг главной действующей творческой силой поэзии, станут ясны точки соприкосновения литературной теории Грибоедова и Кюхельбекера 20-х годов с "гражданскою" теорией. Вызывало ли на размышления и споры описание "общих страстей" или характеристика "частных страстей" (любви, лености), апология страстей у Вейсса, разумеется, запомнилась Пушкину.
Между тем конец XVI строфы посвящен литературным спорам Ленского и Онегина:
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем,
Отрывки северных поэм,
И снисходительный Евгений,
Хоть их не много понимал,
Прилежно юноше внимал.
Что такое "северные поэмы", которых не понимал Онегин?
Ответ мы найдем опять-таки в лицейских спорах об эпосе; вспомним, что еще в лицее Кюхельбекер изучает особо внимательно Камоэнса, Мильтона (по учебникам), Мессиаду в оригинале, что у него есть следы знакомства с Шапеленом и раннего изучения Шихматова.
Один из первых эпических опытов, написанных в легком роде conte -- "Бову" 1815 г., Пушкин начинает с полемического вступления, направленного именно против старых эпиков и против попыток их воскрешения:
Часто, часто я беседовал
С болтуном страны Эллинския,
И не смел осиплым голосом
С Шапеленом и с Рифматовым
Воспевать героев севера.
Несравненного Виргилия
Я читал и перечитывал,
Не стараясь подражать ему
В нежных чувствах и гармонии.
Разбирал я немца Клопштока
И не мог понять премудрого;
Не хотел я воспевать, как он;
Я хочу, чтоб меня поняли
Все, от мала до великого.
За Мильтоном и Камоэнсом
Опасался я без крыл парить:
Не дерзал в стихах бессмысленных
Херувимов жарить пушками... И т. д.
Верный взглядам Буало, Вольтера и Лагарпа на "высокие, но варварские" поэмы, Пушкин уже в лицее выработал основную номенклатуру и основные возражения против старых эпиков; северные поэмы -- это поэмы, в которых воспеваются северные герои, поэмы Шапелена, Шихматова ("La pucelle", "Петр Великий"); а затем -- поэмы северных поэтов -- эпос Мильтона, Клопштока. Обвинение в "бессмысленности", непонятности, в недоступности языка высокого эпоса остались те же.
И здесь Ленский в поэме ведет беседы с Онегиным на острые темы бесед Кюхельбекера с Пушкиным.
После IX строфы следовали четыре строфы, посвященные "певцам слепого наслажденья". Быть может, они вычеркнуты, потому что и противоположное направление представлено в темах того же жанра -- элегии. Элегические темы Ленского (за исключением темы "священных друзей") тоже не таковы, чтобы на них склонил свой взгляд
...праведник изнеможденный,
На казнь неправдой осужденный... 39
Но это объясняется тем, что в 1823 г. для Пушкина еще был жив облик Кюхельбекера-элегика; еще только шел разговор о новом "грибоедовском" направлении поэзии, казавшемся старым друзьям скоропреходящим увлечением. Разговор шел не о враждебных жанрах -- они еще не выяснились, -- а о самом направлении поэзии. Ленский -- элегик и остается им на всем протяжении поэмы. В IV главе он даже дает повод к прямой защите элегия, прямой полемике против статьи Кюхельбекера 1824 г. "О направлении поэзии" (строфы XXXII--XXXIII):
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий...
В следующей строфе XXXIV, впрочем, иронически указывается:
Поклонник славы и свободы, В волненьи бурных дум своих, Владимир и писал бы оды, Да Ольга не читала их.
Мне приходилось отмечать, 40 что в "стихах Ленского" нашло пародическое отражение несколько явлений одного круга, что здесь и воспоминание о двух стихах Рылеева ("Богдан Хмельницкий"), особо запомнившихся ему:
Куда лишь в полдень проникал,
Скользя по водам, луч денницы 41
(сравнить:
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;),
что припомнилось здесь и послание Кюхельбекера по поводу "Кавказского пленника":
И не далек быть может час,
Когда при черном входе гроба
Иссякнет нашей жизни ключ,
Когда погаснет свет денницы,
Крылатый бледный блеск зарницы,
В осеннем небе хладный луч.
Кстати, это послание, полученное Пушкиным во время написания I главы, при всей иронии адресата отразилось еще и на строфе XLV главы I "Евгения Онегина":
Страстей игру мы знали оба; Томила жизнь обоих нас; В обоих сердца жар угас; Обоих ожидала злоба Слепой Фортуны и людей.
Сравнить "Послание" Кюхельбекера, обращение к Пушкину: Одной постигнуты судьбою, Мы оба бросили тот свет Где мы равно терзались оба, Где клевета, любовь и злоба Разлучили обоих нас...
Есть общее со "стихами Ленского" также и в стихотворении Кюхельбекера "Пробуждение" ("Соревнователь просвещения и благотворения", 1820, N 2, стр. 197):
...Что несешь мне, день грядущий?
Отцвели мои цветы;
Слышу голое вас зовущий,
Вас, души моей мечты!
...Но не ты ль, любовь святая,
Мне хранителем дана!
Так лети ж, мечта златая,
Увядай, моя весна!

12

12
В Ленском не только затронут круг литературных вопросов. В чертах геpоя, в главном сюжетном пункте, катастрофе -- дуэли -- можно проследить конкретные черты: а главное -- в романе отчетливо указан путь, по которому должен был пойти высокий поэт. Из конкретных черт можно указать фразу Ленского:
-- Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг...
В ряде ранних стихотворений Кюхельбекера ("К домоседу", "Как счастлив ты, мой юный, милый друг" 42 и др.) -- нападки на "свет" и противопоставление ему тихого сельского уединения. Такова и обширная выписка из Вейсса в "Словаре" -- "Картина многих семейств большого света".
Сюжетная катастрофа -- дуэль, -- как известно. вызвала упреки современной критики в немотивированности; ср. "Московский вестник": "Вызов Ленского называют несообразностью. Il n'est pas du tout motivй, * все кричат в один голос. Взбалмошный Онегин, на месте Ленского, мог вызвать своего противника на дуэль, а Ленский -- никак" ("Московский вестник", 1828, ч. VII, N 4). То же -- во враждебной критике "Атенея". 43
Таким образом, характеристика Ленского:
Дух пылкий и довольно странный и его обидчивость в начале III главы оказались недостаточно сильными мотивировками внезапной дуэли.
По-видимому, ее мотивировали портретные черты прототипа, оставшиеся вне поэмы.
Первым, указавшим на портретность дуэли Онегина и Ленского, был Л. Поливанов: "Вспыльчивость Кюхельбекера, который и в лицее порою выходил из себя от товарищеских шуток над ним, не чужда и Ленскому... К довершению сходства -- самому Пушкину суждено было драться на дуэли с этим другом своего детства -- и первый вызвал Кюхельбекер". ** * Он ничем не обоснован (франц.).
** А. С. Пушкин. Соч., изд. Л. Поливановым, т. IV, стр. 47. Московский вестник.

Вспыльчивость, обидчивость и "бреттерство" Кюхельбекера были анекдотическими.
Дуэль по недостаточным причинам, "из вздора" прочно ассоциировалась в период до ссылки Пушкина с именем Кюхельбекера. По рассказу Ольги Сергеевны Павлищевой, Корф, вызванный Пушкиным за то, что побил его камердинера, ответил ему: "Je n'accepte pas votre dйfi pour une bagatelle semblable, non par ce que vous кtes Pouchkine, mais par ce que je ne suis pas Kuchelbecker". *
Есть еще более показательное свидетельство того же Павлищева: "Обидчивость Кюхельбекера порой, в самом деле, была невыносима... Так, например, рассердился он на мою мать за то, что она на танцевальном вечере у Трубецких выбрала в котильон не его, а Дельвига; в другой же раз на приятельской пирушке у П. А. Катенина Кюхельбекер тоже вломился в амбицию против хозяина, когда Катенин, без всякой задней мысли, налил ему бокал не первому, а четвертому или пятому из гостей". ** Случай с сестрой Пушкину был, без всякого сомнения, известен -- а он почти сполна совпадает с причиною дуэли Онегина и Ленского в романе. Если вспомнить, что писание II главы (первое появление Ленского) совпало с ссорой между Пушкиным и Кюхельбекером, которая должна была обновить память о старой дуэли, станет ясно, что
...приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам, в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой
(гл. VI, строфа XXXIV)
* "Я не принимаю вашего вызова из-за подобного пустяка не потому, что вы Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер" (франц.). Л. Павлищев. Из семейной хроники. Воспоминания об А. С. Пушкине. М., 1890, стр. 33.
** Л. Павлищев. Из семейной хроники. Воспоминания об А. С. Пушкине, стр. 32.
       
-- имеет прототипом Кюхельбекера, в гораздо более близкого портретной степени, чем это можно сказать, например, по поводу прототипности для Зарецкого Федора Толстого (прототипность же Толстого для Зарецкого засвидетельствована самим Пушкиным). 44 Любопытно, что дуэль Ленского обросла в романе воспоминаниями лицейского периода и даже воспоминаниями о лицейских друзьях; так, Ленский читает свои предсмертные стихи
...вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.
К XXXIV строфе VI главы сохранились черновые наброски двух строф, причем центральный эпизод относится к войне 1812 --1814 гг., т. е. опять-таки к лицейским годам:
В сражены] [смелым] быть похвально, Но кто не смел в наш храбрый век? Всё дерзко бьется, лжет нахально; Герой, будь прежде человек. Чувствительность бывала в моде И в нашей северной природе. Когда горящая картечь Главу сорвет у друга с плеч, Плачь, воин, не стыдись, плачь вольно...
И т. д.
       *
Но плакать и без раны можно
О друге, если был он мил.
Нас не дразнил неосторожно
И нашим прихотям служил.
Но если жница роковая.
Окровавленная, слепая,
В огне, в дыму -- в глазах отца
Сразит залетного птенца!
О страх, о горькое мгновенье,
О... когда твой сын
Упал, сражен, и ты один.
[Забыл ты славу] и сраженье
И предал славе ты чужой
Успех, ободренный тобой. *45
* А. С. Пушкин. Евгений Онегин. Соч., под ред. В. В. Томашевского, т. IV. ГИХЛ, 1932, стр. 287, 288.
       
Сын, погибающий в виду отца, -- это конечно сын П. А. Строганова, знаменитого "русского якобинца". 23 февраля 1814 г., командуя дивизией и участвуя в битве под Креоном, он получил известие о гибели единственного сына Александра, которому ядром оторвало голову, и сдал команду. Отличился при этом враг Пушкина граф Воронцов, которому всецело приписывали "славу Краона".
Таким образом, предлагаю читать конец строфы:
О страх, о горькое мгновенье,
О [Строганов], когда твой сын
Упал, сражен, и ты один...
И т. д.
П. А. Строганов умер 10 июня 1817 г. -- назавтра после окончания Пушкиным и Кюхельбекером лицея, и его похороны могли запомниться Пушкину. Так лицейские воспоминания окружают дуэль Онегина и Ленского.
Путь высокого поэта вел к деятельности литератора-декабриста; а этот путь -- к победе или поражению. Поражение могло быть открытым -- ссылкой, казнью; могло быть глухим -- сельским уединением "охладевших".
Таков смысл строф XXXVII--XXXIX главы шестой ("Быть может, он для блага мира" и т. д.). В 1827 г., когда эти строфы писались, были уже ясны оба эти выхода. Такова неполная XXXVIII строфа, не вошедшая в текст поэмы:
Исполни жизнь свою отравой,
Не сделав многого добра.
Увы, он мог бессмертной славой
Газет наполнить нумера.
Уча людей, мороча братий,
При громе плесков иль проклятий
Он совершить мог грозный путь,
Дабы в последний раз дохнуть
В виду торжественных трофеев,
Как наш Кутузов иль Нельсон,
Иль в ссылке, как Наполеон.
Иль быть повешен как Рылеев. 46
Это -- вовсе не безразличные, абстрактные возможности, открывавшиеся перед "поэтом вообще", -- это сугубо конкретный разговор о высоком поэте, о политической журналистике, о политической деятельности, которая могла бы ему предстоять в случае победы декабрьского движения.
Имя Кутузова как триумфатора подсказано материалом предшествующих строф (1812 г.) и влечет за собою нейтральные "военные" имена Нельсона и Наполеона, нимало не затемняющие смысла строфы о грозном пути, который могли бы совершить поэты, подобные Ленскому, в случае победы декабристов.

13

13
10 февраля 1832 г. Кюхельбекер писал из крепости своим племянницам Глинкам: "Я вчера было хотел с вами говорить об Онегине; но теперь вспомнил, что вы, вероятно, его не читали, да и не скоро прочтете, потому что этот роман в стихах не из тех книг, которые
Мать дочери велит читать.
Для тетушки вашей замечу, что совершенное разочарование, господствующее в последней главе, наводит грусть; но для лицейского товарища автора многих таких намек * в этой главе, которые говорят сердцу, и по сему в моих глазах они ничуть не из худших; а впрочем, это суждение не беспристрастно, суждение более человека, нежели литератора, и посему не может иметь веса для посторонних". **
* Кюхельбекер употреблял старое слово: намёка.
** Более подробно Кюхельбекер написал о последней главе "Евгения Онегина" через два дня в своем дневнике. См. "Дневник В. К. Кюхельбекера", под ред. В. Н. Орлова и С. И. Хмельницкого, Л., "Прибой", 1929, стр. 42--44.
       
"Намеки" эти -- первые строфы о лицее, а в последней строфе стих:
Иных уж нет, а те далече,
адресованный Пущину и с ним Кюхельбекеру; быть может, что также начало XII строфы:
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом
Иль сатаническим уродом,
Иль даже демоном моим...
Характерно, что и здесь соседство "демона" вызвало недовольство Кюхельбекера: "В 12-й (строфе) стих:
Иль даже демоном моим...
такой, без которого можно было бы обойтись" ("Дневник", стр. 42).
Имя, обыкновенно читающееся до сих пор в XIV строфе -- "Шишков":
Она казалась верный снимок
Du comme il faut ... (Шишков, прости,
Не знаю, как перевести),
-- есть домысел позднейшей редактуры: и в издании "последней главы" 1832 г., и в отдельных прижизненных изданиях романа 1833 и 1837 гг., и в посмертном издании сочинений Пушкина 1838 г. (т. 1), и, наконец, в издании Анненкова стихи печатаются:
*** прости, Кюхельбекер прочел в стихах намек на себя: "Появление Тани живо, да нападки на *** не слишком кстати. Мне бы этого и не следовало, быть может, говорить, потому что очень хорошо узнаю самого себя под гиероглифом трех звездочек, но скажу стихом Пушкина же
Мне истина всего дороже"
"Дневник", стр. 12--13.
Расшифровка "Шишков", принятая до сих пор, довольно сомнительна; расшифровка Кюхельбекера:
...Вильгельм, прости, Не знаю, как перевести,
помимо того, что она является свидетельством современника, имеет за себя еще и те основания, что одной из особенностей эпистолярного стиля Кюхельбекера, которая обращала на себя внимание друзей и в которой он охотно признавался, была привычка пересыпать свои письма "французскими словечками и фразами". Об этом имеются его неоднократные признания; ср. просьбу Туманского в приведенном выше общем письме его и Пушкина "не приправлять писем своих французскими фразами". Ср. также письмо Кюхельбекера к Пушкину от 20 октября 1830 г. из Динабургской крепости: "Ты видишь, мой друг, я не отстал от моей милой привычки приправлять мои православные письма французскими фразами". * Ирония обращения понятна: теоретически отстаивая "чистоту речи", Кюхельбекер сам, однако же, грешит французскими фразами и не может отвыкнуть от них. Особенно понравилась Кюхельбекеру строфа XXXVII по понятным причинам -- здесь выпад против света и против "новых друзей", сменивших в 20-х годах старых, лицейских:
* Переписка, т. II, стр. 181.
       
То видит он врагов забвенных, Клеветников и трусов злых, И рой изменниц молодых, И круг товарищей презренных...
Эпилог, в котором последний намек: "те далече" -- по мнению Кюхельбекера -- "лучший из всех эпилогов Пушкина".
В приведенном выше отрывке из письма характерна уверенность современника и товарища, читающего не доступные "для посторонних" вещи.
Роман имел для Кюхельбекера еще и свое, домашнее значение, так как был тесно с ним связан.

14

14
С 1824 г. появляются у Пушкина стихотворения, тема которых -- социальная позиция поэта. Таковы "Разговор книгопродавца с поэтом" (1824), "Пророк" (1826), "Поэт" (1827), "Чернь" (1828), "Ответ анониму" (1830) и др.
"Пророк" близок к "Давиду" Грибоедова и к "пророческим одам" Кюхельбекера по самому поэтическому материалу; формула: "поэт -- пророк" была очень реальной в годы борьбы высокой поэзии с мелкими лирическими жанрами, годы, непосредственно предшествующие декабрьскому восстанию.
Опасаясь в 1823 г. вместе с Туманским, что новое направление обратит муз в церковных певчих, Пушкин в последующие три года -- время по обе стороны 14 декабря -- имел возможность разгадать и другую сторону "библических" тем высокой поэзии.
Стихотворение "Чернь" долгое время объяснялось на основании свидетельства Шевырева влиянием на Пушкина учения Шеллинга, через посредство молодых московских "любомудров", группировавшихся вокруг Веневитинова и приступивших к изданию "Московского вестника", с которыми оп общался в Москве в 1826/27 г.; Шевырев писал о Пушкине в своих воспоминаниях: "В Москве объявил он свое живое сочувствие тогдашним молодым литераторам, в которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и под влиянием последней, проповедовавшей освобождение искусства, были написаны стихи "Чернь". *
Это толкование было основано на понимании "черни" как "народной массы". Свидетельство Шевырева взял под сомнение уже опубликовавший его "Воспоминания" Л. Майков, утверждавший при этом, что "Пушкин обращался в нем не к народной черни, а к пустой толпе светской". ** Плеханов развил аргументацию в пользу этого положения в своей статье "Литературные взгляды Белинского", 1897 г. 47
* Л. Майков. Воспоминания Шевырева о Пушкине. стр. 330.
** Л. Майков. Историко-литературные очерки. СПб., 1895, стр. 180-- 183.
       
Прежде всего "Чернь" есть звено в целом цикле пушкинских стихотворений, связанных между собою общим вопросом о позиции поэта. Как мы видели, вопрос этот возник задолго до знакомства с любомудрами. Самое отношение к направлению любомудров у Пушкина достаточно характеризуется его письмом к Дельвигу от 2 марта 1827 г.: "Милый мой, на днях, рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо... Ты пеняешь мне за Моск<овский> вестник -- и за немецкую Метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребяты теплые, упрямые; поп свое, а черт свое. Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать -- все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными знаниями, но мы... -- Моск<овский> вестник сидит в яме, и спрашивает: веревка вещь какая? (Впрочем, на этот метафизический вопрос можно бы и отвечать, да NB.) А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану я терять. Им же хуже, если они меня не слушают". *
* А. С. Пушкин. Письма, т II. ГИЗ, 1928, стр. 27. Письмо опубликовано в 1923 г. Б. Л. Модзалевским.
       
Пушкин не только не испытывал философского влияния любомудров, они были литературно для него чужими и во многом враждебными людьми. Иное дело их журнал, которым Пушкин интересовался.
"Веревка" метафизическая Пушкина не занимала, его занимала веревка, на которой с полгода назад были повешены декабристы. И прежде всего ложно толкование Шевырева. Уже в "лицейском" языке -- толпа и чернь -- определенные понятия, неравнозначные понятию народ, простонародье, а означающие нечто совершенно противоположное, -- чернь и толпу аристократическую. Ср. выписку из Вейсса в "Словаре" Кюхельбекера.
"Аристократия. Государь бывает иногда исключением в рассуждении самых даже естественных склонностей; его страсти могут быть великодушны, его сведения превосходны: но многочисленное собрание должно по необходимости приближаться к толпе".
Многочисленное собрание правящей аристократии близко по своим качествам к понятию "чернь", -- таков смысл периода. (Вспомним, что впоследствии Пушкин собирался назвать свое стихотворение яснее: "Поэт и толпа" -- несомненно с тем, чтобы до конца вытравить возможный в тогдашнем читательском восприятии оттенок слова "чернь" -- "простонародье"). 48
Мы знаем, как часты нападки на "толпу" и "свет" у Кюхельбекера. Столь же часты у него, ученика Лонгина и Шиллера, противопоставления толпе поэта.
Сначала это проповедь уединения и возвышения над "толпою". Сравнить стихотворение "К Пушкину", напечатанное в "Благонамеренном" за 1818 г. (ч. III, стр. 136 -- 137):
Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа
Щедрая матерь -- дала верного друга -- мечту,
Пламенный ум и не сердце холодной толпы!
Он всесилен
В мире своем; он творец! Что ему низких рабов
Мелких, ничтожных судей, один на другого
похожих,
Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец,
Даже бессильною завистью злобы -- высокий
любимец,
Избранник мощных судеб! огненной мыслию он
В светлое небо летит, всевидящим взором читает
И на челе и в очах тихую тайну души. --
...Так, -- от дыханья толпы все небесное вянет...
Здесь очень характерен самый поэтический словарь; слова: "толпа", "рабы", вовсе не имеющие прямого значения; эти выражения, а также и стиховая формула: * "холодная толпа", таким образом, в этом особом, не буквальном смысле были близки уже в ранние годы Пушкину.
* "Сердце холодной толпы" -- ср. у Пушкина: "Смех толпы холодной" ("Поэту").
       
Последующее развитие этой темы у Кюхельбекера, вызванное эпохой, -- столкновение высокого поэта со светской чернью, и здесь он находит новую связь для союза "высоких поэтов". Таково его стихотворение "К Евгению", обращенное к Баратынскому и относящееся к началу 20-х годов:
"Все в жизни суета, и наш удел -- терпенье!" --
Впросонках говорит жиреющий Зенон. --
И дураку толпа приносит удивленье,
Для черни прорицатель он!
А я пою тебя, страдалец возвышенный,
Постигнутый судьбы железною рукой,
Добыча злых глупцов и зависти презренной,
Но вечно пламенный душой!..
Ср. также стихотворение "Поэты":
И что ж? пусть презрит нас толпа:
Она безумна и слепа.
Такова же "толпа" в послании к А. П. Ермолову от 1821 г., когда для Кюхельбекера вырисовывается уже не только "союз поэтов", но и
...союз прекрасный
Прямых героев и певцов,
а задачи поэзии -- под влиянием Грибоедова -- он видит уже не только в "возвышении над землею":
Но кто же славу раздает,
Как не любимцы Аполлона?
В поэтов верует народ.
Мгновенный обладатель трона
Царь не поставлен выше их.
В потомстве Нерона клеймит бесстрашный стих.
.................................
Да смолкнет же передо мною
Толпа завистливых глупцов,
Когда я своему герою --
Врагу трепещущих льстецов --
Свою настрою смело лиру
И расскажу о нем внимающему миру.
Анализ языка пушкинской "Черни" доказывает родство именно с этим строем мыслей и словоупотребления. У него не просто "народ", а "народ непосвященный" -- прямой перевод выражения "profani" из эпиграфа Горациева стиха -- и "народ бессмысленный". 49 Характеристика этого "народа" -- "хладный и надменный" -- подчеркивает социальный смысл словоупотребления.
Вместе с тем конкретная направленность пьесы -- против современной Пушкину официальной журнальной критики: таковы нападки на требования прямой дидактики, исходившие главным образом от Булгарина; заявление "не для корысти" было подготовлено шумной полемикой о материальной стороне издания "Бахчисарайского фонтана" и т. д.
Таким образом, "Чернь" правильнее всего считать полемически направленной не только против "светской черни", но и против официозной журналистики последекабрьского периода.
"Чернь", когда Кюхельбекер знакомится с этим стихотворением в крепости по двум томам издания 1829 г., вызывает его решительный восторг: "Если уж назначить какой-нибудь отдельной его пиесе первое место между соперницами (что, впрочем, щекотливо и бесполезно), -- я бы назвал "Чернь"; по крайней мере это стихотворение мне в нынешнем расположении духа как-то ближе, родственнее всех прочих" (письмо племяннику Н. Г. Глинке от 16 сентября 1834 г.).
Кюхельбекер теоретически был противником дидактики в поэзии. Вместе с тем многозначительное выражение "в нынешнем расположении духа" указывает на перекличку пушкинской "Черни" с отношением Кюхельбекера к официозной журналистике последекабрьского периода.
Разумеется, не с молодыми "архивными юношами" любомудрами, для которых никогда не стоял во всей конкретной социальной глубине вопрос о позиции поэта по отношению к "светской черни", с одной стороны, официозно-журнальной -- с другой, было связано такое стихотворение, как "Чернь". Оно было связано теснее и ближе всего с Кюхельбекером, давшим Пушкину прототип "высокого поэта" в Евгении Онегине; к этой позиции Пушкин, пересматривая вопрос накануне декабря 1825 г., склонялся; в пьесе "19 октября 1825 года" он называет Кюхельбекера "братом родным по музе, по судьбам" и дает поэтическую формулу:
Служенье муз не терпит суеты.
Прекрасное должно быть величаво.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » Ю.Н. Тынянов. Пушкин и Кюхельбекер.