ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Горбачевский Иван Иванович


Горбачевский Иван Иванович

Сообщений 11 страница 20 из 36

11

Некролог

Мы получили следующий некролог из Сибири:

Хотя несколько поздно, но тем не менее мы считаем долгом заявить об утрате, понесенной в нынешнем году Восточной Сибирью, в лице одного замечательного обитателя этой страны и уважаемого в этом крае общественного деятеля: 20 февраля 1869 года в Петровске скончался Иван Иванович Горбачевский 1). Малоросс по происхождению, Горбачевский в молодости своей служил подпоручиком в Черниговском полку и, будучи членом Южного общества, решением Верховного уголовного суда в 1826 г. был приговорен к смертной казни — отсечением головы. Но приговор этот был заменен пожизненною каторжною работою, которая, однако, впоследствии была заменена пятнадцатилетним сроком. По отбытии этого срока в 1840 г. в Петровском остроге, в Восточной Сибири, Горбачевский, вместо того, чтобы последовать за своими товарищами по общему с ним несчастию на поселение в какой-либо из городов Сибири, предпочел остаться поселенцем в Петровске.

Здесь он и пробыл двадцать девять лет. В 1856 году, Горбачевский, вместе с прочими декабристами, получил полное прощение и возвращение прав по происхождению. В течение этого времени он сделался известен во всей Восточной Сибири: его прекрасный характер, обширный ум и благородное сердце, направленные на бесчисленные дела благотворения, приобрели ему в крае всеобщее уважение. Ни одно филантропическое или вообще доброе предприятие в крае не оставалось без непосредственного участия в нем Горбачевского. Учреждение училищ, вопрос об улучшении положения заводских рабочих, а также разные предприятия, имевшие целью оживить местную торговлю и промышленность в видах улучшения нравственного и материального благосостояния населения,— все это находило в Горбачевском самый живой отклик и сочувствие. Все свои скудные достатки он обращал на добрые дела, причем нельзя не заметить, что мягкостью и добродушием его зачастую пользовались во зло некоторые лица.

Все, от последнего заводского рабочего до генерал-губернаторов Восточной Сибири, чтили и уважали в Горбачевском честного человека.

Долго и долго имя твое будет чтиться всеми, кто только знал твою честную и благородную личность.

В лице Горбачевского скончался последний декабрист, оставшийся еще в Сибири.

Примечания:

Некролог опубликован в газете «Голос» 11 июля 1869 г., № 169, за подписью: «М.» (Подпись М. И. Семевского, под которой он выступал в 1860-х гг. в «Голосе» и др. периодических изданиях. См. И. Ф. Масанов. Словарь псевдонимов, т. И. М., 1957, стр. 137). Видимо, через него был передан в редакцию «Голоса» некролог, присланный из Сибири.

1) Ошибка: Горбачевский умер 9 января 1869 г.

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/35989/199368979.d/0_1a9a82_cd072e88_XXXL.jpg

Иван Иванович Горбачевский.
С фотографии начала 1860-х гг.

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/112678/199368979.d/0_1a9a9c_dafefbbc_XXXL.png

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/35989/199368979.d/0_1a9a9f_3e57f00d_XXXL.png

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/48278/199368979.d/0_1a9aa2_d0c4c452_XXXL.png

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/94372/199368979.d/0_1a9c70_69f4878b_XL.png

17

М.И. Венюков

Воспоминания о Горбачевском


На пароходе между другими находился старичок, одетый в ваточный, суконный сюртук с поношенною, меховою оторочкою, в высокие сапоги, в которые были опущены панталоны, и в теплый плюшевый картуз с ушами. Я принял его сначала за какого-нибудь купеческого приказчика нисшего разряда. Но вот генерал-губернатор, увидев его, громко сказал:

— Здравствуйте, Иван Иванович,— и дружески пожал ему руку, а потом вступил в разговор, при котором кроткая физиономия старичка постоянно слегка улыбалась, а прекрасные глаза его сверкали.

— Кто это такой? — спросил я одного из спутников.

— А Горбачевский, один из «перворазрядных» декабристов. Он был в Иркутске, а теперь едет к себе в Петровский Завод, откуда не пожелал возвращаться в Россию после амнистии.

Впоследствии я имел случай несколько ближе узнать И. И. Горбачевского, встретившись с ним у начальника Петровского Завода капитана Дубровина. Это была чудная, светлая личность, высокой нравственной мощи, несмотря на тихий характер. В его присутствии люди не смели лгать, хотя он даже не выражал словами неодобрения лжецу. И мне говорили, что то же чародейное влияние производили некоторые другие из декабристов, даже не в Сибири, где их долго знали и им поклонялись, а в Москве, в Чернигове, кажется, даже в самом Петербурге.

18

В.А. Обручев

Воспоминания о Горбачевском

... Меня привели к дому начальника завода, горного инженера H. H. Дубровина, который принял меня вполне официально, буркнул весьма немногие слова; но на вопрос мой, что ему угодно будет приказать насчет моего помещения, отвечал: i«A это уже как вам самим угодно будет распорядиться». Затем я представился помощнику начальника завода, тоже горному инженеру А. Н. Таскину, и получил от него совет тотчас отправиться к И. И. Горбачевскому, который мне окажет всяческое содействие (...)

Дом И. И. Горбачевского, куда я проехал после представления начальству, находился на главной улице и представлял из себя простую избу, но избу больших размеров, сложенную из чрезвычайно толстых бревен — не знаю, какого дерева, лиственницы или особенной сосны,— получающих от времени не наш обыкновенный серый цвет, а иокрасна-бурый, очень красивый. Хозяин был крупный человек и все у него было крупное. Передняя изба, с тремя большими окнами, состояла из одной комнаты, без перегородки. Мебель самая простая — стол перед диваном, поставленным спиной к окнам, громадный. Книг довольно много. Печь голландская беленая. Соответственных размеров была и кухня в задней половине избы, где хозяйствовал старик повар-самоучка Калинка. Двор, обставленный хозяйственными постройками, был очень большой.

Ивану Ивановичу было в то время шестьдесят три года. Он был широкий мужчина, несколько выше среднего роста, с крупной, мало поседевшей головой, причесанной или растрепанной на манер генералов александровых дней, но при пушистых усах и бакенбардах. По внешности он был бы на своем месте только в обстановке корпусного командира. И говор у него был важных старцев, барский, чисто русский, без малейшего следа хохлацкого происхождения или сибирского навыка. Такой же барский, всегда благосклонный, был у него и взгляд. Во всем он был барин, и прежде всего в щедрости. Он мог не дать совсем, когда не было — и тогда он конфузился,— но дать щепоткой, отсчитать он не мог. Под львиною наружностью был он человек добрый и нежный до слабости, изысканно вежливый и деликатный. В школе, где он учился, воспитателями были иезуиты, и я его дразнил, что в нем все еще сохраняются разные, к обольщению людей направленные ухищрения. Костюм всегда был один: по утрам серый халат на белых мерлушках, рубашка красная, а затем суконная черная сюртучная пара, местного мастерства, без притязания на современность, двубортный жилет с воротником поверх высокого галстука. Дневной обиход был неизменно один: утром — чай, трубка, хозяйство, почта, посетители — и в числе их всегда плутоватый машинист, причастный к исполнению заказов, по которым Иван Иванович комиссионерствовал. И всегда облака дыма. Затем, около полудня, надев картуз с прямым козырьком и черное пальто, старик уезжал обедать к начальству в присланном за ним экипаже, который в свое время и привозил его обратно. Часика два-три спустя начальство неизменно являлось к нему беседовать и читать газеты за вечерним чаем. Карт не было. К этой компании иногда присоединялся сосед купец Белозеров; бывали и некоторые другие лица. Читал он аккуратно «Петербургские ведомости» и «Revue Britannique». Имел также множество нумеров «Revue des deux mondes», которые ему присылал наш дипломатический агент в Пекине Бюцов. Любимой книгой, которую он всего чаще брал, ложась в постель, были ламартиновские «Жирондисты», и французские книги он вообще значительно предпочитал русским. Но французской его речи я не слыхал.

Меня он принял до крайности ласково и любовно, и тотчас распорядился поместить меня в передней избе одной покровительствуемой им крестьянской, или точнее, заводской семьи. Эти добрые отношения, установленные им в первый день нашего знакомства, и с благодарной отзывчивостью принятые мною, продолжались, без малейшего облачка, до последнего дня бытности моей в Заводе и поддерживались затем письменным путем до последних дней его жизни. Его последнее письмо ко мне, написанное уже ослабевшей рукой, было от 12 декабря 1868 г., а умер он, после двухлетней мучительной болезни, 9 января 1869 г.

В бытность мою в Заводе я никогда не вызывал его на рассказ о далеком прошлом; но, конечно, он не мог не касаться этого, также как и о недавней муравьевской эпохе. Показывал он мне также собранные им портреты товарищей, вошедшие в издание Зензинова, и при этом, разумеется, знакомил с более интересными личностями. Понятно, однако, что при частых, почти ежедневных отношениях, подобный архивный материал мог иметь вообще лишь весьма второстепенное значение. Горячую симпатию к личности Ивана Ивановича, любовное уважение к нему внушали прежде всего его чрезвычайная доброта, живое, участливое отношение ко всем, отсутствие всякой заботы о себе. Свой правильный, трезвый взгляд на вещи он доказал тем, что не захотел возвратиться в Россию. Ему было разрешено жить в Петербурге, куда усиленно звала его сестра (в супружестве Квист), причем ее сын, известный профессор фортификации, поддерживал ее настояния посулами, что они будут жить вместе и разговаривать. Ничего другого, конечно, и нельзя было написать; но понятно, что это не прельстило старика, который привык быть барином в своей избе и в сношениях со всеми окружающими, и близко сроднился с хорошо ему знакомым, прекрасным и в то время по-своему вольным краем. Да, в то безтелеграфное, безрельсовое время, в глухих углах Забайкалья была своего рода воля — воля чистого воздуха, на малых хотя вершинах, воля простой жизни, вдали от ненужных условностей и всего, что засоряет, гадит и принижает душу. Даже в условиях ссылки и я мог в том крае изведать эту толю, и за это навсегда его полюбил.

Иван Иванович постоянно читал мне письма, которые получал от других декабристов, а также свои ответы. Всех чаще писал кн. Евг. Оболенский — всегда очень длинные письма в елейно-религиозном духе; затем, тоже длинно, но о делах земных, писал Д. И. Завалишин. Довольно аккуратные сношения были с Н. Д. Фон-Визиной и с М. А. Бестужевым, тоже не пожелавшим покинуть свой Селенгинск. Однажды Иван Иванович ездил с ним повидаться и оттуда проехал в Кяхту, к пограничному комиссару Пфаффису. Очень заботливо снарядили и укутали старика, так как дело было уже в морозную осеннюю пору. Он восхитился кяхтинскими огородами и привез оттуда удивительных овощей, а также мороженые яблоки и очень вкусную пастилу, вроде желе или нашей мокрой клюквенной пастилы, но из разных хороших ягод.

Главным деловым корреспондентом и заказчиком Ивана Ивановича был золотопромышленник или управляющий приисками горный инженер, кажется, отставной полковник, Иван Францевич Буттоц, умный, образованный человек, который оказался моим истинным благодетелем, так как он аккуратно присылал мне (конные буряты привозили в сумах) газету «The Mail» и разные хорошие английские книги, из которых одну — «О свободе» Милля — в подарок, с надписью. Номера «Mail» постоянно сопровождали меня в моих дальних поездках и поддерживали во мне живое общение с миром, от научных вопросов и парламентских прений до туалетов высокопоставленных дам включительно. С английскими политическими деятелями я перезнакомился коротко. Раз Буттоц приезжал на Завод, и мы втроем обедали и ужинали у Ивана Ивановича, причем Буттоц угощал меня портером, говоря, что и в Петербурге кислее пьют.

Иван Иванович был склонен к несправедливым пристрастиям, и я горячо возмущался этой слабостью по поводу двух следующих проявлений. В семье, где я жил, были два маленькие мальчика, трех-двух-летние, и вот старшего гораздо лучше одевали и каждодневно водили к старику, где сажали на диван к его столу и обильно кормили. Он никогда не говорил, не выражал никаких детских чувств, сидел неподвижно и только ел, упершись большим вдумчивым лбом в пространство. А бедному младшему никогда не перепадало ни одной крохи. Одинокий, часто обижаемый, он бегал по двору в затасканной рубашонке, и однажды, поймав курицу, стал ее топить в кадке, приговаривая: «Что, не любишь!» — слова, которые он, без сомнения, часто слыхивал сам. Затем была во дворе маленькая собачка, Мушка, и жила счастливо, пока не подарили ее хозяину борзого щенка, который вырос в нескладную, не чистых статей, чрезвычайно трусливую собаку. Мушка сразу все потеряла, а любимцу покупали громадные порции мяса, которое бы годилось людям. Однажды нелепая борзая вырыла перед домом громадную яму. Я указал Ивану Ивановичу на это безобразие; но он и тут нашелся: толкнул бедную Мушку ногой и сказал: «Это она его научила».

За время бытности моей в Заводе материальное положение Ивана Ивановича стало резко клониться к упадку. Завод работал плохо, как и должно все плохо идти при бедственных навыках сибирских рабочих: заказы, исполняемые дурно, с большими просрочками, стали сокращаться. Сократилась, а потом и вовсе прекратилась поставка древесного угля на Завод, которая также давала кое-что. Сначала типичные угольные повозки выезжали каждое утро со двора на нескольких лошадях, при двух-трех работниках; а под конец все это исчезло, а печать оскуднения легла на сделавшихся ненужными хозяйственных постройках. В личном обиходе все оставалось по-прежнему, только помаленьку ветшало, да меньше народа стало кормиться на кухне.

Во все время бытности на Заводе я болен не был, и личности заводского врача не помню. Говел всегда аккуратно петровским постом, когда меньше народу, вследствие чего слышал при отпуске имена непривычных святых. Очень старый, одичалый священник неизменно спрашивал меня, не занимаюсь ли ворожбой.

Подводя итог моей заводской жизни, я должен сказать, что добродетели в ней было мало. Но в Заводе продолжались начатые в крепости и тобольском остроге старательные, чуткие чтения, по ночам в избе, днем на горе, в глухом уголку сибирского леса; там впервые я изведал далекие прогулки с мыслями, навеянными этими чтениями, сознание продолжающейся живой связи с миром, от которого я был отделен, и теплое, верующее отношение к далекому дому и другим, всегда мне дорогим лицам. Да, еще раз и от всей души помяну я добром эти заводские годы, лучшие без сравнения в моей жизни. Если живу, так только крупицами и остатками того, что тогда сказалось душе. Если бы в глухом сибирском Заводе я жил так же благонравно, но и так же тупо, как жил впоследствии, я бы давно утратил человеческое подобие. Горячие думы, когда им нет исхода или диверсии, тяжелая вещь. От них близко к могиле или сумасшествию. Возможность потери умственных сил другим путем я понял гораздо позднее, может быть, слишком поздно.

Но, помянув с таким добрым, любящим чувством мою заводскую жизнь, я должен, однако, прибавить, что мучительнейший ужас ссылки заключается именно в сознании, что всякое убогое благополучие, какое себе устроишь, ежеминутно может быть разрушено по презренному извету, по прихоти пьяного или непьяного негодяя, который знает, что ему за это простят другие мерзости и его наградят. Это сознание меня не покидало и все более давало себя знать, по мере того, как вести с запада становились мрачнее и «проклятый вопрос» озлоблял и приучал людей к зверству — на вечную пагубу озлобляемых и озверелых.

Меня продержали на Заводе дольше, чем бы по закону следовало; конечно, без намерения, а по общей административной неисправности. В силу закона, мои три года работ должны бы сократиться при условии добропорядочного поведения, до двух лет восьми месяцев (может быть, даже до двух лет четырех месяцев, не помню).

Меня привезли на Александровский завод в половине ноября 1862 года; значит, следовало бы перевести на поселение никак не позже половины июля 1865 года; а совершилось это лишь в половине сентября. Напомню по этому поводу о страшной неправде, творившейся над всеми, осужденными на каторгу, строчкой закона, в силу которой все терзания многомесячного, нередко годового и более, этапного пути не зачитывались в срок наказания и претерпевались в жестокую к нему придачу.

Итак, 13 сентября, под вечер при возвращении с двумя приятелями с большой прогулки — охоты со стороны Луниной горы, я нашел у себя на столе бумагу о переводе на поселение с высылкой в Иркутск. Как ни привязан я был ко многому на Заводе, но тем не менее без колебания решил выехать на следующий же день, в праздник мне с тех пор навсегда памятный. Хозяйки моментально принялись за белье (вспоминаю хорошенькую хозяйскую дочь Сашу и ее подругу Катеньку); раньше, чем стемнело, я видел его уже развешанным во дворе; а с утра пошло глаженье и стряпня дорожной провизии. Со стороны благосклонного начальства препятствий не встретилось и провожатый казак был своевременно представлен в мое распоряжение. Утром я простился со всеми, с кем следовало, обошел и все ближайшие любимые мои места, которые на прощанье представились мне в полной красе, при чудной погоде. Много я тут говорил стихов и пел, вероятно,— возносился душой. Свободно дышала грудь, легки были тогда ноги. Излишне пояснять, что прощание с Иваном Ивановичем было проникнуто искреннейшим чувством. Не мог он, конечно, не иметь при этом печальных мыслей; но он об них не говорил, а только желал мне счастья. Мы выехали, когда уже совсем стемнело, в двух повозках, так как оба сына хозяйки и еще один близкий приятель проводили меня до первой станции, где мы дружески поужинали и переночевали. Утром, при той же чудной погоде, мы простились с самыми горячими выражениями чувств...

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/51592/199368979.d/0_1a9a8b_3ff626f6_XXXL.jpg

ГОРБАЧЕВСКИЙ Николай Иванович.  (1802-1838), брат декабриста.

В 1821 г. окончил Главное инженерное училище с чином прапорщика-инженера и направлен в Херсонскую инженерную команду. С 1825 г. - подпоручик. В 1826 г. переведён в сапёрный батальон Кавказского отдельного корпуса. Участник русско-персидской войны (1826-1828) и русско-турецкой (1828-1829). С 1829 г. - поручик. Переведён в Тифлисскую инженерную команду. С 1831 г. - штабс-капитан. Убит горцами при строительстве мостов на Военно-Грузинской дороге. Портрет работы неизвестного художника. 1832-1834 гг. Государственный Эрмитаж, СПб.

20

Два рассказа Горбачевского

(В передаче П. И. Першина-Караксарского).

1.

События 1812 года знакомы мне лично. Я двенадцатилетним мальчиком был при отце моем, состоявшем тогда при штабе Барклая де Толли, а потом Витгенштейна и Кутузова. Воспитывался я в кадетоком корпусе 1), поступил на службу на 19-м году артиллеристом в 8-ю бригаду. В тайное общество Соединенных славян поступил в 1820 году 2), на 20-м году моей жизни, по предложению Борисова 2-го.

До 1825 года был деятельным членом Общества. В эти первые годы молодости не было дней, посвященных удовольствиям и юной беспечности. Труды по делу Общества, занятия по службе, труды по пополнению образования и чтение книг поглощали все время мое, тогда молодого, пылкого юноши. Балы, маскарады, все удовольствия светских людей мне были незнакомы. Утро принадлежало службе: смотрам, разводам, учениям; остальное время дня — канцелярским формальностям. Вечера были поглощены разнообразными занятиями по думе нашего Общества «славян», требовавшего деятельности, распоряжений и таких распоряжений, которые требовали осмотрительности и при том самой тщательной осторожности по сохранению тайн Общества.

Союз Славянского общества с Южным вызывал ряд бесконечных занятий и суждений. Собрание наше представляло нечто вроде палаты депутатов, где в известное время собиралось 150 членов и более Всякая мера предстоящих действий Общества, предложенная президентом Союза, обсуждалась и решалась большинством голосов. Заседания наши представляли полную возможность и независимость в высказывании мнений, где не было подобострастия нисшего к высшему, служебные ранги не мешали равенству в делах Общества, дружеские отношения при обсуждении каких-либо мер не мешали горячим спорам в защиту своих идей, где всякая мысль проходила через критику умов всех членов и уже выходила очищенной от пристрастия и промахов. Нередко бывали и крупные разногласия по принятию каких-нибудь решительных мер, на которые более осторожные не соглашались.

Из таких спорных вопросов приведу один случай, которым решился вопреки благоразумию рискованный шаг. Поручик X. докладывает, что ротный командир Саратовского полка не дозволяет солдатам 8-й артиллерийской бригады ходить в его роту, что, конечно, препятствовало распространению идей среди нижних чинов о предпринимаемой реформе. Предстояло избавиться от ротного командира, но как? Предложенные планы были различны и многие рискованны, на которые начальник наш Муравьев, человек осторожный и предусмотрительный, был весьма разборчив, не дозволял никаких крайних мер, которые могли бы огласить тайну. Однако же молодые люди большею частью обладали энергичным и решительным характером и были готовы на самую крутую меру, лишь бы устранить препятствие. Поручик Кузьмин вызвался взбунтовать роту Березина, и это предложение принято собранием с восторгом, с криками «ура» и «браво». Такое решение не только не одобрено Муравьевым, но привело его в бешенство, как противника крутых и опасных мер.

— Слушай, Горбачевский,— сказал он,— если ты не предупредишь этого сумасбродного намерения, я тебя убью.

Выразив повиновение начальнику, я в то же время, втайне сочувствуя намерению Кузьмина, шепнул ему, чтобы он привел свой план в исполнение, но осторожно.

Устранить Березина от командования ротою было необходимо, и с этим все были согласны, кроме Муравьева, который пришел в негодование и представил резон всей невыгоды и риска, грозящего разрушением Общества с печальными последствиями.

— Если ты, Горбачевский, не уймешь этих цепных собак, я тебя убью,— снова повторил Муравьев.

Собрание кончилось.

В четыре часа утра прискакал ко мне фейерверкер.

— Ваше благородие, третья рота Саратовского полка взбунтовалась.

— Вели поскорее оседлать мне лошадь, — сказал я.

Пока я оделся и привел себя в порядок, выйдя из дома, третью роту я нашел уже на линии.

Шеколла, один из членов Общества, рослый и дюжий мужчина, еще накануне, тотчас по окончании собрания, взял на себя взбунтовать роту и в этом успел в совершенстве. Вся рота на линии кричала: «Давайте нам другого командира: мы не хотим Березина!» Командир полка, трусливый старикашка, чтобы уладить скандал, был на все согласен, лишь бы дело не приняло серьезного 'оборота. Шеколла, видя благоприятный результат, пробежал по задним рядам роты со словами: «Соглашайтесь, ребята». Заявление роты было командиром принято, и Березин сменен, а вместо него назначен командовать ротой один из членов нашего Общества.

Вербовались в члены Общества большей частью молодежь с неустановившимися, невыработанными взглядами, со смутными, неясно очерченными  идеалами. Молодежь жаждала подвига, деятельности. Не скажу, что это были умные все головы. Скорее это были горячие головы.

Хотя я упомянул, что в нашем «парламенте» была полная свобода в выражении мнений, но далеко не всякое мнение принималось к сведению. Горячим головам сейчас же требовалась деятельность, они не выжидали хода событий, не соображались с обстоятельствами. Из таких горячих голов был и Кузьмин. Он, как говорится, рвался к бою, ему надоело по нескольку часов сидеть в собрании и выслушивать главарей о планах и способах нового государственного устройства.

— Послушайте, Горбачевский,— раз, оставляя собрание, сказал мне Кузьмин. — Знать не знаю я ваших конституций, революций, республик, мне бунт давайте.

Таких сумасбродов был не один Кузьмин...

Известна история доноса Майбороды и Шервуда...

Надвинувшиеся события застали нас врасплох, в поход собрались в одну ночь: лошадей подковали, обоз соорудили живо...

Разбили, рассеяли нас около Белой Церкви. Многих арестовали, в числе которых был и Кузьмин. В первой стычке с императорскими войсками Кузьмин был тяжело ранен. Но всю дорогу, пока нас везли под строгим конвоем в Белую Церковь, страдал молча от тяжких ран. На одной из станций раздался выстрел: то Кузьмин покончил с собою выстрелом из пистолета, направленного в грудь, спрятанного в рукаве шинели.

2.

(Нас привезли на ямских тройках в Зимний дворец. Это было глубокой ночью.) Мы стоим в оковах в огромных залах дворца, позади нас часовые, да флигель-адъютанты шныряют молча.

Вдруг распахнулись двери кабинета и вошел император Николай, быстрыми шагами подошел к нам.

— Чего вы хотели? Конституции?

— Нет, государь,— сказал Н.,— мы имели намерение образовать федерацию из всех славян...

— Я, государь, не могу справиться с такой идеей, чтобы объединить всех славян, а вы самовольно, сумасбродно задумали вершить судьбами народов...

Краткий допрос всех нас сделал сам государь, и опять завязали нам глаза и увезли...

Дальнейшую эпопею вы знаете.

Примечания:

Рассказы эти, записанные в 1862 г, приведены в статье П. И. Першина-Караксарского «Воспоминания о декабристах» («Исторический вестник», 1908, № 11, стр. 561 — 564).

1) Горбачевский обучался в Витебске — сперва в народном училище, а потом в гимназии; по окончании ее поступил в Дворянский полк (в Петербурге), из которою выпущен был в 1820 г. в артиллерию прапорщиком.

2) Ошибка: Общество основано в 1823 г.; в том же году вступил в него и Горбачевский.

Печатается по кн.: И. И. Горбачевский. Записки. Письма. Издание подготовили Б. Е. Сыроечковский, Л. А. Сокольский, И. В. Порох. Издательство Академии Наук СССР. Москва. 1963.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Горбачевский Иван Иванович