ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Давыдова (Потапова) Александра Ивановна.


Давыдова (Потапова) Александра Ивановна.

Сообщений 1 страница 10 из 52

1

АЛЕКСАНДРА ИВАНОВНА ДАВЫДОВА

(1802 - 1895).

http://s3.uploads.ru/6fDLO.jpg

Давыдова Александра Ивановна. Акварель Н.А. Бестужева. 1830-1839 гг. Основное собрание. Москва.

Давыдова (Потапова) Александра Ивановна (1802 - 1895), жена (с 1819 гражданская, с мая 1825 законная) В.Л. Давыдова.
Отец - губернский секретарь - Иван Александрович Потапов.
Последовала в 1828 за мужем в Сибирь.
Мемуаристы единодушно отмечают «необыкновенную кротость нрава, всегда ровное расположение духа и смирение» Александры Ивановны.
Из эпистолярного наследия мало что осталось, т.к. архив семьи Давыдовых погиб во время пожара их имения Каменка.
Дети: Мария (с 1840 замужем за Робертом Карловичем Фелейзеном), Михаил (р. 8.11.1820), Екатерина (20.12.1822 — 1904, с 1854 замужем за есаулом Енисейского казачьего полка В. Переслени), Елизавета (5.10.1823 — 1902), Петр (27.6.1825 — 1912, с 1852 женат на Е.С. Трубецкой, дочери декабриста), Николай (?).
В результате ходатайства, поданного в сентябре 1826 братьями В.Л. Давыдова Н.Н. Раевским (старшим), А.Л. и П.Л. Давыдовыми первые четверо детей, рожденные до брака родителей, в феврале 1828 по высочайшему повелению узаконены и получили фамилию Давыдовых.
В Сибири родились: Василий (20.7.1829 — 1873), с 1843 учился в Московском кадетском корпусе, в 1858 посещал вольным слушателем Петербургскую академию художеств, художник-любитель; Александра (р 22.7.1831), Иван (р. 1834), Лев (1837 — 1896), с 1860 муж сестры П.И. Чайковского, Софья (р. 1840) в замуж Стааль, Вера (р. 1843), замужем за Бутаковым, Алексей (1847 — 1903).
Из детей, оставленных в Европейской России, Михаил был отправлен в Одессу, Мария — в Москву, к двоюродным сестрам В.Л. Давыдова, остальные воспитывались в Каменке у дяди П.Л. Давыдова. В 1832 дочери Екатерина и Елизавета были взяты на воспитание гр. С.Г. Чернышевой-Кругликовой (старшей сестрой А.Г. Муравьевой), в 1852 они обе приехали к родителям в Красноярск; раньше, в 1850, туда приехал сын Петр.
18.2.1842 Николай I по докладу Бенкендорфа разрешил детей С.Г. Волконского, С.П. Трубецкого, Н.М. Муравьева и В.Л. Давыдова принять в правительственные учебные заведения с тем, чтобы они не носили фамилий их отцов, но именовались по отчеству, т.е. - Сергеевыми, Никитиными, Васильевыми. Как донес генерал-губернатор Восточной Сибири Руперт (11.5.1842, №106), «один только Давыдов умел понять и вполне почувствовать всю благость снисхождения и милосердия» и воспользовался этим разрешением. Его сыновья Василий (в 1843), Иван и Лев были определены в Московский кадетский корпус.
После смерти В.Л. Давыдова его семья с высочайшего разрешения, последовавшего 14.2.1856, возвратилась в Европейскую Россию.
По манифесту 26.8.1856 дети восстановлены в правах дворянства, а тем из них, которые при определении в учебные заведения названы по имени отца, возвращена фамилия.

Александра Ивановна Давыдова (урожденная Потапова) была дочерью небогатого чиновника. 17-летней девушкой она познакомилась с молодым гусарским офицером Василием Львовичем Давыдовым. Как и большинство его сверстников, Давыдов прошел дорогами Отечественной войны 1812 года. На военную службу он поступил 15-летним мальчиком. В 1812 году он состоял адъютантом при князе П.И. Багратионе. За отличие в сражении при Малом Ярославце был награжден золотой шпагой "За храбрость". С честью пройдя Отечественную войну и заграничные походы, он вышел в отставку в 1822 году.

Встреча с Сашенькой Потаповой открыла новую счастливую страницу в жизни Василия Львовича. Прелестная, скромная девушка покорила его сердце. Однако неравенство положений - богатый, знатный дворянин и дочь мелкого чиновника - препятствовало счастью. Браку воспротивилась властная мать Василия Львовича, племянница светлейшего князя Потемкина. Лишь после ее смерти брак был оформлен официально. Молодая чета жила в Каменке - именье Давыдовых.

В Каменку не раз заезжал ссыльный А.С. Пушкин. Поэту Н.И. Гнедичу он писал: "Теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых... Общество наше... разнообразная и веселая смесь умов оригинальных людей, известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя, много острых слов, много книг".

Сюда к Василию Львовичу - видному члену Южного общества декабристов - часто приезжают товарищи по борьбе: П.И. Пестель, С.Г. Волконский, И.Д. Якушкин, М.Ф. Орлов и другие деятели декабристских обществ. Для своих тайных бесед гости обычно собирались в комнатах В.Л. Давыдова или в гроте, над которым были начертаны слова К.Ф. Рылеева: "Нет примиренья, нет условий между тираном и рабом".

Каменку позже назовут столицей южных декабристов. Василий Львович был арестован в Киеве 14 января 1826 года и отправлен в Петербург. Он был причислен к первому разряду государственных преступников и приговорен к пожизненной каторге.

Решение ехать к мужу в Сибирь с запретом на возвращение потребовало от Александры Ивановны огромного мужества и стоило ей неимоверных душевных страданий, потому что ей предстояло оставить на родине шестерых детей. Поручив детей заботам родственников, она отправляется на каторгу и прибывает в Читу в марте 1828 года. Александра Ивановна, как и все жены декабристов, берет на себя заботу о соузниках мужа: пишет письма их родным, отправляет почту, хлопочет по хозяйству. Видеться с мужем дозволено лишь 2 раза в неделю. Скупость этих свиданий дополняют встречи возле частокола острога, в котором было много щелей, сквозь которые можно было разговаривать.

"К частоколу в разных местах виднелись дорожки, протоптанные стопами наших незабвенных дам. Каждый день по нескольку раз подходили они к скважинам, образуемым кривизнами частокола, чтобы поговорить с мужьями, пожать им руки, может быть, погрустить с ними вместе, а может быть, и ободрить друг друга в перенесении наложенного тяжелого креста. Сколько горячих поцелуев любви, преданности, благодарности безграничной уносили эти ручки, протянутые сквозь частокол! Сколько, может быть, слез упало из прекрасных глаз этих юных страдалиц на протоптанную тропинку", - писал в своих воспоминаниях декабрист Александр Беляев.

В 1830 году декабристов переводят в новую тюрьму в Петровске-Забайкальском. Женам декабристов разрешено было поселиться в камерах с мужьями, однако брать в тюрьму детей запрещалось. Александра Ивановна вынуждена была делить свое время между детьми, рожденными в Сибири, и мужем.

Тяжело переживает она и за судьбу детей, оставленных в европейской России.

"Какая пытка для матери поздравлять дочь с именинами за шесть тысяч верст! Или получать портреты детей. Как выросли, как милы, и нам с мужем их не видать!" - жалуется Александра Ивановна в письме к Н.Д. Фонвизиной.

"Не сетуйте на меня, добрые, бесценные мои Катя и Лиза, за краткость письма моего, - пишет Александра Ивановна дочерям, - у меня столько хлопот теперь, и на этой почте столько писем мне писать, что я насилу выбрала время для этих нескольких строчек".

Все знавшие Александру Ивановну с уважением и восхищением отзываются о ней. "Без нее, - пишет ее муж, - меня бы уже не было на свете. Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которой она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дали мне силу все перетерпеть и не раз забывать ужас моего положения".

"Необыкновенная кротость нрава, всегда ровное расположение духа и смирение отличали ее постоянно", - писал об А.И. Давыдовой А.Е. Розен.

"Женщина, отличавшаяся своим умом и ангельским сердцем", - вспоминает Н.И. Лорер.

В 1839 году истек срок каторжных работ Василия Львовича. Семья Давыдовых покинула Петровский Завод и была отправлена на поселение в Красноярск. Давыдовы снимают квартиру в городе, затем приобретают дом, который становится культурным центром. Здесь проводятся литературные и музыкальные вечера.

Богатейшая библиотека Давыдовых становится, по существу, городской публичной библиотекой. Василий Львович и Александра Ивановна много времени посвящают обучению своих детей и детей красноярцев. Вокруг Александры Ивановны группируется дамское общество Красноярска.

1852 год был счастливейшим для Давыдовых. С родины к ним приезжают две дочери. Одна из них здесь выходит замуж.

Заботит и огорчает Александру Ивановну здоровье мужа. Дают себя знать старые боевые раны, казематы, каторга. В последние годы жизни Василий Львович много болеет. Не дожив совсем немного до амнистии 1856 года, он умирает в Красноярске. Овдовев, Александра Ивановна с семью детьми возвращается в Каменку и живет здесь почти сорок лет, окруженная любящей семьей.

В 60-х годах она знакомится с Петром Ильичем Чайковским (его сестра Александра Ильинична была замужем за сыном Давыдовых Львом Васильевичем). В своих письмах композитор благоговейно отзывался об Александре Ивановне: "Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т.е. в семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которые с лихвой вознаграждают за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновении с людьми... Это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь. Она была в Чите и в Петровском Заводе и всю оставшуюся жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа. Теперь это уже слабеющая и близкая к концу старушка, доживающая последние свои дни среди семейства, которое глубоко любит и чтит ее. Я питаю глубокую привязанность к этой почтенной личности", - писал П. И. Чайковский Н.Ф. фон Мекк из Каменки. В другом письме композитор пишет: "Все многочисленное семейство Давыдовых питает к главе этого семейства обожание, которого вполне достойна эта поистине святая женщина... Старость ее была полна тихого семейного счастья. И какое чудное это семейство! Я считаю себя счастливым, что судьба столкнула меня с ними и так часто дает мне случай видеть в лице их душевное совершенство человека". Из той же Каменки Чайковский писал: "Обедать хожу к старушке Александре Ивановне Давыдовой. Не нарадуешься, когда смотришь на эту 80-летнюю старушку, добрую, живую, полную сил. Память ее необыкновенно свежа, и рассказы о старине так и льются, а в молодости своей она здесь видела много интересных, исторических людей. Не далее как сегодня она мне подробно рассказывала про жизнь Пушкина в Каменке..."

Свой поступок Александра Ивановна не расценивала, как нечто героическое. "Это поэты потом сделали из нас героинь, а мы просто поехали за нашими мужьями ", - говорила она на склоне дней.

Давыдова прожила 93 года, вырастила 13 детей. Скончалась она в 1895 году.

Александра Ивановна не оставила записок и воспоминаний, сохранились лишь отдельные ее письма. Наиболее полная реконструкция биографии декабристки, ее духовного облика на основе писем, отзывов современников содержится в документальной повести известного историка Марка Сергеева, перу которого принадлежат многочисленные книги и статьи, посвященные пребыванию декабристов и их жен в Сибири.

2

...
Первые революционеры выступили против крепостного права и самодержавия 14 декабря 1825 г. в Петербурге. Верховный уголовный суд признал виновными по делу 14 декабря и приговорил к различным мерам наказания сто двадцать одного человека. Из них двадцать три были женаты (считая и И. Анненкова, который официально не оформил брак).Давыдова  искали целый месяц. Еще 18 декабря: 1825 г. по донесению Витта велено было хорошенько разобраться, у кого именно из Давыдовых и где проходили собрания, и “определить, кого из них взять должно”. К 20 января разобрались и привезли из Киева в Петербург Василия Львовича Давыдова (к моменту приговора имел шестерых детей), владельца знаменитой Каменки, где часто собирались заговорщики, где не раз бывал Пушкин. В Каменке осталась его жена Александра Ивановна с детьми.

...

Все женатые декабристы, о которых здесь речь,— офицеры, состоявшие на службе или находившиеся в отставке. В их числе три генерала (Волконский, Фонвизин, Юшневский), восемь полковников (Трубецкой, А. 3. Муравьев, А. Н. Муравьев, Давыдов, Нарышкин, Тизенгаузен, Поливанов, Бригген), четыре подполковника. Иными словами, примерно две трети (пятнадцать человек) из двадцати трех относились к высшему офицерству. Трое (Волконский, Трубецкой и Шаховской) имели княжеские титулы, Розен и Штейнгейль — баронские. Волконские, Трубецкие, Нарышкины, Муравьевы были весьма близки ко двору. И все они, кроне званий, титулов, положения в свете, имели состояния (разумеется, одни - большие, даже огромные, другие — незначительные).Следовательно, переходя на положение “жен ссылъно-каторжных”, женщины сознательно и бесповоротно порывали с прошлым, отказывались от привилегий, от прежних представлений о жизни и от прежнего образа жизни. И поскольку разрыв этот означал публичную поддержку государственных преступников, женщины оказывались в оппозиции к властям, их поведение становилось формой общественного протест.

Таков социально-политический аспект отъезда женщин за мужьями-каторжанами в Сибирь. Недаром Петр Вяземский столь высоко и восторженно оценил это событие; “Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории”.Была и другая сторона той же проблемы, не имевшая, возможно, такой общественной значимости: отправляясь за мужьями, жены добровольно отказывались от собственных детей и родителей. Это окружало женщин еще большим ореолом мученичества. Царь разрешал ехать только женам. В отношении прочих родственников, в том числе, и детей, среди постановлений, касавшихся “государственных преступников”, существовало и такое: “О недозволении отправляться к ним в Сибирь детям их благородного звания, родственникам и другим лицам”.

До отъезда в Сибирь, детей не было лишь у Трубецкой и Нарышкиной (последняя еще до осуждения мужа потеряла единственную дочь).
Дочь Ентальцевой от первого брака воспитывалась у отца.
А. И. Давыдова устроила по богатым родственникам шестерых.
А. Г. Муравьева поручила заботам бабушки двух маленьких дочек (старшей три года) и двухлетнего сына.
Н. Д. Фонвизина, единственная дочь престарелых родителей, оставила их с двумя внуками двух и четырех лет.
М. Н. Волконская уехала в Сибирь, когда ее сыну не было и года.
А. В. Розен, по настоянию мужа, задержалась с отъездом, ожидая, пока подрастет сын.
М. К, Юшневской не разрешили взять с собой дочь от первого брака.
У будущей жены Анненкова – П. Гебль также была дочь, оставшаяся с бабушкой.

Расставались, имея очень мало надежд на то, что когда-нибудь свидятся. По постановлению Комитета министров, “невинная жена”, последовавшая за мужем в Сибирь, должна была оставаться там до его смерти, а может быть, и до собственной смерти, так как правительство не гарантировало обязательного возвращения женщин в случае смерти их мужей, “государственных преступников” (что, кстати, и подтвердилось).Сроки заключения также не внушали оптимизма. Из двадцати трех женатых семеро были осуждены по первому разряду (Трубецкой, Артамон Муравьев, Давыдов, Юшневский, Никита Муравьев, Волконский и Якушкин; Рылеев, как известно, был поставлен вне разрядов). Это означало “каторжную работу вечно”, а после сокращения срока 22 августа 1826 г. — двадцать лет каторги. По второму разряду поручик И. А. Анненков получил (после сокращений) пятнадцать лет каторги. В. И. Штейнгейль (по третьему разряду) — также пятнадцать лет каторги. Причисленные к четвертому разряду государственных преступников М. А Фонвизин, И. В. Поджио, П. И. Фаленберг и М. М. Нарышкин были приговорены к пятнадцати годам каторжных работ, затем срок им сократили до восьми лет. А. Е. Розену (пятый разряд) десять лет каторги уменьшили до шести. Шестеро (В. Н. Лихарев, А. В. Ентальцев, В. К. Тизенгаузен, И. Ю. Поливанов, А. К. Берстель и А. Ф. Бригген) получили минимальный срок каторги (четыре года, после сокращения — один год). Наконец, А. Н. Муравьеву по конфирмации шестилетняя каторга была заменена ссылкой в Сибирь без лишения чинов и званий, Ф. П. Шаховского выслали в Сибирь на двадцать лет (с лишением чинов и званий).

После казни пятерых декабристов осужденных начинают отправлять в Сибирь. Отправляют постепенно, партиями. Первая группа –" Трубецкой и товарищи” (Волконский, Артамон Муравьев, Давыдов и др.) – прибыла на каторгу в августе 1826 г.“Следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, жены, естественно, делаются причастными их судьбе и теряют прежнее звание, а прижитые в Сибири дети поступают уже в казенные крестьяне. Неизвестно, имеют ли они о сем понятие, и ежели нет, то не должно ли оное быть им внушено, ибо многие, может быть, решаются ехать в Сибирь не из любви к привязанности к своим мужьям, но из пустого тщеславия... но коль скоро мечтания их рассеятся вразумлением об ожидающей их там участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения”.

Трубецкая, за нею Волконская и Муравьева едут, обгоняя в пути некоторых декабристов. Михаил Фонвизин 26 февраля 1827 г., находясь “за сто двадцать верст не доезжая Иркутска”, посылает жене письмо с “комиссионером кн. Волконской”: “Трубецкая, Волконская и Муравьева доехали за Байкал. Их заставили подписать отречение от звания их, и я опасаюсь, что их положение будет тягостно”.

Примеру первых тут же последовали Е. П. Нарышкина; в марте 1828 г. на каторгу в Читинский острог приехали еще две жены — Давыдова и Фонвизина — и невеста Анненкова — Полина Гебль; в августе 1830 г., при переходе каторжан из Читинского острога в Петровский завод, к ним примкнули А. В. Розен и М. К. Юшневская; наконец, в сентябре 1831 г. в Петровском заводе состоялась свадьба Василия Ивашева с приехавшей к нему Камиллой Ле-Дантю.Эти одиннадцать были самые разные—по социальному положению и материальной обеспеченности, по характеру и уровню культуры.

Есть среди одиннадцати и совсем незнатные.
Александра Ивановна Потапова, дочь мелкого чиновника, еще в 1819 г. 17-летней девушкой сошлась с родовитым В. Л. Давыдовым (братом Н. Н. Раевского по матери). Мезальянс этот долго — до мая 1825 г.— не был официально оформлен. Поэтому уже после осуждения Давыдова его братьям пришлось немало похлопотать об усыновлении собственных детей “политически мертвым отцом." Каждая женщина шла в Сибирь своим путем.Александра Ивановна Давыдова.
Давыдовой двадцать шесть лет. В Читу декабристов начали доставлять с января 1827 г. Через год там уже насчитывалось более семидесяти осужденных революционеров. И вместе с ними — восемь женщин. Первой здесь обосновалась Александра Григорьевна Муравьева, в ее доме поначалу остановились благодатские жительницы Волконская и Трубецкая; еще в мае 1827 г. приехали в Читу жены Нарышкина и Ентальцева, в марте 1828 г. к ним присоединились Н. Д. Фонвизина, А. И. Давыдова и П. Е. Анненкова - Гебль.

У Александры Ивановны Давыдовой на родине осталась куча детей. Потому-то она и приехала позже других: надо было всех как-то пристроить. В Ленинграде, в Пушкинском доме, сохранилось письмо А. И. Давыдовой генералу Раевскому. “Вы меня и бедного брата Вашего не забыли, — пишет она, — извещали о детях наших, как отец и истинный брат... Муж мой много и часто горюет об детях наших, но надеется на бога и на Вас, так же как и я. Я уже посвятила всю себя бедному мужу моему, и сколько ни сожалею о разлуке с детьми моими, но утешаюсь тем, что выполняю святейшую обязанность мою”.

Первый “каторжный” ребенок, сын Вака (Василий), появился уже в Чите, в 1829 г.  За Васей последовали еще шестеро: Александра, Иван, Лев, Софья, Вера и Николай. Все требовали не только внимания и забот — к этому Александра Ивановна привыкла, но и денег. А денег в семье Давыдовых всегда не хватало. Да и здоровье не было богатырским. В сибирских письмах Давыдовых, хранящихся в Отделе рукописей Библиотеки имени В. И. Ленина, больше всего жалоб на слабое здоровье и безденежье. “Нашим горестям нет конца. День ото дня они прибавляются, а наше положение таково, что удерживаюсь вам описывать его, оно не слишком порадует вас,— сообщает Александра Ивановна старшим дочерям из Петровского завода. — Отец ваш тоже крепится. Но один бог может поддержать нас!”.Тяжело переживает она разлуку с детьми. Какая пытка для матери поздравлять дочь с именинами за шесть тысяч верст! Или получить портреты детей. “Как выросли, как милы, и нам с мужем их не видать!” — жалуется Давыдова Н. Д. Фонвизиной. И вместе с тем мемуаристы единодушно отмечают “необыкновенную кротость нрава, всегда ровное расположение духа и смирение” Александры Ивановны. “Двенадцатилетние страдания всякого рода не истощили нашего терпения и покорности к воле всевышнего”, — признается и сама Давыдова в письме к детям.

Несмотря на замечательные душевные качества А. И. Давыдова не стала столь известна, как Волконская или Муравьева. Современники написали о ней совсем мало. Тем больший интерес и, может быть, ценность представляет отзыв о ней самого В. Л. Давыдова. “Без  нее меня уже не было бы на свете, — писал Василий Львович из Петровского завода. — Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которою она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дали мне силу все перетерпеть и не раз забывать ужас моего положения”.  Лучшим подтверждением слов Давыдова может быть акварельный портрет Николая Бестужева, запечатлевший скорбно-поэтический, благородный образ Александры Ивановны.

Декабрист Давыдов умер в октябре 1855 г. в Сибири, не дождавшись амнистии, которой смогла воспользоваться только его семья. Через тридцать лет в Каменку вернулась женщина, вступившая в свое второе пятидесятилетие, пережившая вместе с мужем Нерчинскую каторгу и многолетнюю ссылку. Да и Каменка стала другой. В 1861 г. сбылись мечты декабристов об отмене крепостного права. Реформа, как известно, не удовлетворила крестьян. В марте этого года Александра Ивановна сообщает сыну Василию о чтении манифеста в деревне и о неудовольствии крестьян реформой (в Каменку, вероятно, доходят отголоски волнение в соседних имениях): “Очень флегматически приняли. Многое не поняли. Только поняли, что еще два года должны работать помещику. Это им не понравилось, но покудова спокойно у нас”.

В Каменке с Давыдовой познакомился П. И. Чайковский, сестра которого вышла замуж за сына декабриста. В письмах к Н. Ф. фон Мекк Чайковский неоднократно с большим уважением и теплотой писал об Александре Ивановне: “Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т. е. в семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвою вознаграждает за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновениях с людьми. Между прочим, это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь. Она была и в Чите, и в Петровском заводе и всю остальную жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа. Теперь это уже слабеющая и близкая к концу старушка, доживающая последние дни среди семейства, которое глубоко чтит ее. Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной личности”.   

А. И. Давыдова умерла в 1895 г., девяноста трех лет от роду.

3

"СВЯТАЯ ЖЕНЩИНА".

Павел Цаудер

http://s2.uploads.ru/NgqBZ.jpg

А.И. Давыдова. Силуэт работы А.И. Якубовича.

В числе одиннадцати замечательных женщин, которые разделили участь своих мужей, была Александра Ивановна Давыдова, дочь безвестного губернского секретаря Ивана Александровича Потапова. Она была самой неизвестной среди них – о ней мало писали те, кто знал ее, никто не посвятил ей даже очерка о ее тяжелой, горестной жизни.
И в то же время окружающие ее люди единодушно отмечали «необыкновенную кротость нрава, всегда ровное расположение духа и смирение».

Александре Потаповой было семнадцать лет, когда она в 1819 году повстречалась с Василием Давыдовым, лейб-гусаром, весельчаком и остроумцем, вскружившем ей голову, насочинявшим ей стихов и пленившим ее сразу и навсегда.
Усадьба Давыдовых в Каменке, в Чигиринском уезде Киевской губернии была историческим родовым имением, в котором царила барская и, в то же время, культурная жизнь.

Это имение связано с именами многих декабристов, Пушкина, Раевского, генерала Орлова, Чайковского.
Василий Львович Давыдов, брат (по матери) генерала Н.Н.Раевского, был очень дружен с Пушкиным, который прожил в Каменеке с конца 1820 - начала 1821 года около двух с половиной месяцев.

«...Теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных  отшельников», - писал Пушкин 4 декабря 1820 года из Каменки поэту Н.И. Гнедичу.

В 1821 году поэт посвятил В.Л.Давыдову свое стихотворное послание.

Меж тем как генерал Орлов –
Обритый рекрут Гименея -
Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;
Меж тем как ты, проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной,
И за бутылками аи
Сидят Раевские мои –
Когда везде весна младая
С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах Дуная     
Бунтует наш безрукий князь... 
Тебя, Раевских и Орлова,
И память Каменки любя,
Хочу сказать тебе два слова
Про Кишинев и про себя...

Тон жизни в имении задавала очень развитая и одаренная от природы здравым умом хозяйка Екатерина Николаевна Давыдова.
Ее сын от второго брака – Василий Львович, отставной полковник, участник Отечественной войны 1812 года был «ревностным членом тайного Южного общества», председателем Каменской управы Тульчинской Думы.
Уже второй год Алесандра Потапова жила в барском доме, привыкая к порядкам, заведенным здесь спокон веков и к своему странному положению: не то жена, не то любовница. Уже родился пятый ребенок, а Василий Львович не торопился со свадьбой, и лишь весной 1825 года , подумав о детях, повел Александру под венец.
Меньше чем через год Давыдов оказался в Петропавловской крепости с указанием императора: «посадить по усмотрению и содержать хорошо».
Когда Василий Давыдов, осужденный по первому разряду государственных преступников, ушел по этапному пути на каторгу, у его двадцатитрехлетней жены осталось шестеро детей.
Много горя перенесла Александра Ивановна приняв решение отправиться к мужу в далекую Сибирь, так как должна была навсегда оставить  в России своих маленьких детей. По изданному постановлению   «невинная жена, следуя за мужем-преступником в Сибирь, должна оставаться там до конца».
Александра Ивановна решилась на это и, разместив детей у родных, последовала за мужем. Это было спасением для Василия Львовича, так как вынесенный приговор окончательно сломил его.
Она уехала в Читинский острог в марте 1828 года. В Чите и в Петровском Заводе у Александры Ивановны родилось еще четверо детей, а позже, на поселении в Красноярске, еще трое.  Семья Давыдовых оказалась одной из самых многодетных семей декабристов.
Александра Ивановна тяжело переживает разлуку с детьми, оставшимися в России. Какая пытка для матери и отца поздравлять своих детей за тысячи верст, или получать портреты детей, но не видеть их. Но «Двенадцатилетние страдания всякого рода не истощили нашего терпения и покорности к воле всевышнего» - признается Давыдова в письме к детям. А Василий Львович писал детям об их матери: «Без нее меня уже не было бы на свете. Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которою она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дала мне силу все перетерпеть и не раз забывать ужас моего положения. Уплачивайте ей, мои милые дети, мой долг вашей любовью и уважением к ней и, когда меня не станет, воздайте ей за все добро, которое она сделала вашему несчастному отцу.
Эти слова, эту просьбу, которую я пишу здесь и повторю на моем смертном одре и умру с твердой и сладкой надеждой, что они останутся навсегда начертанными в ваших сердцах». Подневольная жизнь, суровый климат, переживания, беспокойства, нужда – все это, конечно, не проходило бесследно. Поэтому так часто в письмах женщин слышатся жалобы на раннюю старость. «Нынешней зимой мы все немного в семье пострадали - от простуды, а мы, я думаю, с мужем – от старости». Это писала Александра Давыдова, - женщина, которой исполнилось только 37 лет! - В Сибири она как-то скорее приходит, не для туземцев, а для такого рода переселенцев, как мы: из товарищей мужа трех не найдете без седых волос и заметных морщин, хотя стариков не много. Если бы кто из знакомых наших в России увидел нас теперь, то уж верно бы не узнал».
Декабрист Давыдов умер в октябре 1855 года в Сибири, не дождавшись амнистии, которой смогла воспользоваться уже только его семья.
Через тридцать лет в Каменку вернулась женщина, вступившая в свое второе пятидесятилетие, пережившая вместе с мужем Нерчинскую каторгу и многолетнюю ссылку.

В шестидесятых годах с Давыдовой в Каменке познакомился Петр Ильич Чайковский, сестра которого, Александра Ильинична, была замужем за сыном декабриста и декабристки – Львом Васильевичем Давыдовым.

В своих письмах Чайковский неоднократно с большим уважением и теплотой писал об Александре Ивановне. Так, в письме из Каменки к Н.Ф. фон Мекк 23 апреля 1878 года он сообщал: «Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т.е.  в семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвой вознагражлает за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновениях с людьми.
Между прочим, это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь. Она была и в Чите, и в Петровском заводе  и всю остальную жизнь  до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешения и даже счастье для своего мужа. Теперь это уже слабеющая и близкая к концу старушка, доживающая последние дни среди семейства, которое глубоко чтит ее. Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной  личности».
В другом письме из Каменки от 15 октября 1879 года Чайковский так говорит об Александре Ивановне: «Все многочисленное семейство Давыдовых  питает к главе семейства обожание, которого вполне достойна эта поистине святая женщина...  Вообще много горя пришлось ей перенести в молодости, зато старость ее полна тихого семейного счастья. И какое чудное это семейство! Я считаю себя счастливым, что судьба столкнула меня с ними и так часто дает мне случай видеть в лице их душевное совершенство человека».

В одном из писем Чайковский сообщал о том, что Александра Давыдова «отлично помнит» Пушкина.

Александра Ивановна Давыдова прожила в изгнании  тридцать полных лишений, долгих, тяжелых лет и увековечила себя не только как мужественная и самоотверженная женщина, но и тем, что собрала в альбом, выполненные декабристами рисунки. Известно, что многие декабристы, находившиеся на каторге и в ссылке, хорошо рисовали портреты и виды местности, в которой жили. В этом альбоме Давыдовой было 27 акварелей и сепий, одна гравюра и одна фотография. Благодаря Александре Ивановне, эти рисунки дошли до нашего времени.

А.И. Давыдова умерла в 1895 году, девяноста трех лет от роду.

4

Когда началось следствие по делу декабристов, Василия Давыдова искали целый месяц. Еще 18 декабря 1825 года велено было хорошенько разобраться, у кого именно из Давыдовых и где проходили собрания заговорщиков, и «определить, кого из них взять должно». К 20 января наконец разобрались и привезли из Киева в Петербург Василия Львовича Давыдова, владельца знаменитой Каменки, где часто собирались заговорщики, где не раз бывал Пушкин. В Каменке осталась его жена Александра Ивановна с детьми.

Про Александру Давыдову, урожденную Потапову, все мемуаристы пишут одно и то же: на редкость кроткого нрава. Брак их с Давыдовым был неравным. Сашенька Потапова, дочь мелкого чиновника, бедная воспитанница в доме Давыдовых, еще в 1819 году семнадцатилетней сошлась с вернувшимся в родовое имение отставным гусаром Василием Львовичем. Родня Базиля, как звали Давыдова в родном доме, сдержанно негодовала по этому поводу и дразнила его домашним соблазнителем.

Давыдовы были людьми знатными, но уже порядком разорившимися, но, несмотря на это, добродушными и хлебосольными. Наверное, если бы Василий Львович паче чаяния бросил соблазненную девушку, они бы ее как-нибудь пристроили, не дали бы пропасть. Но банальная на первый взгляд связь аристократа с бедной бесприданницей основывалась на настоящей любви. Александра Ивановна каждый год рожала по ребенку, и Василий Львович называл ее женой. Обвенчались они только летом 1825 года, после смерти его матери (видимо, именно она была против неравного брака). К тому времени Александра Ивановна ждала… шестого ребенка.

Можно представить ее положение после ареста Василия Львовича: без средств, с оравой малышей, полностью на милости мужниной родни… Судя по всему, Давыдов чувствовал себя глубоко виноватым перед семьей. Во время допросов он вел себя умно и осторожно, не сваливая вину на товарищей. Но, тем не менее, был осужден на вечную каторгу.

Александра Ивановна сразу же собралась ехать за мужем, но предстояло еще где-то пристроить детей. Оставить их удалось только в разных семьях. Родственники ее мужа, к их чести, снабдили ее средствами на дорогу, позднее исправно высылали в Сибирь деньги, а главное – добились узаконения четверых старших детей Давыдовых.

Первый их ребенок на каторге, сын Василий, появился уже в Чите, в 1829 году. За ним последовали еще шестеро: Александра, Иван, Лев, Софья, Вера и Николай. Все они требовали не только внимания и забот – к этому Александра Ивановна привыкла, но и денег. А денег в семье Давыдовых всегда не хватало.

Тяжело переживала Александра Ивановна разлуку с детьми, жившими далеко от нее. В Санкт-Петербурге, в Пушкинском доме, сохранилось ее письмо генералу Раевскому:

«Вы меня и бедного брата Вашего не забыли, извещали о детях наших, как отец и истинный брат… Муж мой много и часто горюет об детях наших, но надеется на Бога и на Вас, так же как и я. Я уже посвятила всю себя бедному мужу моему, и сколько ни сожалею о разлуке с детьми моими, но утешаюсь тем, что выполняю святейшую обязанность мою».
«Без нее меня уже не было бы на свете, – писал Василий Львович из Петровского завода. – Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которою она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дали мне силу все перетерпеть и не раз забывать ужас моего положения».

Лучшее подтверждение этих слов – акварельный портрет Николая Бестужева, запечатлевший скорбно-поэтический, благородный образ Александры Ивановны…

Декабрист Давыдов умер в Сибири в октябре 1855 года, не дождавшись амнистии, которой смогла воспользоваться только его семья. Через тридцать лет в Каменку вернулась Александра Ивановна, вступившая в свое второе пятидесятилетие, пережившая вместе с мужем Нерчинскую каторгу и многолетнюю ссылку. В Каменке с ней познакомился П. И. Чайковский, сестра которого вышла замуж за сына декабриста. В письмах к Н. Ф. фон Мекк композитор неоднократно с большим уважением и теплотой писал об Александре Ивановне:

А. И. Давыдова умерла в 1895 году, девяноста трех лет от роду.

5

До отъезда в Сибирь Давыдовы имели 6 детей, четверо из которых были рождены внебрачно (до венчания) их родителей 3 мая 1825 г.
Перед поездкой к мужу Александра Ивановна всех детей передала на воспитание разным родственникам: двоюродным сестрам мужа, отправив в Одессу сына Михаила и в Москву дочь Марию. Остальные поехали к брату мужа в Каменку (Киевская губерния).
В 1832 г. дочери Екатерина и Елизавета были взяты на воспитание гр. С.Г. Чернышевой-Кругликовой (старшей сестрой А.Г. Муравьевой).
В Сибири у супругов Давыдовых родилось еще 7 детей – Василий, Александра, Иван, Лев, Софья, Вера, Алексей.
По императорскому указу от 18 февраля 1842 г., несмотря на первоначальное решение определять детей, рожденных в Сибири, в казенные крестьяне, было разрешено их обучение в государственных учебных заведениях. Сыновья Давыдовых Василий, Иван и Лев были определены в Московский кадетский корпус.
В 1852 г. дочери Екатерина и Елизавета приехали к родителям в Красноярск, раньше, в 1850, туда приехал сын Петр. Обладая удивительным педагогическим даром, родители сумели сделать своих российских и сибирских детей близкими и родными людьми.

6

АЛЕКСАНДРА ИВАНОВНА ДАВЫДОВА

http://s3.uploads.ru/Epmey.jpg

Давыдова Александра Ивановна. С фотографии второй половины XIX в.

Второй год жила она в этом барском доме, привыкая к порядкам, заведенным бог знает когда, к своему странному положению - жена не жена и любовница не любовница, привыкая к вечерним беседам, на которые собиралась по временам вся эта непростая семья. Братом ее Василия по матери был прославленный генерал Николай Николаевич Раевский. Он приезжал проведать старую барыню, за ним тянулась вся семья - жена пореже, а дети - те завсегда. Дочери Екатерина, Елена, Софья, Мария-эта почти ее ровесница, она, Александра, будет им приходиться теткой, ежели, конечно, Василий выполнит обещание свое обвенчаться. А кроме дочерей сыновья гостят. Старший, Александр, уже полковник, младший, Николай, тоже военная косточка. Потом являлся генерал Орлов - он был неравнодушен к Екатерине Раевской, ходил за ней как привязанный и говорил очень одушевленно. Старший ее племянник (конечно, если Василий...), Александр, обычно затевал споры, говорил о политике и, разгорячив противника до последних паров, вдруг замолкал - терял интерес к беседе. Да еще исподтишка подтрунивали над вторым Александром-Львовичем, братом ее Василия: его за глаза, с легкой руки Пушкина, звали "рогоносец величавый", намекая на любвеобильность его супруги.

Были длинные ужины - Давыдовы обожали это занятие и до приезда гостей долго и обстоятельно обсуждали кого да чем потчевать, были веселые спичи, и Василий Львович, семейный Эзоп, сочинял иносказательные стихи о друзьях н близких, а когда, как сейчас, впрочем не часто, гостил Пушкин - все же ссылка, Кишинев не так уж близок - тогда уже звучали и стихи истинные, и барышни романсы пели. Глаза его горели, казалось, погляди он пристально в одну точку - дым пойдет, огонь возгорится.

Мысли Александры Ивановны прервал приезд нового гостя. Пушкин, завидев высокого военного, бросился с крыльца, крепко обнял его, взял под руку. На круглом лице гостя с тонкой тенью усиков над губой, с открытыми выразительными глазами, с пышной шевелюрой, но остриженной коротко, так что прическа невольно подчеркивала, а не уменьшала его округлость, вспыхнула улыбка, - видимо, неожиданная встреча была ему приятна..
- Проходите, проходите, - сказала она тогда.
- Якушкин! - поклонился гость.
- Александра... Ивановна! - она улыбнулась, потому что сперва хотела сказать "Саша". Имя Якушкина ничего не сказало Василию Львовичу, но гостя прислал Орлов, которого обкидали к кончу недели, а имя "Орлов" для Давыдова звучало как пароль.

Почти через сорок лет декабрист Иван Дмитриевич Якушкин напишет: "Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями... Василий Львович Давыдов, ревностный член тайного общества, узнавши, кто я, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля... Мы всякий день обедали внизу у старушки матери. После обеда собирались в огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чем хотел беседовать...

Все вечера мы проводили на половине у Василия Львовича, и вечерние беседы наши для всех нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к тайному обществу, но подозревая его существование, смотрел с напряженным любопытством на все происходящее вокруг него. Он не верил, чтоб я случайно заехал в Каменку, и ему очень хотелось знать причину моего прибытия. В последний вечер (они пробыли в Каменке неделю - М. С.) Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились так действовать, чтобы сбить с толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к тайному обществу или нет. Для большого порядка при наших прениях был выбран президентом Раевскнй. С полушутливым и с полуважным видом он управлял общим разговором. Когда начинали очень шуметь, он звонил в колокольчик; никто не имел права говорить, не спросив у него на то позволения, и т. д. В последний этот вечер пребывания нашего в Каменке, после многих рассуждений о разных предметах. Орлов предложил вопрос: насколько было бы полезно учреждение тайного общества в России? Сам он высказывал все, что можно сказать за и против тайного общества. В. Л. Давыдов и Охотников были согласны с мнением Орлова; Пушкин с жаром доказывал всю пользу, какую могло бы принести тайное общество России. Тут, испросив слово у президента, я старался доказать, что в России совершенно невозможно существование тайного общества, которое могло бы быть хоть насколько-нибудь полезно. Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой. В ответ на его выходку я ему сказал: "Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало тайное общество, вы, наверно, к нему не присоединились бы?" - "Напротив, наверное, присоединился",- отвечал он. - "В таком случае давайте руку",- сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказал Раевскому: "Разумеется, все это только одна шутка. Другие тоже смеялись, кроме... Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: "Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка". В эту минуту он был точно прекрасен".

7

В тот вечер Александру Ивановичу поразили две фразы, сказанные порознь: Раевский, уходя на половину матери своей, произнес про себя что-то вроде: "Существует, врете, существует. Боитесь вы меня, вот что!", а через несколько минут - Пушкин: "Существует, чувствую, существует. Не доверяете мне вы, вот что!"

Если бы она знала, как прямо относятся обе эти фразы к ее, Сашеньки Потаповой, судьбе!

Ей было семнадцать лет, когда гусар, гуляка, весельчак, остроумец, стал на пути ее, и она потеряла себя - сразу и навсегда. Воспламенил, удивил, пленил - и в самом деле в плен взял, и не выпустил, наобещал, нагусарил, стихов насочинял! Вот уже пятый ребенок, а Василий Львович не торопится со свадьбой. Да какая свадьба?! Тихо, взявшись за руки, пойти к алтарю, на колени стать, кольцами обменяться.

И вдруг: закрутило, понесло, загорелось, мигом, сейчас же, сию же минуту!

Была весна, когда они обвенчались. Василий Львович через год с ужасом будет думать: а вдруг этот месяц бы пропал, исчез неведомо куда, ведь улетели же неведомо куда шесть сладких лет их совместной жизни. Он с облегчением подумает про последний май, последний, ибо был май 1825 года.

Менее чем через год Давыдов окажется в Петропавловской крепости, император отошлет его с непременной записочкой: "посадить по усмотрению и содержать хорошо". И в долгие ночные часы, когда перекликаются часовые, когда шорохи, стуки, движение смолкают, когда одиночество наполняет тесную камеру, вползая сквозь стены, решетчатое окошечко, глазок надзирателя, когда оно сидит на кровати, стекает со стола, когда от самого себя некуда деваться, Давыдов вдруг вспомнит, что ведь арестовать его могли и до мая 1825 года, что Александру I были списки тайного общества известны еще в 1824-м, кто знает, может быть, и ранее? Ведь еще, в двадцать первом, вскоре после разговора о тайном обществе, когда они ввели в заблуждение и поэта и генерала, Пушкин посвятил ему стихи предерзкие, которые, несомненно, есть в ведомстве Бенкендорфа:

Меж тем как генерал Орлов -
Обритый рекрут Гименея -
Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;
Меж тем как ты проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной,
И за бутылками аи
Сидят Раевские мои,
Когда везде весна младая
С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах Дуная
Бунтует наш безрукий князь...
Тебя, Раевских н Орлова.
И память Каменки любя,
Хочу сказать тебе два слова
Про Кишинев и про себя.
. . . . . . . . . . . .
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет.
Ужель надежды луч исчез?
Но нет! - мы счастьем насладимся,
Кровавой чаши причастимся...

Что было бы с детьми, если вдруг его не осенило бы: пора, пора обвенчаться! Сироты при живом отце? Отщепенцы общества, всеми презираемые? И мать их - жена его безо всяких прав? И даже без права разделить его изгнание?

Ожидание суда, ожидание возможности написать жене. Впрочем, такая возможность представилась ему вскоре.

Письмо В. Л. Давыдова к жене из крепости:

"Большое утешение мне, что я могу тебе писать, друг мой милый. В отдаленности и в неизвестности об вас всех меня бы уже теперь бы грусть съела, если бы не позволено мне было о себе тебя известить. День и ночь я думаю о тебе и детях наших - как они меня ждут теперь, бедняжки! Не предавайся ты, друг мой, грусти своей - надейся и будь терпелива - о делах спроси у братьев; я надеюсь, что брат Петр к тебе приедет, он тебя успокоит и на мой счет и во всем поможет тебе (брат Петр, живущий в Каменке, и на самом деле взял на себя все заботы о детях и об имуществе брата. - М. С.). К брату Н. Николаеву (Николаю Николаевичу Раевскому, отцу Марии Николаевны Волконской.- М. С.) я также писал - без совету их ничего не делай - детей береги и сохрани свое здоровье, я здоров, а несчастлив потому, что вас не вижу. Кланяйся брату Апекс. (Александр Львович тоже жил в Каменке. - М. С.), скажи ему, что я считаю на дружбу его, племянниц Машу и Катеньку (Марию Николаевну Волконскую и ее сестру Екатерину Николаевну Орлову, поскольку их мужья тоже арестованы. - М. С.), также несчастных, поцелуем за меня - я надеюсь, что они тоже от мужьев письма получили. Прощай, друг мой бесценный - целую тебя и детей тысячу раз. Никому в доме не забудь поклониться.

Друг твой В. Давыдов. С.-Петербург, 26 генваря 1826".

8

Александра Ивановна пишет деверю из Петровского Завода 27 сентября 1830 года: "Мы бы должны начать письмо сне изъявлением глубоких чувств благодарности нашей к беспримерному брату и другу - но известие, полученное нами через М. Андр., о бедных четырех старших детях наших меня н несчастного мужа моего столь поразило, что мы оба не знаем, что делать и что сказать вам, любезный н почтеннейший братец. Видно, суждено вам испытать всякого рода мучения и горести - и удар следует за ударом - в какое еще время столь неожиданное известие получила я? Когда и так терзаюсь я новым нашим положением в Петровском Заводей-оно превзошло всякое ожидание, но ежели не можем вам выразить всего, что мы чувствуем к вам - бог видит сердца наши - благодарим вас в глубине души, благодарим вас со слезами - и со слезами на коленях умоляем вас - спасите невинных несчастнейших сирот, пристройте их, будьте им отцом. Не могу, не в силах ничего писать более - мы убиты, любезный брат и друг, - все надежды на бога и на вас - все нас покидает, но вы останетесь нам всем навсегда другом и благодетелем. Брат вас со слезами целует - верьте, что я, пока жива, не перестану вас любить, благодарить и почитать от всей души моей".

Дамы доставляли генералу Лепарскому много беспокойства. И чтобы хоть как-нибудь оградить себя от грядущей ответственности, он создает особые инструкции, запреты, обязательства, которые тут же вынужден нарушать или отменять. В растерянности пишет он 30 сентября 1830 года донесение правительству: "В исполнение высочайше утвержденной моей инструкции статьи 10-й я дозволил всем девяти женам государственных преступников, при моей команде живущим, по настоятельной просьбе первых, проживать в казарме со своими мужьями, на правилах той же инструкции предписанных, определив им особые от холостых преступников отделения комнат, со дворами, имеющими при оных внутри казарм. При этом воспретил женам иметь детей при себе для того, что сии последние денно и нощно требуют особенно призрения, как-то: ночью освещения комнат, когда с пробитием вечерней зори повсеместно при запирании арестантских комнат тушится огонь, как равно и на кухне, где оный в случае болезни детей нужно было бы иметь для грения воды на ванны, припарки, приготовления лекарств и другие необходимые потребности к подаче помощи детям, чем совершенно изменяться должен в ночное время заведенный по общим постановлениям порядок. Детям же с положенною для их присмотра прислугою назначено мною находиться в купленных или нанятых матерями домах, куда им одним представлено ежедневно ходить, а в случае болезни детей или же их самих в тех домах оставаться, до времени выздоровления. О сем имея честь донести на благорассмотрение вашего сиятельства, осмеливаюсь испросить в разрешении повеления в следующем: когда случится, что которая из жен преступников сделается действительно одержима тяжкою и продолжительною болезнию, или сблизится время ее родов, а находясь в том же положении в своем доме, лишится она всякого способа пользоваться высочайше дозволенным свиданием с мужем, могу ли в таком случае допустить за караульную мужа, в дом жены его для свидания?"

В Петровском у Давыдовых родились в 1831 году дочь Александра, в 1834-м-сын Иван, в 1837-м-сын Лев. Теперь у них было десять детей - шестеро в России и четверо здесь, в Сибири.

Даже в Петровске, где существовала декабристская артель, где более имущие помогали тем, кто получал из России лишь небольшую помощь, даже в Петровском Давыдовым приходилось считать каждую копейку. "Нашим горестям нет конца, - пишет Александра Ивановна 1 февраля 1838 года дочерям. - День ото дня они прибавляются, и наше положение таково, что удерживаюсь вам описывать его, оно слишком поразит вас. Отец ваш тоже крепится. Но один бог может поддержать вaс!" Все чаще болеет Василий Львович, все чаще в коллективном сборнике, выразительно названном "Плоды тюремной хандры", появляются его стихи, подобные написанным еще в Чите:

В сибирских пустынях
Возвышается заброшенный холм,
Покрытый увядшей травой,
Не обрамленный камнем,
Я видел кругом рассеянные обломки
Могильного креста,
Многие слова надгробной надписи
Были почти стерты...
"Здесь покоится... жертва... тирании...
Супруг и отец... вечность...
Оковы... изгнание... вся его жизнь...
Любовь... Отечество и свобода".
(Подлинник по-французски. Подстрочный перевод)

Впрочем, было бы неверно грустную ноту считать доминантой в жизни Давыдовых в Петровском. Дети росли, требовали забот, выдумки. Товарищи по каторге отмечают, что Давыдов, отличавшийся лихостью в гусарах и в обществе, и на каторге был столь же прямым, бодрым и остроумным. На литературных вечерах читал он свои едкие сатирические стихи. Нет, не одна только тоскливая нота была в его несовершенной, но энергичной поэзии.

Особенно оживлялся Василий Львович, когда появлялась возможность отправить детям своим тайное письмо, мимо рук Лопарского, иркутских губернских чиновников и самого-самого... Каким был веселым, как бегал вокруг стола, как руки потирал. Садился, вскакивал, вытирал платком лоб, снова садился, снова вскакивал...

Три года прожила у них в услужении некая Фиона, прибывшая из России в помощь Александре Ивановне, чтобы не одной ей управляться с детьми да с домом... Как и в других декабристских семьях слуги вскоре становились друзьями хозяев, так и Фиона стала Давыдовым почти родственницей. Она была из тех дворовых людей, что стоически делили изгнание со своими господами.

И вот Фиона собралась в Россию. Это было как раз в то время, когда первому разряду, по которому был осужден Василий Львович, подходила пора отправляться на поселение и каждый, особенно семейные, думал:

"Куда? Куда проситься, если можно проситься?" Открытым письмом про это не скажешь, совета ни у кого не получишь: перехватят письмо и укатают куда-нибудь в Акатуй навеки! И вот в платье Фионы вшиваются письма, написанные на шелке; первое из них - дочери Марии (по-французски): "Моя милая и нежная дочь, моя чудесная Маша, третий раз пишу тебе собственной рукой (письма, посылаемые официальной почтой, не могли быть написаны декабристом - Давыдов и его соузники были лишены права переписки. - М. С.),- и все с тем же волнением, с теми же чувствами тревоги, радости и горя вперемежку. Как я был бы счастлив получить от тебя тайное письмо, в котором ты могла бы совершенно открыть мне свое сердце и объяснить мне разные вещи, касающиеся тебя, которых я не понимаю, - твой отъезд от г. Бег, и от Соф. Григ., - словом, свободно рассказать мне все о себе и вполне открыть свое сердце отцу, обожающему и любящему тебя больше, чем слова могут выразить. Я непрерывно день и ночь думаю о тебе, моя милая Маша. Твоя судьба и судьба остальных детей непрестанно беспокоит и мучит меня, и я прихожу в отчаяние при мысли, что ничего не могу сделать для вас, за которых я с такой радостью сейчас же отдал бы свою жизнь. Я пишу моему брату, умоляя его не оставлять вас всех: убежден, что он исполнит все, о чем я его прошу. Он - мое единственное прибежище, и он это знает. Я ничего не скажу тебе в этом письме о нашем нынешнем положении. Прочти мое письмо к дяде, там ты все узнаешь. Особенно Фиона сможет рассказать тебе тысячу подробностей; она прожила с нами три года, и я уверен, что ты будешь жадно ее слушать. Поручаю тебе, моя милая, взять на себя заботу об этой превосходной женщине и попросить дядю, чтобы ей регулярно выплачивалась ее пенсия и чтоб хлеб и содержание, положенные нами, были выдаваемы со всевозможного точностью, чтобы отдано было приказание всегда вручать Фионе деньги в собственные руки. Ее муж - очень хороший человек и верный слуга; но у него есть слабость - он немного пьет и не очень экономно тратит свои деньги. Только постарайся, мой ангел, устроить это, не унижая его и посоветовавшись с Фионой. Такая привязанность и такое бескорыстие, как в этой женщине, встречаются редко, - ты не можешь составить себе об этом представления. Если мои дети когда-нибудь забудут услуги, оказанные ею нам, и ее великую преданность нам, - это будет дурно с их стороны и причинит нам тяжелое огорчение. Но этого не случится, моя добрая Маша, не так ли? Я желал бы, чтобы твой дядя как можно скорее отпустил их на свободу и чтобы ты постаралась сделать что-нибудь для их сына, которого следовало бы обучить грамоте и какому-нибудь хорошему ремеслу, если его мать согласится на это, и чтобы дядя распорядился об этом. Милая и дорогая Маша, любовь и уважение, которые ты питаешь к твоей матери, наполняют мое сердце радостью, и среди всех моих горестей и страданий эти твои чувства служат мне сладким утешением, за которое небо вознаградит тебя и за которое я ежедневно благословляю тебя из глубины моего сердца. Она истинно заслуживает этих чувств с твоей стороны, так как она любит тебя наравне со всеми остальными нашими детьми, и даже, ввиду твоего возраста и положения, думает всегда о тебе первой. Я - свидетель ее постоянной заботы и беспокойства о тебе; я знаю, как сильно она тебя любит, и она, как и я, знает, что ты этого достойна. Что до меня, моя дочь, то без нее меня уже не было бы на свете. Ее безграничная любовь, ее беспримерная преданность, ее заботы обо мне, ее доброта, кротость, безропотность, с которою она несет свою полную лишений и трудов жизнь, дали мне силу все претерпеть и не раз забывать ужас моего положения. Уплачивайте ей, мои милые дети, мой долг вашей любовью н уважением к ней, и когда меня не станет, воздайте ей за все добро, которое она сделала вашему несчастному отцу. Эти слова, эту просьбу, которую я пишу здесь, я повторю на моем смертном одре и умру с твердой и сладкой надеждой, что они останутся навсегда начертанными в ваших сердцах. Мучительно меня беспокоит твой брат Миша. Он, бедный мальчик, очевидно, не понимает, что он сам должен проложить себе дорогу в жизни, что все в ней будет ему враждебно и что, если он не приобретет действительно полезных знаний, он не сможет занять положения в обществе и пропадет безвозвратно. Мать и я просим, умоляем его во имя всего святого подумать о своем положении и наконец сделать усилие, достойное благородного и честного сердца, ради себя и ради его родителей, желающих лишь его счастия и дрожащих за его будущность. Напиши нам, милая Маша, нет ли у него каких-нибудь порочных наклонностей, и неустанно тверди ему о его обязанностях. Я вижу, что он тебя любит и слушается, и благодарю за это небо. Да оградит его бог от порока! Особенно он должен остерегаться карточной игры, как чумы. Как отец, как его лучший друг, я запрещаю ему и заклинаю его когда-либо дотрагиваться до карт; коммерческие игры немногим лучше азартных; они отвлекают от серьезных, полезных, приличных занятий, делают дух нерадивым ко всему другому и отнимают драгоценное время. Если он преступит это запрещение и забудет мои мольбы, он убьет мать и меня. Твоих милых сестренок хвалю и целую. У них надежный руководитель - их благодетельница и превосходный образец для подражания - их старшая сестра. Не могу сказать тебе, как очаровательны для меня их письма. Их нежность к нам и их наивные рассказы дают нам немало счастливых минут. Наши милые Петя и Коля - мы любим их, как вас всех, и советы, которые мы даем Мише, предназначены также для них. Да благословит небо вас всех, милые, обожаемые дети! Неужели я никогда не увижу вас? Боже мой, хоть мгновение, одно мгновение, чтобы я мог прижать вас всех к моему сердцу и увидеть вас счастливыми, затем да свершится его святая воля! Пусть Фиона несколько ночей спит в твоей комнате, чтобы она могла рассказать тебе все, что касается нас".

9

Далее Василий Львович дает дочери инструкцию о тайной переписке: "Обрати внимание, милая Маша, на способ, каким упакованы посылаемые тебе здесь письма; ты сумеешь найти подходящее средство писать и мне так же секретно; но не забывай каждый раз ставить на той вещи, в которой будет находиться письмо, буквы, именно: А. Д. - если вещь предназначена для твоей матери или сестры, В. Д. - если для меня или для Васи, I. Д. - если для Ванички. Копируй эти знаки точно; по ним я узнаю, что, вскрыв данную вещь, найду в ней письмо (в подлиннике каждая пара литер написана слитно, как монограмма, в те времена часто белье и одежду метили такими знаками, вот почему Василий Львович предлагает разные метки, ибо метка, скажем, В. Д. на женском платье вызвала бы уже подозрение чиновников, проверяющих и половинящих зачастую посылку. - М. С.). Дабы дать мне знать, что все тайные письма благополучно дошли до тебя через Фиону: Напиши точно эту фразу: "добрая Фиона нисколько не изменилась, несмотря на свой возраст" - в первом же письме, которое ты пошлешь мне обычным письмом после ее приезда, а дальше можешь писать о ней, что захочешь. Чтобы дать мне знать, что письма, которые я посылаю через тебя, переданы каждое по своему адресу, напиши "(post scriptum": "я отдала ваши очки в починку и скоро верну их вам", а чтобы известить меня, что мои просьбы к моему брату приняты им во внимание и что он исполнит то, о чем я его прошу, напиши в твоем письме: "Собираюсь вышить для вас портфель и пришлю его, как только он будет готов". Когда нам пришлют служанку, - и я хотел бы, чтобы это было возможно скорее, - ты сможешь написать с нею подробно; но надо хорошенько спрятать письмо и особенно следить, чтобы оно не шуршало при ощупывании той вещи, в которой оно спрятано. Еще легче ты можешь прислать письмо с той женщиной, которую пришлют Марье Николаевне (Волконской. -М. С.). Иркутский губернатор посетил твою мать; он был очень учтив с нами и обещал нам повидать всех вас в этом году в Москве, а также и моего брата. Он знает наше печальное положение и наши плохие дела и сам предложил поговорить об этом с твоим дядей. Несмотря на то, я все же хочу быть поселен в Западной Сибири; возможно - об этом ходят слухи, - что мы будем скоро переведены на поселение, поэтому напоминай почаще дяде о моем желании на этот счет.

Прощай, моя милая, горячо любимая дочь, мой ангел-утешитель. Не напишу тебе о том, чтобы ты просила разрешения приехать к нам; это сделаешь ты только в самой крайности, когда некуда тебе будет головы приклонить; и да оградит тебя бог от этого, моя бедная Маша! Конечно, я сошел бы с ума от счастья и радости, если бы мог прижать тебя к своему сердцу, но дело не в моем, а и твоем счастий. Прощай, мое дитя, прощайте, все мои обожаемые дети. Обнимаю вас тысячу и тысячу раз, благословляю вас от глубины сердца; да хранит вас бог, да ниспошлет он вам здоровье, счастье и добродетель. Это моя ежедневная горячая молитва. Не могу расстаться с тобою, мой ангел, Маша моя, друг мой, - слезы так и льются из глаз. Нет, никогда вы не узнаете, как и сколько я вас люблю и что вы для меня. Еще раз благословляю вас всех. Господи будь им покровителем и помилуй их! Христос с нами.

Р. S. Если поедешь в Каменку, милая дочь, сходи на могилу твоей святой бабушки и помолись за всех нас: она заступится за вас в небесах. Сходи также на могилы моих братьев и моей сестры Марии. Помолись на могиле той, кто дал мне жизнь, помолись за меня и помни вечно, что один твой отец заслуживает упреков. Сколько раз я просил портретов ваших! Неужели нет возможности доставить мне это счастье, это единственное утешение! Упроси дядюшку, чтобы не лишил меня сего -ради самого бога!.."

Писать на шелке было нелегко, ткань тянулась, поэтому на каждое слово затрачивалось энергии больше втрое - вчетверо, и все же Василий Львович с трудом поставил последнее многоточие. Пока строка за строкой складывалось это послание-информация, инструкция, благословение и исповедь разом, он то вздыхал, представляя, как Фиона обнимает его далеких детей, то улыбался, предвкушая, как письма, зашитые в платья и детские костюмчики, пройдут через тройной контроль невредимыми и ускользнут от нескромных и опасных глаз соглядатаев, то плакал, боясь, что с сыновьями их произошло то самое несчастье, против которого он их остерегал в письме. Наконец последние строки, исповедальные, облегчили душу его, и он встал со стула, уступив место жене.

Александра Ивановна долго водила пером по бумаге, очищая налипшие шелковинки, потом подвинулась ближе к столу. Письмо мужа, не перечитывала, ибо сидела тут же, рядом, пока он писал, и краем глаза видела все, о чем он беседовал с Машенькой, тем более что слова выводились медленно. Обмакнула перо, писала по-русски: "Милая, бесценная моя Машенька. Хотя и пишу к тебе всякую неделю, но хочу воспользоваться, чтоб сказать тебе, как я тебя люблю и как беспрестанно молю бога о счастий моей доброй, милой дочери".

Она не собиралась писать ничего секретного и все же была рада, что может говорить с дочерью без "присутствия" других, ей почему-то всегда казалось, что в письмах, полученных обычной почтой, читанных-перечитанных кем-то незримым до нее, уже чего-то недостает - все на месте и чего-то недостает, и, может быть, поэтому видела она всякий раз как бы отпечатавшиеся на бумаге чьи-то напряженные немигающие глаза, и, как ни волновало ее письмо, почерк Лизы или Маши, лакая-то скованность тона, отсутствие нужных материнскому сердцу милых откровенных подробностей обескураживали ее, и письма казались ей такими же подневольными государственными преступниками, как и петровские узники. Поэтому-то каждое слово, ложащееся на светлый, отблескивающий шелк, казалось ей сладким.

"Любовь твоя ко мне меня так утешает, я так счастлива ею, что описать тебе не могу. Бог наградит тебя, друг мой, за утешения, которыми ты услаждаешь горькую жизнь нашу! Обнимаю и целую тебя, мой ангел, тысячу раз и благословляю от всей души. Тебе поручаю братьев и сестер твоих расцеловать за меня. Благословляю их, бесценных моих деточек. Молю бога за всех вас - он не оставит таких добрых детей, как вы. Ты удивишься, что, нуждаясь сама в белье, я посылаю тебе 11 рубашек; но они мне узки и слишком нарядны для меня. Вот как они ко мне попались. Н. М. Муравьев узнал, что мы без белья совсем, и принес эти рубашки, совсем новые, отцу твоему и просил убедительно его взять их для меня. Наши отношения с ним таковы, что отец твой не мог отказать - а я тотчас отложила их тебе, а себе купила здесь холстины потолще и несколько белья сшила себе, которое мне впору. Мне так грустно, так грустно, что не могу ничего хорошего тебе послать. Купить бы можно здесь, но и рубля нету в доме. Ванин портрет тебе посылаю, он очень похож, а Сашины и Ваничкин сестрам - ты можешь их когда-нибудь отдать списать для себя. Прощай, мой друг, душечка моя; еще раз целую и благословляю тебя. Пошли тебе, господи, все счастье, что я тебе желаю. Христос с тобой. - Любящая тебя мать А. Давыдова. 19 февраля 1835 г."

В. Л. Давыдов - брату Петру: "Названия мест, где я хотел бы быть поселен. Прежде всего, было бы желательно, чтобы дно была Западная Сибирь: она в сто раз удобнее этой и в отношении властей, и со стороны климата, и ради дешевизны; притом она гораздо ближе к России. Вот города в порядке их выгодности: Тюмень Тоболь. губерн. - Курган Тоболь. губ. - Тара Тоболь. губ. или, если) возможно, - в 15-20 верстах от Тобольска, чтобы иметь поблизости медицинскую помощь для моей жены, здоровье которой значительно подалось, и для моих детей. Но если Западная Сибирь заперта для меня, - тогда близ Иркутска или Красноярска.

Список книг из моей библиотеки. Я хочу иметь Корнеля, Расина, Кребильона, Мольера, Реньяра, Буало, Грессе, Лафонтена, Телемака "Les arateurs sacres", "Lеs Moralites" в 1-м томе, Ларошфуко, Вовенарга, Лабрюйера, Ролленя, Ройона (сокращение Ролленя), Мильо, Верто, Тулонжона, Лакретеля, Плутарха, Карамзина и все русские книги, находящиеся в Каменке; Леваска, письма m-mе Севинье и всю коллекцию мемуаров по истории и истории революций французской и английской (прошу тебя пополнить ее за счет нескольких роскошных изданий из моей библиотеки); "Bibliothеque Orientale" Эрбело, все книги по математике, политической экономии, географии и все мои географические карты с двумя маленькими глобусами, которые я оставил; Робинзона Крузо, Географич. словарь, Историч. словарь в 15 том., словарь Бейля в 16 том., Жиль Блаза с гравюрами. Я хотел бы обменять моего Вольтера и Ж. Ж. Руссо на компактные издания Вольтера и Руссо, что составило бы три или четыре тома вместо ста почти; и чтобы ты мне их прислал. Еще я просил бы тебя обменять несколько роскошных изданий и романов из моей библиотеки, которые мне ни на что не нужны, на географию Бальби в пяти больших томах. Эта книга необходима мне и моим детям. Наконец, вот список детских книг, которые я хотел бы получить теперь же и которые мне крайне нужны: краткая география, краткая арифметика, краткая грамматика Греча, краткая история России, всеобщая история Кайданова и дешевый полный атлас, также география Зябловского.

Умоляю тебя, милый брат, прислать мне все эти книги. Ты понимаешь, как я нуждаюсь в них, будучи навеки отрезан от цивилизованного мира и вынужденный быть единственным учителем моих детей; и это ведь еще жалкие средства в виду задачи, предстоящей мне. Всецело рассчитываю в этом на тебя, милый друг"

10

Их поселили в Красноярске.

"Признаюсь вам, - говорит Давыдова в письме Фонвизиной из Красноярска 26 ноября 1839 г.,- что нескоро сроднюсь я с теперешнею жизнью. Привыкши быть в Чите и Петровском как бы в кругу родных столько лет, не перестану жалеть о прежнем образе жизни".

В мае 1840 года в письме к родным: "Здоровье наше вообще изрядно; весна началась здесь очень рано, и дети пользуются ею с великою радостию. В первый раз мы были все, тому два дни, за городом, и дети счастливы были как нельзя более: рвали, выкапывали цветы и, возвратясь, сажали в своем садике. Но они все сожалеют о Петровском. Там были у них маленькие друзья и мы все жили, как одно семейство".

Дом, аналогичный дому Давыдовых в Красноярске, построен в 1803 году "Нынешней зимой мы все немного в семье пострадали - от простуды, а мы, я думаю, с мужем - от старости. В Сибири она как-то скорее приходит, не для туземцев, а для такого рода переселенцев, как мы: из товарищей мужа трех не найдете без седых волос и заметных морщин, хотя стариков не много. Если бы кто из знакомых наших в России увидел нас... то, уж верно бы, не узнал".

Это пишет женщина, которой исполнилось 37 лет! Может быть, самым большим талантом Давыдова был талант семьянина. Вместе с женой они, по существу, совершили чудо: заочно породнили своих российских и сибирских детей, возбудили в их сердцах привязанность к родителям и друг к другу. Они дали детям отличное образование. Александра Ивановна открыла даже школу у себя дома, в Красноярске, где учились не только юные Давыдовы, но н приятели их. Мать учила дочерей и сыновей французскому языку, попеременно с Василием Львовичем - русскому н словесности российской. О круге педагогических задач, которые поставил перед собой супруг, можно судить по изрядному списку книг, которые он запрашивал из Каменки. Но кроме всего прочего, он считал необходимым говорить с детьми о предметах, его самого сильно волнующих, о том, что впоследствии стали называть декабризмом. Давыдов правильно полагал, что только в том случае дети будут ценить подвиг своих отцов, если будут они иметь представление о сущности этого подвига. Он приводил их к рассуждениям на эту тему исподволь. Рассказывал о своей юности, а войне с Haполеоном, о том, как он сам был сподвижником Багратиона, читал им лермонтовское "Бородино" и стихи родственника своего Дениса Давыдова - первого российского партизана, рассказывал о заграничном походе, о возвращении. Так приходил он к Пестелю, к его программе усовершенствования социального строя России.

А еще учили они детей понимать природу и рисовать. Все сибирское тридцатилетие хранили они альбом, где их соузники, и сам Давыдов, и Александра Ивановна оставили память - рисунки, воспроизводящие их сибирскую жизнь. Сибирские дети посылали каменским свои наброски. Переписка между ними была трогательной и оживленной.

Новая царская "милость" поставила Давыдовых перед тяжким выбором. Пришла бумага, в которой говорилось, что ссыльнопоселенцы могут отдать детей своих в обучение на государственный кошт в заведения Москвы и Петербурга, но все с тем же условием: дети должны сменить фамилии, называться по отчеству. Волконские, Трубецкие, Розены - все, кто имел детей, - отказались от такой "милости", сочтя ее беззаконием и оскорблением. Василий Львович ответил согласием.

В.В.Давыдов Вид дома в Красноярске, где жил В.Л.Давыдов с семьей 1850-е гг.Язвительный Федор Вадковский, человек с обостренным чувством достоинства, писал Пущину: "А что ты скажешь о Красноярском Васе? Вот на этого я зол донельзя! Несчастный, который, чтобы иметь лишнюю копейку на лишнее блюдо, продает своих детей и убивает жену! Мне удалось славную остроту отпустить на его счет, когда мы узнали его ответ. Я сказал, что он поступил, как нежный отец, и дал свое согласие на предложение, сделанное ему единственно, чтобы провести черту между своими детьми побочными (то есть рожденными до формального заключения брака с Александрой Ивановной в 1825 г.- М. С), которые будут носить его имя, и законными, которые будут называться черт знает как!"

Даже М. Фонвизин, дружески относящийся к Давыдову, не поддержал его. Он писал тому же Пущину в Ялуторовск 23 июня 1842 года: "Не судя Василия Львовича за принятие им предложенного правительством, я не поступил бы так и нахожу, что все наши, отказавшись, поступили по совести и сделали должное".

Только Евгений Петрович Оболенский с сочувствием отнесся к решению Давыдовых, он представлял, как несладко им отрывать от сердца сыновей и отправлять их в Московский кадетский корпус, но считал, что у столь многодетных родителей были основания хоть кому-то из многочисленных чад дать истинное, а не домашнее только образование, хоть как-то решить их участь. Он пишет из Туринска 28 мая 1843 года: "С прошлой почтой... я получил ваше письмо, дорогой Василий, полное глубокой грусти по поводу отъезда нашего сибирского первенца. Теперь горькая чаша уже осушена, Василий уже, вероятно, в пути, а может быть, даже в Москве. Трубецкие сообщили мне об отъезде Васиньки за неделю до вас; ввиду этого я в первый же почтовый день написал моей сестре Наташе и просил ее осведомляться о юном сибирском кадете и даже брать его к себе по праздникам... Вы как-то писали мне, что директор корпуса - ваш родственник; в таком случае наш милый мальчик будет хорошо принят и еще узнает счастливые дни. Кто из нас, дорогие друзья, может предугадать будущее? Вы поступили так, как подсказали вам искреннее чувство вашего долга и глубокое убеждение, что вы не в силах обеспечить вашим детям какую-либо будущность. Вы отдали вашего старшего сына, - да взглянет господь в своем милосердии на вашу жертву н да будет ему вожатым и опорой на том поприще, на которое он готовится вступить... Между тем я хотел бы знать, к кому вы направили его прямо в Москве, кто позаботился бы о нем. Разрешение, полученное вами для двух других ваших сыновей, - большое утешение для вас, милые друзья. Вы ничего не пишете о ваших старших сыновьях; они, вероятно, со дня на день ждут производства в офицеры, если уже не произведены..."

Да, старшие дети уже выросли, уже становятся самостоятельными. Уже готовится брак старшей дочери с Ферлейзеном, а у Давыдовых рождается тем временем дочь Софья.

"Мы получили ваше доброе письмо... дорогой Василий Львович, и для нас было истинной радостью узнать сразу о двух счастливых событиях: прежде всего, о разрешении нашей милой Александры Ивановны и появлении на свет маленькой Софьи, затем о предстоящем браке вашей дочери... который, будучи основан на взаимной склонности, не может не оказаться счастливым... Сообщаемые вами подробности о моих милых крестниках Васе и Саше и об их успехах в науках радуют меня так же, как и хорошее состояние их здоровья. Чего я не дал бы, чтобы увидеть вокруг себя всех этих милых детей, обнять и прижать их к сердцу, как и вас, дорогой друг. Все приезжающие из Красноярска рассказывают мне, что моя маленькая крестница Саша - маленькое чудо по грациозности, уму, красоте и доброте".

Василий Львович - сыну, 30 сентября 1843 года:

"Друг мой бесценный Васенька. Хоть я знаю, что у тебя теперь много занятий и потому не можешь ты очень часто писать к нам, но все-таки я бы желал почаще иметь от тебя известия - они одни могут доставить нам хоть несколько утешений в горестной разлуке с тобою. Всякую почту мы с маменькой ждем с лихорадочным нетерпением: нет ли писем от Васеньки нашего? что-то он нам пишет? здоров ли он? Вот что мы твердим друг другу. Я недавно опять было занемог, но, слава богу, скоро поправился. Маменька очень медленно поправляется (после рождения Веры Давыдовой.- М. С.) и по сю пору еще из комнаты не выходила. Верочка мало ей дает покоя. К тому же, дня четыре назад, она очень была встревожена, и это повредило несколько ее здоровью. У нас сделался пожар. Ты помнишь анбар подле самого дома? Он было загорелся, по неосторожности кухарки нашей. Счастливый случай спас... нас. Обход шел мимо нас в 12-м часу ночи, увидел пламя и бросился спасать нас. Деятельный неусыпный наш полицмейстер в одну минуту очутился у нас на дворе, со всеми средствами к потушению пожара, и в двадцать минут все кончилось благополучно... Меня не было дома. Каково же было бы одной маменьке? Дней через восемь перейдем мы на другую квартиру - будет нам плохо н платить будем гораздо дороже, чем за теперешний дом; но делать нечего: наша старая хозяйка так возвысила цену за свой дом, что нам оставаться в нем невозможно. Переезд будет нам три дорога стоить - поправок, переделок много - а хлопот и беспокойств бездна. Деточки все помнят тебя как в первый день твоего отъезда. Соничка милая часто о тебе толкует - одна малютка Веранька не знает тебя, да и нас тоже. Она маленькая такая, хорошенькая, на головке волосы густые, бровки черные, она мне напоминает мою Катю, а здесь многие находят, что она похожа на тебя..."

Рукой Александры Ивановны: "Друг мой бесценный, милый мой Вася. Я кое-как урвала минуточку у Верочки, чтоб сказать тебе несколько слов. Не беспокойся обо мне, я буду здорова, скоро совсем поправлюсь. Обнимаю тебя, ангел мой, от всего сердца, а ты за меня расцелуй милых, добрых Катю и Лизу и поклонись добрейшему нашему дядюшке".

Наступило лето 1855 года. Как-то под вечер протарахтела кибитка по улице, высоко поднялась рыжая глинистая пыль, проискали копыта и стихли.

"Не к нам ли? - подумала Александра Ивановна. - Не к нам ли? Кто бы это мог быть? Неужто Васенька? Или попутно кто?"

Раздался деликатный стук, дверь растворилась, Александра Ивановна ахнула: в сени вошел молодой человек в дорожном костюме. На круглом лице гостя с тенью усиков над губой, с открытыми выразительными глазами, с пышной шевелюрой, но остриженной коротко, так что прическа невольно подчеркивала, а не уменьшала его округлость, вспыхнула улыбка.

- Якушкин?! - не то воскликнула, не то спросила Александра Ивановна.
- Якушкин! - с некоторым удивлением ответил гость. - Как вы меня узнали? У вас недавно был отец, показывал вам мой портрет?
- Нет, нет!

И ей припомнился давний вечер в Каменке, приезд нового гостя, тогда незнакомого ей, и оживившийся Пушкин, и две странные фразы, относящиеся, как она потом поняла, к тайному обществу.

"В Красноярске, - пишет Евгений Якушкин жене, - я приехал прямо к Василию Львовичу Давыдову. Я не знал, можно ли у него мне поместиться - но так как решился остаться в Красноярске только на несколько часов, то и не посовестился на это время стеснить его. Давыдов принял меня с распростертыми объятьями... (он. - М.С.) меня чрезвычайно поразил. Это был первый из виденных мною сосланных, который опустился и совершенно одряхлел. Это развалина во всех отношениях".

Василию Львовичу было в те поры шестьдесят три года, возраст и без того немалый, но каторга, ссылка, вечные недостатки и заботы об огромной семье, вечная нехватка денег, вечные просьбы, письма, тоска по детям, хлопоты об их жизненном устройстве - все это сломило и мощный организм и гусарский дух декабриста. В том же, 1855 году его не стало.

Друзья-декабристы, пришедшие в день смерти в его дом, где лежал он теперь спокойный, с умиротворенным и потускневшим лицом, невольно вспоминали его строки:

Здесь покоится... жертва тирании...
Супруг и отец... вечность...
Оковы... изгнание... вся его жизнь...
Любовь... Отечество и свобода.

23 апреля 1878 года Александра Ивановна разбирала свои бумаги. Тут были письма от детей, от Трубецких, особенно после того, как они породнились н одна из дочерей Трубецких стала Давыдовой, тут были их письма детям - ах, ангелы, умницы, красавицы, дружочки, как бережно они сохранили каждый листочек!

Нашла старые стихи, переписанные ее рукой, прочитала, улыбнулась. Буря? Вихрь? Нет бури страшнее, чем будничная каждодневная жизнь! А впрочем, нужно бы показать стихи эти новому родственнику - Чайковскому.

А Чайковский, придвинув лампу поближе, отложив начатый в тот день набросок некоей мелодии, которая должна еще подрасти, окрепнуть, созреть, писал к Н. Ф. фон Мекк: "Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т. е. семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвою вознаграждает за многие разочарования, которые приходилось испытывать в столкновениях с людьми. Между прочим, это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь. Она была и в Чите, и в Петровском Заводе н всю остальную жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа. Теперь это уже слабеющая н близкая к концу старушка, доживающая последние дни среди семейства, которое глубоко чтит ее. Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной личности".

Она умерла в 1895 году. До двадцатого века оставалось пять лет.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Давыдова (Потапова) Александра Ивановна.