ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Розен (Малиновская) Анна Васильевна.


Розен (Малиновская) Анна Васильевна.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

АННА ВАСИЛЬЕВНА РОЗЕН

http://s2.uploads.ru/SKTYE.jpg

Портрет Анны Васильевны Розен (ур. Малиновской). Акварель, кость, гуашь. Портрет вставлен в серебряный медальон. На внутренней стороне надпись: "25 июля 1826г." Художник неизвестен. Собрание В.В. Марковой.

Анна Васильевна Розен (урождённая Малиновская) была дочерью Василия Фёдоровича Малиновского - дипломата и литератора. Анна, выросшая в интеллигентной семье, была хорошо образована, много читала, имела разнообразные духовные интересы.
Она говорила и читала по-английски (её бабка по матери была англичанка) и по-французски всю лучшую иностранную литературу, а из русских писателей восхищалась Карамзиным и Жуковским.

В начале 1825 года Андрей Евгеньевич Розен сделал ей предложение. Обручение состоялось 19 февраля 1825 года. В молодой семье царили нежность, взаимопонимание, родство интересов и взглядов на жизнь. Но однажды Андрей Евгеньевич, вернувшись со службы, застал жену в слезах. На недоуменно-испуганный вопрос мужа Анна Васильевна сказала, что такое огромное счастье, как у них, не может долго длиться, и она чего-то боится. Слова оказались пророческими. Андрей Евгеньевич не был участником тайных обществ, но 11 и 12 декабря 1825 года он присутствовал на совещаниях у декабристов Н.П. Репина и Е.П. Оболенского. В ночь на 14 декабря Розен рассказал жене о готовящемся восстании. "Я мог ей совершенно открыться, её ум и сердце всё понимали", - напишет он в воспоминаниях.

14 декабря Розен принял участие в восстании, а 15 декабря его арестовали. На протяжении всего полугодового заключения в Петропавловской крепости Анна Васильевна как могла поддерживала мужа: писала письма, вселяющие надежду и бодрость, прогуливалась рядом с крепостью, чтобы хотя бы издалека увидеть и приветствовать его. Следственная комиссия приговорила Андрея Евгеньевича к 10 годам каторги (позже срок был сокращён до 6 лет). Государственного преступника” сопровождал “статейный список”, составленный Лепарским. В графе “Приметы- записано следующее: “Ростом 2 аршина 9вершков. Лицом бел, волосы на голове, бровях светло-русые, нос продолговатый, глаза голубые, талии стройной”.

Через несколько дней Андрея Розена должны были отправить в Сибирь. Анна Васильевна пришла на последнее свидание к мужу с шестинедельным сыном. Она сообщила Андрею Евгеньевичу о своём намерении последовать за ним в Сибирь вместе с первенцем. Муж просил не торопиться и дождаться, когда сын немного подрастёт, научится ходить и говорить. Анна Васильевна добивалась разрешения взять с собой сына, но получила отказ. Он тяжело подействовал на Анну Васильевну, она заболела и уехала из Петербурга. На выручку пришла родная сестра Мария. Она обещала взять на себя заботы о маленьком Евгении и заменить племяннику мать.

Анна Васильевна выехала в Сибирь в середине 1830 года. В Петровском Заводе жены декабристов встретили её очень приветливо. Её спокойствию и выдержке удивлялись даже они, сами стоически пережившие немало тягостного за тюремные годы.

В сентябре 1831 года у неё родился сын, которого в честь К.Ф. Рылеева назвали Кондратием. Анна Васильевна была счастлива, несмотря на тоску по родным и непривычные бытовые трудности. В Петровском Заводе Розены жили недолго. В июне 1832 срок каторжных работ Андрея Евгеньевича истёк.

Местом поселения для них был назначен город Курган. Вся дружная семья декабристов собирала их в дорогу. Е.П. Оболенский сшил шинель для маленького Кондратия, К.П. Торсон и Н.А. Бестужев сделали для него морскую подвесную койку, которая очень пригодилась в путешествии.

Жены декабристов очень переживали за Анну Васильевну, которая отправлялась в путь в ожидании ребёнка. Она выехала немного раньше мужа. Во время переправы через Байкал разыгралась сильная буря, несколько дней носившая судно по озеру. Взятое с собой молоко испортилось, маленький Кондратий плакал, ничего не ел. Анна Васильевна была в отчаянии, но всё кончилось благополучно. В Иркутске она дождалась мужа, и они вместе поехали дальше. По пути из Иркутска в Курган у Розенов родился сын Василий.

В Кургане уже жили декабристы, переведённые на поселение ранее. Они помогли Розенам найти квартиру. Позднее Розены купили дом с большим садом.

Когда декабристов наделили землёй, Андрей Евгеньевич занялся хозяйством: сеял рожь, горох, завёл небольшое стадо. Большую роль в его жизни играет самообразование. Одновременно он работает над мемуарами "Записки декабриста" - одним из достоверных и наиболее полных источников по истории декабризма.

Главное в жизни Анны Васильевны - дети: три сына и дочь. "Она вся для них и в них живёт и дышит", - пишет Андрей Евгеньевич друзьям. Кроме этого она успевает заниматься медициной и делает большие успехи. Оба живо интересуются всем, что происходит в мире. Родственники выписывают для них книги и журналы.

В 1837 году поступило распоряжение об отправке группы декабристов рядовыми в действующую армию на Кавказ. Среди них был и А.В. Розен. Незадолго перед этим Андрей Евгеньевич сломал ногу, но, тем не менее, он вместе с семьёй покидает Курган и направляется на Кавказ.

В ноябре Розены приезжают в Тифлис. Здесь их ожидают Мария Васильевна и подросший Евгений. Сестра Анны Розен вышла замуж за прекрасного человека - Владимира Дмитриевича Вольховского, воспитанника Царскосельского лицея, члена Союза благоденствия. Эта семья стала для мальчика родной. Свою приёмную мать Евгений обожал и с трудом привыкал к настоящим родителям.

Больная нога не позволяла Андрею Евгеньевичу принимать участие в боевых действиях, и в январе 1839 года он был уволен с военной службы рядовым. Ему было позволено поселиться в имении брата - Ментаке, близ Нарвы и жить там безвыездно под надзором полиции. После амнистии 1856 года ограничения были сняты. Деятельная натура Андрея Евгеньевича не терпит праздности. Он принимает участие в подготовке крестьянской реформы 1861 года на Украине, два трехлетия исполняет обязанности мирового посредника, учит детей в своём имении, издаёт подготовленное им Полное собрание сочинений поэта-декабриста А.И. Одоевского.

"Известен единственный портрет Анны Васильевны Малиновской, хранящийся ныне у её потомков. Лицо открытое. Очень светлые глаза смотрят вопросительно и доверчиво. Украшением всех женщин рода Малиновских были густые косы, у Анны они короной уложены в причёску. Гибкая шея, краcивые плечи подразумевают высокую, стройную фигуру".

Последние годы жизни Розены провели в селе Викнине. Андрей Евгеньевич пережил Анну Васильевну всего на четыре месяца.

Розены являются примером счастливейшей семейной пары. Почти шестьдесят лет шли они по жизни вместе, помогая друг другу, вместе встречая испытания и преодолевая их силой любви и терпения.

2

http://s3.uploads.ru/oMZvA.jpg
Малиновский Василий Фёдорович, отец А.В. Розен. Первый директор Царскосельского лицея.

http://s7.uploads.ru/SrdG3.jpg

Жена Василия Фёдоровича, Софья Андреевна Самборская, мать А.В. Розен.

3

Любящая Annette

Виктор Кравченко
http://s7.uploads.ru/Yf2jx.jpg

Андрей Евгеньевич Розен с женой Анной Васильевной в камере Петровского острога. Акварель Н.А. Бестужева. 1831 г.
 
Анна Розен, 1860-е гг.Aнна Розен была дочерью весьма известного человека - первого директора Царскосельского лицея, статского советника Василия Федоровича Малиновского. Ее брат, Иван, воспитывался в лицее вместе с Александром Пушкиным, был офицером лейб-гвардии Финляндского полка. В Креславле, где полк стоял лагерем, штабс-капитан И. Малиновский проживал на одной квартире с поручиком Андреем Розеном и познакомился с ним поближе. В конце августа 1822 года в Петербурге Иван Васильевич ввел друга в круг своего семейства, только что возвратившегося из Ревеля с морского купания. Три сестры его - Елизавета, Анна и Мария, тогда уже круглые сироты, жили вместе в одном доме.

Розена привлекла средняя сестра: рослая, с темно-русыми, густыми волосами, разделенными аккуратным пробором, с голубыми глазами, всегда изысканно с тонким вкусом, одетая. Между ними завязалась искренняя дружба, переросшая в любовь. В апреле 1825 года было совершено бракосочетание в полковой церкви в присутствии всех офицеров.

В день декабрьского восстания поручик Розен шел со своим взводом впереди первого батальона лейб-гвардии Финляндского полка, вызванного на Сенатскую площадь для усмирения мятежа. Внезапно Розен останавливает отряд на мосту и тем задерживает весь батальон. Он увел взвод лишь тогда, когда Сенатская площадь опустела. Верховный уголовный суд признал его виновным в том, что тем самым он "лично действовал в мятеже", и приговорил к каторжным работам на десять лет, а затем к ссылке на вечное поселение в Сибири.

Впоследствии срок каторги уменьшили до шести лет. В Петропавловской крепости Андрей Розен провел более года. В июне 1826 года супруга его Анна Васильевна родила сына, названного Евгением (Энни) в честь отца Розена. А 5 февраля 1827 года, простившись с родными, повидав жену с сыном, декабрист отправляется в Сибирь. Анна Васильевна пожелала тотчас следовать за мужем, однако решила отложить свое намерение, пока подрастет сын.

В сентябре 1829 года дежурный генерал Главного штаба сообщал коменданту при Нерчинских рудниках: "Государь император всемилостивейшие дозволил жене государственного преступника, находящегося в каторжной работе Розена, баронессе Анне Васильевне, отправиться к мужу своему в Читинский острог на основании существующих правил...". Правила эти не дозволяли супруге каторжанина брать с собой ребенка. Тогда ее младшая сестра Мария и тетка Анна Андреевна Самборская согласились взять маленького Евгения на воспитание. В начале лета 1830 года, с болью оставив первенца, баронесса покинула Москву и помчалась к мужу в Читу. Недалеко от цели путешествия, на станции Степной, она была задержана сплошным наводнением и прожила там три недели. Эта задержка была причиной того, что Анна Васильевна встретила мужа уже на пути в Петровскую тюрьму, куда переводили декабристов.

Андрей Розен, 1812 г.Встречу с женой Андрей Евгеньевич описывает 6 октября 1832 года в письме к свояченице Марии Васильевне, проживавшей тогда в Ревеле вместе с А. Самборской: "Я ждал прибытия ее ежедневно, но 27 августа имел особенное предчувствие, хотя устал от перехода, не мог уснуть после обеда и при малейшем стуке колес по мосту, близлежавшему от наших юрт, вскакивал мгновенно и сто раз был обманут... Наконец, в четвертом часу вышел из юрты, увидел издали почтовую повозку, быстро катившуюся, но не мог полагать, чтобы Annette в ней ехала, повозка все ближе и ближе, я заметил дамскую шляпу и зеленое на ней покрывало, выбежал на дорогу и был в объятиях моей несравненной Annette. Вы добрая сестрица, можете представить мое счастье. Несколько минут были мы безмолвны, сердца одни бились, говорили; после того первое наше слово было Энни и вместе залились слезами".

В Петровске у супругов родился второй сын, Кондратий, названный в честь казненного Рылеева. 1832 год был годом окончания каторжного срока, и А. Розена переводят в г. Курган Тобольской губернии. По дороге, в деревне Фирстове, Анна Розен разрешилась третьим сыном. В Кургане у них появились на свет сын Владимир и дочь Анна (Инна).

Между тем, в феврале 1834 года в Ревеле младшая сестра Анны, Мария Васильевна, вышла замуж за генерал-майора В. Вольховского, лицейского друга А. Пушкина, начальника штаба Отдельного Кавказского корпуса. После свадьбы они переезжают в Тифлис и забирают с собой восьмилетнего Евгения Розена.

В декабре 1836 г. Андрей Розен сломал ногу, которая правильно не срослась, и это очень усложнило его положение. Случилось так, что летом 1837-го через Курган проезжал наследник престола Александр Николаевич. Он исходатайствовал у своего отца, императора, облегчение участи ссыльных декабристов. В результате семи из них, в том числе и Розему, было позволено отправиться рядовыми на Кавказ, что, в общем-то, не принесло им облегчения: здешняя служба была и тяжкой, и опасной. Ранней осенью А. Розен с семейством выехал из Кургана.

Декабрист А. Бриген, оставшийся на поселении, сообщал своей жене Софье Михайловне: "Андрей Евгеньевич Розен отправился прямо отсюда, не заезжая в Тобольск, в Тифлис, он на костылях, его поднимают и вынимают из повозки. Анна Васильевна совершенно расстроенного здоровья с четырьмя малолетними детьми, и в том числе один грудной, а сверх того, Розен еще глазами слаб, каков этот караван отправляется за три тысячи верст на службу".

В Ставрополе Андрей Евгеньевич узнал, "что мои товарищи, выехавшие из Сибири прежде меня, были уже размещены по полкам на Кавказской линии. Только А. И. Одоевский был отправлен в Грузию и мне назначено было ехать в Тифлис".

Преодолев высокогорную Военно-Грузинскую дорогу, Розен с семьей "в сопровождении квартального надзирателя г. Кургана, подпоручика Ушарова" прибыл в столицу Грузии 10 ноября. И здесь у родственников своих, Вольховских, спустя одиннадцать лет, впервые обнял старшего сына Энни.

Окончательное место службы было определено в 56 верстах от Тифлиса в Белом Ключе, где квартировал Мингрельский егерский полк.

В письме к Елизавете Петровне Нарышкиной Розен сообщал об окончании трудного переезда: "Жена моя вспоминает Вас часто с любовью и беспокоится о Вашем здоровье; она изнурена от 73-дневного путешествия - до сего времени не отняли от груди нашу Инну, сверх того так болят глаза у нее, что она не в состоянии писать".

Разумеется, полноценной военной службы рядовой Розен нести не мог. "Вы можете себе представить жалкого солдата на двух костылях, который не может ни служить, ни отличиться", - писал он Нарышкиной.

В ответ на прошение "государь велел его, Розена, поместить в Пятигорск, где он найдет все способы лечения". И снова в путь. Весь 1838 год Розены прожили в Железноводске и Пятигорске. В августе, в письме к Малиновским, описывая лечение минеральными водами, Андрей Евгеньевич добавляет: "...Моя добрая кроткая Annette от железных вод поправилась сначала видимым образом, но новая болезнь моя, положившая меня в постель на восемь дней и умножившая ее беспокойства, уничтожила благодетельное действие воды...".

В Пятигорске Розен ходатайствовал об увольнении со службы по расстроенному здоровью и о возвращении на родину. В судьбе его принял участие начальник войск Кавказской линии генерал П. Х. Граббе, который в декабре 1825 года, находясь под следствием (Павел Христофорович был членом "Союза Благоденствия". - Прим. авт.), провел с Розеном ночь в камере на гауптвахте и спустя годы не забыл отважного поручика.

Наконец, в январе 1839 года последовало высочайшее согласие на отставку Андрея Евгеньевича с тем, чтобы Розен жил безвыездно на родине под надзором полиции. Но радость этого известия была омрачена: накануне отъезда с Кавказа любящим супругам пришлось пережить горечь потери ребенка. Декабрист вспоминал: "Добрейшая жена моя была совершенно счастлива, но мы не могли тотчас подняться в дальнюю дорогу по двум причинам: была распутица, и жена моя в начале апреля ожидала своего разрешения от бремени, оттого отложили выезд до мая. В эти два месяца после великой радости посетили нас печаль и болезни. В конце марта появился коклюш в городе и в окрестностях... 3 апреля родилась вторая дочь моя Софья, а 10-го ее уже не стало: к ней также пристал коклюш... 13 апреля похоронил я дочь на южном скате Машука.".

И только первого моя семья Розен покинула Пятигорск. Из воспоминаний декабриста:

"В Ставрополе остановились мы на один день: там я видел В. М. Голицына уже в отставке, он был переименован в гражданскую службу... Еще я навестил родственника жены моей, генерального штаба полковника Ф. П. Сохатского...".

Поселились Розены вблизи Нарвы в имении старшего брата - Отто Евгеньевича. В 1956 году наступила долгожданная амнистия, и Андрей Евгеньевич с Анной Васильевной переехали жить к родственникам жены в поместье Викнине, Изюмского уезда, Харьковской губернии.

Куда ни бросала судьба декабриста Розена, в дальние снега Сибири, на Кавказ ли, всегда его сопровождала любящая Annette. Она прошла с ним рука об руку 60-тилетний жизненный путь, представляя идеал супружеского счастья. Анна Васильевна умерла 24 декабря 1883 года, восьмидесяти шести лет, Андрей Евгеньевич пережил ее на четыре месяца, скончавшись в день их свадьбы - 19 апреля 1884 года.

"Ставропольская правда", 20 декабря 2002 г.

4

http://s6.uploads.ru/R9qax.jpg
Неизвестный художник. Александра Павловна, палатина венгерская, Александр I, Елизавета Алексеевна, А.А. Самборский (дед А.В. Розен), С.А. Малиновская (мать А.В. Розен). 1800-е гг. Эмаль, роспись. Диаметр 10,7 см. Всероссийский музей А. С. Пушкина.

5

Анна Васильевна Розен (урожденная Малиновская) была дочерью Василия Федоровича Малиновского – дипломата и литератора. По воспоминаниям современников, отца будущей декабристки отличали высокие человеческие качества, просвещенность и глубокая религиозность. Он прекрасно знал современные европейские и древние языки. В 1811 году Малиновский был назначен директором Царскосельского лицея, нового учебного заведения для русского юношества. Лицеисты высоко ценили образованность Василия Федоровича и его доброе отеческое к ним отношение. А.М. Горчаков писал своему дяде, что трудно найти слова для того, чтобы выразить, какой прекрасный человек Малиновский, как он заботится о воспитанниках и не делает различия между ними и собственным сыном.
В 1812 году скончалась жена Василия Федоровича; через два года умер и он. О детях стали заботиться тетка со стороны матери и дядя со стороны отца. Анна, выросшая в интеллигентной семье, была хорошо образована, много читала, имела разнообразные духовные интересы. Вот как нарисует ее портрет ее муж, Андрей Евгеньевич Розен, после 45 лет супружеской жизни: “В конце августа 1822 года сослуживец мой И.В. Малиновский ввел меня в круг своего семейства… Три сестрицы его, круглые сиротки, жили тогда в доме дяди со стороны отца П.Ф. Малиновского с единственной теткой своей со стороны матери А.А. Самборской. Я рад был познакомиться с молоденькими девушками… И хотя тогда не имел никакого намерения жениться, но средняя сестра Анна своей наружностью, голосом, одеждой вызвала во мне чувство безотчетное. Прошло 45 лет с тех пор, но я как сейчас ее вижу: большого роста, тонкая талия, которая казалась еще тоньше от широких бедер и высокой девственной груди, узенькие руки челночками, с длинными пальцами. Такие руки встречал я на статуях Дианы, Венеры или египетской царицы Клеопатры. Правильный носик, полные губки, просящие поцелуев, и большие голубые глаза, чрезвычайно застенчивые. Нельзя не вспомнить сейчас стихов Пушкина, хотя в то время еще не читал их:

Как лань лесная боязлива, скромна…

Она говорила и читала по-английски (ее бабка по матери была англичанка) и по-французски всю лучшую иностранную литературу, а из русских писателей восхищалась Карамзиным и Жуковским. Но в то время я не мог ценить так ее качеств ума, потому что только потом, в изгнании, в Сибири, в кругу образованнейших товарищей, цвета людей того времени, я успел завершить свое духовное развитие. Меня только ослепила ее красота и скромность”.
В начале 1825 года Андрей Евгеньевич сделал ей предложение. Обручение состоялось 19 февраля 1825 года. В молодой семье царили нежность, взаимопонимание, родство интересов и взглядов на жизнь. Но однажды Андрей Евгеньевич, вернувшись со службы, застал жену в слезах. На недоуменно-испуганный вопрос мужа Анна Васильевна сказала, что такое огромное счастье, как у них, не может долго длиться, и она чего-то боится.
Слова оказались пророческими. Андрей Евгеньевич не был участником тайных обществ, но 11 и 12 декабря 1825 года он присутствовал на совещаниях у декабристов Н.П. Репина и Е.П. Оболенского. В ночь на 14 декабря Розен рассказал жене о готовящемся восстании. “Я мог ей совершенно открыться, ее ум и сердце все понимали”, – напишет он в воспоминаниях.

14 декабря Розен принял участие в восстании, а 15 декабря его арестовали. На протяжении всего полугодового заключения в Петропавловской крепости Анна Васильевна как могла поддерживала мужа: писала письма, вселяющие надежду и бодрость, прогуливалась рядом с крепостью, чтобы хотя бы издалека увидеть и приветствовать его. Следственная комиссия приговорила Андрея Евгеньевича к 10 годам каторги (позже срок был сокращен до 6 лет). Через несколько дней его должны были отправить в Сибирь.
Анна Васильевна пришла на последнее свидание к мужу с шестинедельным сыном. Она сообщила Андрею Евгеньевичу о своем намерении последовать за ним в Сибирь вместе с первенцем. Муж просил не торопиться и дождаться, когда сын немного подрастет, научится ходить и говорить. Анна Васильевна добивалась разрешения взять с собой сына, но получила отказ. Он тяжело подействовал на Анну Васильевну, она заболела и уехала из Петербурга. На выручку пришла родная сестра Мария. Она обещала взять на себя заботы о маленьком Евгении и заменить племяннику мать.
Анна Васильевна выехала в Сибирь в середине 1830 года. В Петровском Заводе жены декабристов встретили ее очень приветливо. Ее спокойствию и выдержке удивлялись даже они, сами стоически пережившие немало тягостного за тюремные годы. “Это была отличная женщина, несколько методичная”, – писала о ней княгиня Волконская.

В сентябре 1831 года у нее родился сын, которого в честь К.Ф. Рылеева назвали Кондратием. Анна Васильевна была счастлива, несмотря на тоску по родным и непривычные бытовые трудности. В Петровском Заводе Розены жили недолго. В июне 1832 срок каторжных работ Андрея Евгеньевича истек. Местом поселения для них был назначен город Курган. Вся дружная семья декабристов собирала их в дорогу. Е.П. Оболенский сшил шинель для маленького Кондратия, К.П. Торсон и Н.А. Бестужев сделали для него морскую подвесную койку, которая очень пригодилась в путешествии.
Жены декабристов очень переживали за Анну Васильевну, которая отправлялась в путь в ожидании ребенка. Она выехала немного раньше мужа. Во время переправы через Байкал разыгралась сильная буря, несколько дней носившая судно по озеру. Взятое с собой молоко испортилось, маленький Кондратий плакал, ничего не ел. Анна Васильевна была в отчаянии, но все кончилось благополучно. В Иркутске она дождалась мужа, и они вместе поехали дальше. По пути из Иркутска в Курган у Розенов родился сын Василий.
В Кургане уже жили декабристы, переведенные на поселение ранее. Они помогли Розенам найти квартиру. Позднее Розены купили дом с большим садом.

Когда декабристов наделили землей, Андрей Евгеньевич занялся хозяйством: сеял рожь, горох, завел небольшое стадо. Большую роль в его жизни играет самообразование: “Я старался употребить мои досуги на приготовление быть наставником и учителем детей моих: много читал, писал, сочинял”. Одновременно он работает над мемуарами “Записки декабриста” -одним из достоверных и наиболее полных источников по истории декабризма.
Главное в жизни Анны Васильевны – дети: три сына и дочь. “Она вся для них и в них живет и дышит”, – пишет Андрей Евгеньевич друзьям. Кроме этого она успевает заниматься медициной и делает большие успехи. Оба живо интересуются всем, что происходит в мире. Родственники выписывают для них книги и журналы.
В 1837 году поступило распоряжение об отправке группы декабристов рядовыми в действующую армию на Кавказ. Среди них был и А.В. Розен. Незадолго перед этим Андрей Евгеньевич сломал ногу, но, тем не менее, он вместе с семьей покидает Курган и направляется на Кавказ.
В ноябре Рзены приезжают в Тифлис. Здесь их ожидают Мария Васильевна и подросший Евгений. Сестра Анны Розен вышла замуж за прекрасного человека – Владимира Дмитриевича Вольховского, воспитанника Царскосельского лицея, члена Союза Благоденствия. Эта семья стала для мальчика родной. Свою приемную мать Евгений обожал и с трудом привыкал к настоящим родителям.
Больная нога не позволяла Андрею Евгеньевичу принимать участие в боевых действиях, и в январе 1839 года он был уволен с военной службы рядовым. Ему было позволено поселиться в имении брата – Ментаке, близ Нарвы и жить там безвыездно под надзором полиции. После амнистии 1856 года ограничения были сняты. Деятельная натура Андрея Евгеньевича не терпит праздности. Он принимает участие в подготовке крестьянской реформы 1861 года на Украине, два трехлетия исполняет обязанности мирового посредника, учит детей в своем имении, издает подготовленное им Полное собрание сочинений поэта-декабриста А.И. Одоевского.

“Образованный, вечно идущий вперед по пути духовного развития, необыкновенно гуманный, мягкий в обращении, этот высокий, красивый, стройный, бодрый старик вызывал с первой минуты знакомства с ним чрезвычайную к себе симпатию, – писал о Розене близко знавший его М.И. Семевский, – и это чувство оставалось к нему неизменным во все последующие годы знакомства с ним. Оно, вместе с чувством полного уважения к его высоконравственной личности, умрет лишь с теми, кто только имел счастье лично знать этого достойнейшего человека”.
Последние годы жизни Розены провели в селе Викнине. Андрей Евгеньевич пережил Анну Васильевну всего на четыре месяца.
Розены являются примером счастливейшей семейной пары. Почти шестьдесят лет шли они по жизни вместе, помогая друг другу, вместе встречая испытания и преодолевая их силой любви и терпения.
Одним из наиболее полных и достоверных мемуарных источников о декабристском движении, а также о жизни семьи Розенов до восстания, на каторге и поселении являются мемуары Андрея Евгеньевича Розена “Записки декабриста”. Потребность осмыслить произошедший в его жизни переворот, оценить значение декабристского движения в истории Отечества заставили Розена кропотливо на протяжении многих лет собирать материал, записывать рассказы товарищей по изгнанию. Понимая, что является участником и очевидцем важнейших исторических событий, он поставил целью жизни собрать и сделать достоянием потомков “достоверные сведения о стремлениях и об участии его друзей и товарищей, совестливым образом передать то, что…. сам испытал, видел и слышал и что почерпнул из самых верных источников”. В 1828-1830 гг. в Читинском остроге Розен “составил краткие очерки или таблицы” услышанных им рассказов о тайных обществах, восстаниях в Петербурге и на юге, следствии и суде над декабристами. Вероятно, это были конспекты рассказов и хронологические “таблицы”. Писать “Записки” подробно Розен начал в 40-х годах, когда он и Анна Васильевна жили в Ментаке, а потом в Большой Солдине, небольшом поместье под Нарвой. Здесь на основе собранного материала он пишет первую часть своих воспоминаний.
“Записки декабриста” состоят из трех частей. Первая их часть, посвященная детским и юношеским воспоминаниям, женитьбе, восстанию на Cенатской площади, каторге и поселению, издана в серии “Полярная звезда”.

Взволнованный, эмоциональный рассказ об Анне Васильевне Розен содержится в прекрасной книге Ирины Чижовой “Души волшебное светило…”, посвященной замечательным русским женщинам XIX века (Чижова И.Б. Лицейские героини // Чижова И.Б. “Души волшебное светило…”. – СПб.: Logos,1993. – С. 39-74).

“Известен единственный портрет Анны Васильевны Малиновской, хранящийся ныне у ее потомков. Лицо открытое. Очень светлые глаза смотрят вопросительно и доверчиво. Украшением всех женщин рода Малиновских были густые косы, у Анны они короной уложены в прическу. Гибкая шея, краcивые плечи подразумевают высокую, стройную фигуру”.
До читателя доносится голос самой героини, благодаря использованию в тексте статьи фрагментов ее писем. Вот один из них, позволяющий глубже понять образ мыслей и чувств, нравственный облик, духовную красоту, которые светят нам и в отдаленности времен.
Воспоминания не оставляют ее даже во сне: “Я вижу во сне все, что люблю. Я чувствовала, как вокруг моей шеи обвились дорогие маленькие ручки моего Энни (сын Евгений). О, зачем я проснулась! … Я еще чувствую вашу горячую щеку, дорогая тетя, и твою ледяную ручку, дорогая Маша (сестра)! О, ради Бога, берегитесь и не заболейте…” Любовь к природе, воспитанная с детства, не покидает скорбную путешественницу – Анну Васильевну, сильно тоскующую по оставленному четырехлетнему сыну и сестре: “Как только встречаются красивые виды, я думаю о моей дорогой Маше, поэтому и хочу поделиться впечатлениями с нею… так как она сама меня избаловала и приучила ценить прекрасное, обращая всегда мое внимание на все красивое… Теперь я в таком настроении, что не могу хорошо определить свои впечатления. В конце путешествия природа казалась мне такой суровой и печальной, но потом меня очаровали эти зеленые ели в глубоких песках, а после Нижнего, ближе к Казани, – прекрасные дубовые леса и снова ели, ели и сосны. Я уже писала, что когда вижу животных, цветы, пташек, то вспоминаю моего ангела Энни, хочу все ему показать, ищу его, но он далеко, и я одна… одна”.

Анне Васильевне Розен посвящены также следующие работы:

Анна Васильевна Розен // Сподвижники и сподвижницы декабристов: [Биогр.очерки]. – Красноярск,1990. – С. 47-50.
Баронесса Анна Васильевна Розен // Жены декабристов: Сб. историко-бытовых статей. – М.,1906. – C. 268-274.
Сергеев М. Анна Васильевна Розен // Сергеев М. Несчастью верная сестра: [О женах декабристов: Повесть]. – Иркутск,1992. – С. 269-293.
Свободин А. Первая колония декабристов в Кургане // На земле курганской. – 1956. – № 4. – С.273-286.

6

Письмо А.В. Розен

29июня<1830>, Калиново близ Перми

Ни слова о разлуке с моим ребенком и со всеми моими дорогими. Я их поручила Божьему Провидению, вот все, что я могу сказать. Добрая Надежда Николаевна 1 меня поддерживала; сознаюсь, что, когда увидела удаляющуюся карету, в которой находилось все, что было у меня дорогого, я почувствовала, как земля дрогнула подо мной, и не знаю, какая милость Неба меня поддерживала. Представьте мое отчаяние, когда, едва проехав несколько десятков шагов, колесо завязло, спицы выскочили и коляска перевернулась. Я пересела в коляску Надежды Николаевны, и мы возвратились. Надо же было, чтобы еще раз я вернулась в этот дом, который стал пустыней. В<ольховский>2 пошел к каретнику. Тот дважды возвращался, рвал волосы и говорил, что с его экипажем никогда не случалось такой истории и что все будет через час исправлено. Я не могла сознаться, что все идет к лучшему, хотя и было неприятно, судите об этом сами. Все несчастье случилось из-за одного винта, на который не обратили внимания. Надежда Николаевна меня не покидала и отнеслась с большим сочувствием к постигшему меня несчастью. С трудом решилась я войти в комнаты, где некогда я была с вами, но надежда найти какое-нибудь воспоминание о вас, моих милых, дорогих, придало мне силы. Я вхожу и нахожу ремешок Энни, я поцеловала его. Потом нашла лошадку, не могу сказать, каким это было для меня утешением, я целовала ее и не могла с нею расстаться, прижимала ее к сердцу и вспоминала, как он ей радовался, как только с нею и играл одной. Нужно испытать всю горечь разлуки, чтобы понять меня. Было решено, что я увезу лошадку с собой, скажите об этом Энни, я боюсь, не будет ли он слишком огорчен этим, скажите, что он забыл ее в карете. Куклу я отдала Ма<рии> Алек<сандровне>3 для ее маленькой дочери, потом пожалела, что не отдала Над<ежде> Ник<олаевне> для ее внуков. Вы понимаете, что я должна была это сделать. Я помолилась около кроватки моего ребенка. От Мар<ии> Алек<сандровны> принесли мне подушки, и я легла с милой лошадкой Энни; вот, казалось, все, что осталось мне от него. Но напрасно я искала глазами хоть что-нибудь, что напомнило мне и о Маше 4. Вы, конечно, поймете меня и мое чувство. Я выпила чаю, что меня согрело, и хотела написать вам и отдать письмо Над<ежде> Ник<олаевне>. Мое сердце было так полно, к тому же я боялась, что вы узнаете об аварии с коляской. Мои дорогие, вы и без того настрадались. Для меня же присутствие Маши было истинной поддержкой, она все понимает, вообще надо было увидеть ее в этот момент; признаюсь, что другой кто-либо мог быть невыносим. Она старалась утешить и поддержать меня утешительной мыслью, что я с Богом, хотя и далеко от всего дорогого для меня на свете; скажите ей, мои хорошие, как дорого мне воспоминание о ней. Через 3 часа В<ольховский> пришел сказать, что коляска готова; я не знала, как его благодарить. Если увидите его, то передайте ему это. Н<адежда> Ник<олаевна> проехала со мной до заставы, благословила меня, и мы простились с трогательной нежностью. Шел небольшой дождик; признаюсь, это гармонировало с моим настроением, и я не могу дать отчета, что я испытала: мне иногда казалось, что я еще вижу около себя милую, набожную Н<адежду> Н<иколаевну>, которая говорила мне о Боге, поручая ему меня. Приехали на станцию. Нужно было сделать остановку, лошадей не было, сказали, что нельзя иметь самовар, что это запрещено. Так как я в этот день с утра ничего не ела, я взяла вашего цыпленка: вы, конечно, можете вообразить, с каким аппетитом я его съела; и здесь была видна ваша заботливость, что меня растрогало. Я приготовила лимонад, но он мне показался менее приятным и подкрепляющим, чем тот, который вы мне приготовляли всегда. Изба была чистая, и окно открыто. Спала я беспокойно и ежеминутно просыпалась. Уехать можно было только 18-го в 5 часов, что было большой неприятностью, но раньше лошадей нельзя было достать, так как они были взяты для какого-то посланника. Небо было обложено тучами, солнце не показывалось, но это было для меня даже утешением, что солнце, как Бог, разделяет мое горе и не светит в день моей разлуки с вами и со всем, что мне было так дорого. Но через некоторое время, как раз когда я кончила обычное чтение молитв, горизонт прояснился. Вы видите, как я все же забочусь о себе, думая постоянно о вас. Мои отяжелевшие глаза закрылись, я сладко задремала, видя во сне все, что я люблю. Я чувствовала, как вокруг моей шеи обвились дорогие маленькие ручки моего Энни. О, зачем я проснулась! Это было благодеяние Неба, потому что оно погрузило меня в сладкие грезы. Я еще чувствую вашу горячую щеку, дорогая тетя 5, и твою ледяную ручку, дорогая Маша. О, ради Бога, берегитесь и не заболейте. Да хранит вас всех Провидение. Плохая дорога, дорогой друг, пески. Не могу удержаться, чтобы снова не заговорить о моем маленьком ангеле, осыпаю его тысячею самых нежных ласк. Как он сказал мне — прощай! Я могу только изумляться, за четыре года забот и нежностей — это хорошая награда. Послушание в такой момент заставляет дрожать все чувствительные струны моей души. Каково-то живется теперь ему? Не тоскует ли он и не мучит ли вас? О Господи, дай мне все о нем узнать, что возможно; спокойны ли вы? Что касается его, то я во всем полагаюсь на Божье милосердие. Я и теперь непрестанно мысленно с вами, когда засыпаю, сон кажется явью, проснусь — и действительность кажется страшным сном. По приезде в Богородск при виде индюшек у меня навернулись слезы, вспомнила, как Энни забавлялся в Каменке. Я молилась около церкви, пока закладывали лошадей, и нарвала там цветов для Энни. Церковь всегда в горе служит мне прибежищем, и молитва успокаивает мое истерзанное сердце. Семен 6 точно исполняет ваши приказания, дорогая тетя. В Платове он мне сказал, что надо пообедать, и я с ним согласилась, он — тоже плод ваших забот обо мне. Голоса в соседней комнате терзали мою душу. Я хотела их тоже угостить, но это оказалось невозможным. Я думала в эту минуту, что дети, сколько детей служат даже беднякам утешением, а я лишена даже этого! Боже, прости, если твоя святая воля несправедлива.

Дороги отвратительные, лошади ежеминутно останавливаются и застревают в песке. Я остановилась в Покрове, чувствуя себя нездоровой, лошадей нет, и невозможно остаться, так как придется платить двойные прогоны для того только, чтобы уехать. Я всю ночь ехала, всю ночь, чтобы 19-го быть во Владимире. Ночью прибыли на станцию, по пути часто застревали в сыпучих песках. Проезжая через Владимир, мы остановились около церкви, но, к моему большому сожалению, служба уже кончилась. 4 года я молилась вместе со своим ребенком, а теперь уж много дней я одинока. Да сохранит его милосердный Господь, да будет он добр, добродетелен и да вернется к нам обратно. Купила маленькую просвирку и съела ее, молясь и думая об Энни7. Что я чувствовала, глядя на Владимир, на церковь и на гору, как рассказать, что я чувствовала, видя восходящее солнце, — но отчаяния не было в моей душе. Этим я обязана Божьему милосердию. Я все ищу моего ребенка, и то, что я люблю, — это только иллюзия, но я надеюсь и жду скорого с ним свидания, не представляя себе, когда это будет и где; и это еще милость Неба, без которой я вряд ли смогла бы перенести тяжесть разлуки. На следующей станции, когда ела землянику, вспомнила Энни и дала калач ребенку, которого какой-то старик, лаская, пронес мимо. В городе Судогде немного поела и поспешила в этот приятный маленький городок, который Маша знает. Я ехала еще и эту ночь, дорога меня освежила. Погода так хороша, луна, вечерние звезды и мои взгляды встречаются там с теми, кого я люблю, и дорогая звезда была разговором с Машей. Я не сомневаюсь, что Маша смотрела на нее и вспоминала обо мне; это сентиментально, сказали бы, если бы это писала не мать, но разве можно обвинять мать в этом? В Муроме церковь, быстро переправились через Оку, затем пришлось ехать в изнуряющей жаре, бесконечные пески, лошади едва везли, возница, идя пешком, хлестал их. Пока запрягали лошадей, какая-то старуха, тяжело вздыхая, смотрела на меня. Почитала немного Машину книгу. Масса прелестных бабочек вилась над коляской, даже одна села на передок, я хотела ее поймать, но не было ни сетки, ни Маши, ни Энни, и они улетели. Я глядела им вслед, как на посланцев от моих милых детей для утешения бедной мамы. Промелькнуло несколько станций, о которых я ничего не помню, там ничего не было особенного, и одна мысль поглощала всю меня, мысль о моем ребенке. Засыпая и просыпаясь, я всегда чувствую ваше присутствие, мои любимые. Около Нижнего <Новгорода> меня обогнала семья чиновника Бузаевского, который ехал с большой семьей в Иркутск. Жара стояла страшная, пришлось дать лошадям отдых, семья Бузаевского заснула, смотритель также прикорнул в укромном уголке. Удивляюсь, как он ухитрился там поместиться. Ища спасения от жары, я вышла и увидела спящего ребенка, подошла к нему — он проснулся и улыбнулся мне. Боже! Что почувствовала я в эту минуту! У меня не хватило духа самой дать ему апельсин, и я передала его через Настасью 8; няня скоро унесла его, так как он просился гулять. Я ни на минуту не прилегла отдохнуть и не могла оставаться спокойной. Разбудив людей, велела запрягать — мое сердце было истерзано. Став в тени от двери, я смотрела на мать с ребенком на руках, и мне показалось, что она удивленно взглянула на мои слезы, а когда мать проходила мимо одна, я не удержалась и сказала несколько ласковых слов ей и ее ребенку. Молодая женщина, довольно интересная, скромная, но измученная долгим путешествием и жарой, жаловалась на глаза и была окружена семьей. Если бы я могла ехать вместе с ними! Они медленно едут из-за детей.

В Нижнем я вам тоже написала, как и из С<удогды>, для того чтобы поделиться с вами переживаниями, но это было неполно, так как я была занята приемом его сестры и ее мужа. Мне бы хотелось выразить, как бесконечно я им благодарна. Наталья Александровна 9 сама сбежала с лестницы мне навстречу и, плача, сжала меня в объятиях; признаюсь, я была глубоко растрогана. Как только я немного пришла в себя, я заговорила о письмах, и она мне сообщила, что почта должна отойти сейчас, и дала мне в руки перо. Мои дорогие, признаюсь, что я немного позабыла, о чем писала вам, разобрали ли вы мое письмо и поняли ли меня? Надеюсь, что, как всегда, — да? Едва я ступила на землю, как разразилась сильная гроза. Наталья Александровна поспешила напоить меня чаем и, указав мне приготовленную комнату, велела внести багаж. Даже смешно, но я нахожу, что она совсем не изменилась; однако я нахмурилась и воображаю, как она была этим удивлена. Ради Бога, скажите мне все, что она обо мне говорила и какое впечатление произвела я на нее. Добрый Михаил Николаевич10 по-прежнему тот же. Мне высчитали прогоны до Иркутска и дальше, написав мой маршрут до Читы. Он дал мне письмо к почтмейстеру Томска; не могу сказать, какую бодрость они мне вселили в душу своими рассказами о Сибири, о которой все они любят вспоминать. Рассказывали, какие там добрые, отзывчивые люди, что я и сама смогу подтвердить, испытав это на себе.

Подъезжая к Перми, начала письмо, продолжаю в Тобольске. Настасья чувствовала себя не совсем хорошо от путешествия. За нее было неспокойно, она лежала, и невозможно было продолжать путь. Я утешалась только мыслью, что душа моя сильнее слабого тела, она пересилит мое физическое состояние, что она все вынесет благодаря помощи Всевышнего. Мне захотелось пойти в церковь ко всенощной — была суббота. Наталья Александровна, ее племянница и все мы отправились в церковь напротив. Что молитва действует на меня благотворно, вы знаете. Они любят рассказывать об этой стране метелей. Я боюсь расчувствоваться, так как не нахожу в себе сил сдерживаться. Я показала им письма священника 11, которые тронули их до слез. Было поздно. Михаил Николаевич был занят прибывшей почтой. Да, новость: у меня был сильный шум в ушах. Наталья Александровна задержала меня, говоря, что надо пойти в церковь, и я не могла ей отказать. В церкви была неважная публика. Я хотела уехать рано утром, но было невозможно отказаться от обедау моих милыххозяев. Как они были довольны моим помещением и как все переживали вместе со мной, поистине удивительно видеть. Наталья Александровна и ее племянница проводили меня до экипажа, все время проявляя свои искреннюю дружбу и расположение ко мне; для меня это расставание было как бы вторичной разлукой с чем-то родным. Я здесь часто ем гречневую кашу; как говорят, это большая редкость в Сибири, так что ею угощают даже на званых обедах. Здесь мне дали на дорогу кренделей. Михаил Николаевич дал письменное приказание, что для меня прямо благодеяние, так как мне закладывают шестерку, плачу же я прогоны только за четверку. Переезжала реку Суру на пароме, другой паром, шедший навстречу, чуть было не опрокинул наш, я испугалась и просила Семена быть внимательнее и осторожнее.

Капли Гофмана меня успокоили. На станции была еще одна семья, ехавшая в Иркутск. Милых детей, стоявших на крыльце, я расцеловала и поторопилась скорее уехать. На следующей станции такая же встреча, дета выходят со своими нянями, и для всех одна комната, отец входит тоже, извиняясь передо мною. Одного из ребятишек я взяла на руки, он играл, рисовал в моей книге, а я сидела, не смея поднять глаз, но не расплакалась. Пришли сказать, что лошади поданы. Каким бы счастьем было для меня в данную минуту, если бы я могла унести на руках этого ребенка! О, что я перечувствовала!

24 июня

Чудесный сон! В дороге мне снова приснился Энни; о, как он смотрел на свою мать, как я ему рассказывала все, что со мной было! И он прошел, этот сон, как все счастливое в этом мире скорби. Я помолилась за дорогого племянника, сожалея, что не могу отслужить молебна. Пусть он будет счастлив за то добро, которое он делает.

Нижегородская губерния кончилась, и приказания Михаила Николаевича теперь нуль. На станции Аничково была неприятность со смотрителем, который хотел, чтобы я платила за шесть лошадей, но я приказала отпрячь пару и сказала, что поеду на четверке. У города Свияжска — глубокие пески, жара, и четверка лошадей останавливается. Я вышла из экипажа и пошла пешком до берега Волги, помолилась у образа, находившегося на берегу, и поговорила немного со старцем, который пришел собирать на церковь. Наконец экипаж подъехал и, въезжая на паром, так глубоко увяз в песок, что лошади, правда очень жалкие, не могли его вытянуть, и только с помощью собравшейся толпы экипаж с трудом удалось вытащить. Мы отправились дальше. Солнце жгло нестерпимо, негде было укрыться, и все время, пока возились, починяя экипаж, я сидела у берега в лодке. Глядя в эту прекрасную реку, я думала о моем ребенке, как всегда, когда вижу что-ни будь прекрасное; и сознаюсь, что я была слишком утомлена, чтобы наслаждаться в этот момент прекрасным видом, однако живительный ветер немного освежил меня; я была осторожна на воде, за что благодарю Бога! После нашего несчастного случая я ведь так сильно боялась только из-за моего дорогого дитяти. Песчаные дороги, отвратительные лошади, прекрасный вечер, но печальный, грустный, оплаканный. 18 верст до станции, а едем на пароме 6 часов. На следующей станции дороги хорошие, но я иногда вскакиваю, беспрестанно думая — надо ли повторять? — о вас, моих дорогих, и о моем бесценном ребенке. Мы едем очень быстро, лошадей перепрягают в один миг. Дороги хороши, как шоссейные, все мосты в порядке и новые; я пишу вам об этом, чтобы подтвердить, что на все мелочи я обращаю внимание. Ближе к Казани извозчики — удалые татары, скажите Энни, что вначале этот варварский язык меня немного пугал, покажите ему татар на картинке, которую вы найдете у дяди12. Воображаю, как бы забавляли и смешили Энни этот говор, четверка лошадей, и эта спокойная езда по хорошей дороге, и отсутствие толчков, которые его так выводили из себя, когда он ездил в экипаже. Да будет воля Божья, вот все, что я могу сказать! Увидя столб, я испугалась, как уже далеко от вас, мои дорогие. Я устала и хотела отдохнуть, но мне сказали, что приказано подать тридцать лошадей для кого-то едущего в Иркутск и что позднее лошадей совсем нельзя будет достать, почему я и решила продолжать путь.

Как только встречаются красивые виды, я думаю о моей дорогой Маше, поэтому и хочу поделиться впечатлениями с нею; это я сделала как бы своим долгом, так как она сама меня избаловала и приучила ценить прекрасное, обращая всегда мое внимание на все красивое и заслуживающее внимания. Теперь я в таком настроении, что не могу хорошо определить свои впечатления. В конце путешествия природа казалась мне такой суровой и печальной, но потом меня очаровали эти зеленые ели в глубоких песках, а после Нижнего, ближе к Казани, — прекрасные дубовые леса и снова ели, ели и сосны. Я уже писала, что когда вижу животных, цветы, птичек, то вспоминаю моего ангела Энни, хочу все ему показать, ищу его, но он далеко, и я одна... одна. На последней станции, в 13 верстах от Казани, я была в полной нерешительности, ехать ли мне или оставаться. Вследствие дурных дорог мы запоздали, а между тем, если бы мы прибыли вовремя, я смогла бы вручить письмо Маши К господину Кастильцеву; не было тети, чтобы посоветоваться и решить, л вздохнула и велела закладывать, так как ложиться спать было еще рано, пробило 8 часов, к тому же не было отдельной комнаты. Взошла луна, такая красивая, я смотрела на нее и думала о вас, мои дорогие. Мы ехали Очень скоро, меня клонило ко сну, и временами я задремывала. Молчание ночи, эти церкви с древними колокольнями — все это казалось таинственным. Переезжая из улицы вулицу, полные грязи, — мы все время искали дом господина Кастильцева; наконец мы его нашли, слуга нам сказал, что господин Кастильцев вернется домой поздно, а было только 10 часов. Я была так разочарована, что решительно не знала, что мне и делать. Слуга предложил войти в дом и подождать его, но семья его была на даче, и я не решалась войти в дом без хозяина. Вручив слуге мое письмо, я приказала ямщику везти меня в какой-нибудь квартал, где можно остановиться, только не в трактир, которых я не переношу. Не знаю, был ли то трактир, но нашлись две маленькие комнаты, покойные и уединенные, так что, выпив чаю, я отправилась спать всю ночь мертвецким сном. Встала в 4 часа и, не теряя времени, сейчас же принялась за письма моим дорогим. Люди еще спали. Семёна же я послала купить сапоги для Энни и купила ботинки Маше, тете. Сапоги для моего ребенка — это расход, но в то же время праздник для меня, который я делаю сама себе нечасто. Пришел господин Кастильцев — я была смущена, увидев постороннего человека, так как вся ушла в дорогую для меня переписку, когда пробуждается вся моя нежность. Он встретил меня добродушно и внимательно и извинился за поздний приход, но его задержала партия винта у вице-губернатора, который родственник Екатерине Федоровне Муравьевой 13. Он рассказал мне все о них и сам предложил пойти к почтдиректору князю Давыдову14, чтобы получить распоряжения; я и не смела думать о такой услуге. Он вернулся с приказанием в Иркутск, в удостоверение чего дал мне письмо к князю Максутову 15, говоря, что там меня примут очень хорошо. Наконец подали лошадей, и я уехала, дав ему поручение отправить вам мое письмо, так как почта ушла и я не успела его отправить. Он также предложил мне поручить ему отправить вам посылку. Я была глубоко тронута и взволнована таким вниманием и жалела, что со мной не было тебя, Маша, и тети, чтобы дать совет, как поступить. Мне казалось, что он хотел получить от меня письмо к Екатерине Федоровне; я ему обещала, что напишу потом, так как, только так поступив, я могла засвидетельствовать ему мою глубокую признательность. Передумываю об этом — и преклоняюсь перед этим уважением к чужому несчастью. Ведь это человек с положением, который имеет ордена, и он не побоялся оказать услугу, сделать добро несчастной чужестранке. Простите мне, что я пишу вам обо всем этом, но я не могла подумать с горечью: в Москве, где у меня много родных, не подумали о том, что предложил и сделал для меня совершенно посторонний человек из чувства простого сострадания. Конечно, я верю: он не только не пострадает за это, но что его наградит Всевышний и что ничего худого ему за это не будет. Простите, что сейчас у меня такое настроение, но я благодарю Бога, который учит меня покоряться во всем Его святой воле. Иначе как бы я могла перенести разлуку со всеми вами, дорогими моими? Я одна с моим Создателем! По дороге я помолилась в часовне, так как церковь была закрыта.

28 <июня>

В городе Оханске остановилась, чтобы помолиться в церкви. В тот момент, когда я вошла в церковь, читали Апостол; я горячо молилась за моего дорогого новорожденного, да пошлет ему милосердный Господь все блага земные. Потом я подошла к священнику под благословение, он дал мне просвиру и, очевидно пораженный моим видом, спросил, куда я еду, и, узнав, принял во мне такое участие, что я доверилась его молитвам, написала ему имена всех моих близких и предложила ему деньги, которые он отказался взять. Старая дама, стоявшая в церкви в глубоком трауре, очень заинтересовалась мною. Она оплакивала сына, которого недавно потеряла в Ишиме; она, плача, целовала меня и советовала положиться на милость Божью и глубоко меня растрогала. Это была Екатерина Федоровна Коган. Сейчас миновали мост, затем на пароме благополучно переехали через Каму. На берегу меня окружили цыгане, которые непременно хотели мне погадать, прося мою руку. Мой перевозчик со своим обозом спросил меня вежливо, куда я еду. Иногда я пользовалась такими случаями, чтобы собрать сведения о дороге, так как они постоянно ездят здесь со своим товаром; все, что они мне рассказали, очень успокоительно. Мы едем, останавливаясь только для перемены лошадей и смазки экипажа, что делается с редкой быстротой. Утром и вечером я пью чай и даю людям и везде, где только есть возможность, кормлю их и делаю для них действительно все, что могу. Звонили к заутрене, но, к сожалению, я не могла идти в церковь, так как нет Семена: он ушел, посланный за письмами, а как бросить всё без присмотра? Я ем землянику, которую здесь в это время часто находят, при этом я всегда вспоминаю Энни и Машу, которая, бывало, приготовит и кормит меня и тетю. На последней от Перми станции я надела свой черный шелковый капор, велела остановиться, не доезжая дома князя Максутова, и послала Семена с моим письмом.

Меня волновала мысль очутиться в чужом доме князя, и я почти жалела, что послала письмо, но совершенно успокоилась, когда увидала эту добрую семью: такие милые люди! Князь и жена встретили меня у двери, могу сказать, с распростертыми объятиями, рассказы мои слушали с искренним интересом и со слезами. После чая мне принесли перо и бумагу, и я на время забылась в беседе с вами, мои дорогие. Я написала также Екатерине Федоровне и господину Кастильцеву в Казань, чтобы поблагодарить его и сказать ему, что всякая благодарность будет мала за тот благодетельный приказ, который он отдал, и за письмо этой милой семье. Меня оставили одну, чтобы не мешать мне писать, но мне было немного совестно, что я так увлеклась письмом, и я отправилась беседовать с моими милыми хозяевами. Они всё сделали хорошо, меня везде встречают с большим уважением, всё благодаря этому благодетельному распоряжению. Ни слова о лошадях, иначе я бы имела столько придирок со стороны смотрителей, которые непременно хотели давать мне шесть лошадей, а не четыре, говоря, что будет тяжелая дорога и что я должна платить за шесть лошадей; и теперь подают шесть лошадей, но я плачу за четыре, и мне ничего не говорят, вежливо со мной раскланиваются, и смотритель мне отвел, как только я вошла, комнату. Несколько раз накрапывал дождь, и начиналась гроза, сверкала молния, и, казалось, небеса разверзлись. Было уже темно, и мы ехали лесами, я чувствовала себя не совсем хорошо, все это меня расстраивало и волновало, но я успокоилась, когда прочла свою молитву: <<И ангелам своим тебя заповедает, да хранят они тебя во всех путях твоих, и на руках понесут тебя, да не коснется о камень ногою>>. Вскоре мы приехали на станцию, и я едва ступила на землю, как разразилась сильнейшая гроза с проливным дождем. Судите сами, какое Провидение меня хранило, даже коляска не промокла. Во всем этом я вижу промысл Божий! Я вспомнила, что когда-то Андрюша16 мне писал, что даже во время грозы ни одна капля не попадет на пташку. Я крепко спала, и когда проснулась, сильный дождь еще продолжался. Я снова легла, чтобы немного передохнуть и подкрепить свои силы. На следующей станции пила кофе и, вспоминая, что положила в кофе масло, была довольна собой, что исполнила все, о чем мне говорили. Переезжая на пароме Волгу, сознаюсь, немного боялась, но, вверяя себя во всем Творцу Небесному, счастливо прибыла на берег. Какая мысль пришла мне в голову: "Ах, если бы это была наша земля!» — но в этот момент я думала только о том, чтобы снова увидеть моих дорогих, ибо, надо признаться, огромная разница между прекрасным климатом Украины и этой страны. Мне снился чудесный сон, что на одной станции я встретилась с моими дорогими детьми, совсем как наяву, но хотя это было только во сне, все же я имела хоть минуту призрачного счастья. Здесь очень много земляники, иногда я ем ее в воспоминание о моих дорогих. Семен старательно жарит мне кур, мы едем скоро и хорошо. Вечером, переезжая на пароме Волгу, я совсем не боялась; было очень хорошо, и перевозчик мне понравился тем, что попросил у меня на хлеб, а не на водку, как обыкновенно. Прекрасно светит луна, на которую я смотрю, ища в ней нежный, небесный взор моего ребенка! Так, кажется, и вижу голубые, дорогие глазки моего маленького друга! А помнит ли мой Энни, какие у мамы глаза? Мы ехали всю ночь, начинаю думать о свидании с моим другом.

Детей удалили, но я пошла проститься и слышала, как маленький Николенька прощался с папой и мамой и целовал меня так умно и ласково, но все же не так, как мой ангел Энни. Подали ужин, и так как я сказала, что обыкновенно не ужинаю, мне предложили не беспокоиться и остаться отдыхать у себя, но я сочла своим долгом присутствовать. Мне также надо было подкрепиться: признаюсь, что в этот день я не обедала; там было два чиновника, и это мне напомнило нашего доброго предводителя с его Скобликовым. После ужина меня сейчас же отпустили, я очень устала, но все же пишу вам несколько строк, мои дорогие. Мне приготовили прекрасную постель, лечь на пуховую подушку мне было как-то особенно приятно в этот момент; я крепко спала, но тем не менее хотела встать как обыкновенно, однако ж кругом была такая тишина, что мои глаза снова закрылись. В семь часов я встала и тотчас принялась вам писать, послав Семена за покупками. Слышу колокольный звон, но это только к заутрене. По просьбе княгини я согласилась остаться, чтобы пойти в церковь. Я хотела отправиться одна, но княгиня сама оделась, одела детей, и все мы отправились в экипаже со всей семьей. В церкви было жарко, дети, пятилетний малыш и четырехлетняя малышка, вели себя очень хорошо. Мать сама водила их к причастию, я стояла в слезах, взволнованная церковным напевом: «...и услышу его в день скорби, когда воззовет ко мне!>> О, да услышит меня Всемогущий! После обедни княгиня извинилась и заказала молебен св. Петру и Павлу, и только теперь я узнала, что это был день ангела князя Петра и его сына Павла. Я поздравила их, извиняясь, что поздно, но это было им понятно. Видишь, мой Энни, такие же умные дети, как ты, так же хорошо стояли в церкви и просвирку сберегли и съели ее дома над бумажкой и мне дали сами кусочек, а потом уже пили чай и так ласково со мной разговари вали, какие здоровые, беленькие дети! Глядя на их белокурые волосы, я думала: какова теперь головка моего Энни? Подарила им некоторые безделушки, и они пришли в такой восторг, что я пожалела, что у меня нет ничего лучшего: Энни, ты пришлешь им хорошую книжку с картинками. Знакомые приходили их поздравить с именинами, я хотела уехать, но меня заставили остаться обедать. За обедом дети ели с аппетитом, и я их тоже немного кормила. После обеда мне подали кофе, людей тоже кормили, княгиня велела приготовить для меня жареных рябчиков и с пожеланиями всех благ, с радушием, которое не смогу передать, благодарила меня за то, что я остановилась у них. Мне было совеет но за хлопоты, причиненные в такой торжественный для семьи день, но все это делалось так сердечно и просто, даже их слугами, что было прямо приятно смотреть. Вся семья проводила меня до улицы с тысячами пожеланий счастливого пути. Действительно, я преклоняюсь перед этим уважением к чужому горю, и ведь этот человек состоит на государственной службе, и он не побоялся меня принять и помочь в несчастье. Мы ехали прекрасно, как вдруг я вспомнила, что забыла одеяло, надо было послать за ним ямщика. Как я благодарна Маше за это одеяло, оно такое теплое и красивое, не такое, как у меня было, к томуже это как бы частица самой Маши, и мне немного стыдно, что я дала вам свое, такое поношенное. Я читаю дневник моей дорогой Маши и проникаюсь им. Не могу не сказать, что вы можете быть опасной соперницей в некоторых описаниях путешествия в Ревель, которое я вспоминаю с таким удовольствием. В ожидании забытого на станции одеяла я сделала замечание людям, что надо больше самим заботиться обо всем, а не полагаться во всем на меня; в общем же, они очень внимательны, предусматривают всё сверх ожидания. Смотритель мне рассказал, что неизвестные странные путешественники с серебряными бубенчиками обедали в этой самой комнате, спорили о своих женах и отдыхали на этих скамьях. Правда, смотритель был навеселе, но все, что он рассказывал, очень возможно. Я не могу удержаться, чтобы не дать ему на чай и не увеличить его веселье. Уехала с чувством, которое не поддается описанию, но которое вы поймете. Я написала все, невозможно продолжать эту галиматью. Уже вечер и поздно. До следующего раза. Какое снисхождение с вашей стороны читать все это.

30 июня

Я очень опечалена и плачу. В селах так празднично 17, всюду толпа ребятишек, веселье, поют — а я одна! Но к вечеру я немного успокоилась, оставшись наедине с Всевышним. Всю станцию тянулись горы, поросшие елями, соснами, березами. Дивное небо озаряло эту печальную природу, дикую и суровую, но величественную! Это удивительно гармонировало с моим мрачным состоянием души. Помолившись, я успокоилась и думала о моих дорогих детях и Маше, и мне так захотелось им показать это красивое небо, эту дикую природу, что я вменила себе в обязанность отыскивать красивые виды, чтобы потом вам описывать. Где то время, когда мы всем делились и дитя мое было у меня на руках? Молитесь за меня, мои дорогие, я исполняю свой долг. Когда увидите священника Петра Николаевича18, скажите ему, что в минуты скорби, когда я особенно остро чувствую свою разлуку с ребенком и всеми вами, я слышу и внимаю словам его письма: «Иди, дочь моя, исполнить свой долг священный и великий, иди самоотвержением искупить страдания друга возлюбленного». Это был как голос с Неба, и только теперь я проникаюсь этими словами высшей истины! Может быть, я грешу, говоря с вами об этих дурных моментах, но я думаю, вы будете более спокойны, если я вам буду говорить все, что было, к тому же я так плохо изъясняюсь и пишу так схематично... но все же надеюсь, что вы меня понимаете.

1 июля вечером прибыла в Екатеринбург; послала письмо М. А. Пестову, управляющему заводов, в Богословск. Его не было дома, он был на даче. Я отчасти этим удовлетворилась, так как не была расположена видеть новые лица. Ожидая лошадей, послала купить все необходимое и начала писать вам, мои дорогие, но стемнело, и эта печальная комната внушила мне непреодолимое желание уехать, не повидав даже господина Б.; я отправила ему письмо почтой. Наконец в 9 часов мы уехали. Праздник, иллюминация, в городе был в то время губернатор Лавинский 19. Очень устала, хотела отдохнуть, но на станции нет комнаты, на следующей повторилась та же история, на третью приехали уже днем. Пила чай. Дорога прекрасная, шоссейная. В какой-то момент я задремала, но тотчас пробудилась, почувствовав, что мы летим во всю прыть: вскакиваю, хочу остановить, но уже поздно! Вообразите себе: ямщик с пристяжной у дверцы экипажа, другая пристяжная под передним колесом — случилось это оттого, что он не мог уже больше сдерживать лошадей, дышло переломилось пополам. Евдоким 20 открыл дверцу, и я выскочила из экипажа — не пугайтесь! — целой и невредимой. Один крестьянин мне сказал: <<Бог спас>>. Как благодарить Бога, что его покровительство меня спасло? Чудо, что экипаж не сломался и не опрокинулся. Все это произошло оттого, что ямщики вздумали перегоняться. Семен крепко спал на козлах и проснулся, только услышав мой голос; я его жестоко выбранила за это; конечно, была расстроена, все ведь произошло от небрежности, и если бы он не спал, то никогда не позволил бы так безумно мчаться. Тысячу раз я ему говорила, что надо меняться с Евдокимом, но вы знаете, как они думают: авось беды не будет. Всё поправили; дышло связали, не знаю уж как. Мне не хотелось садиться в экипаж, дул сильный ветер с пылью; наконец мы отправились и приехали на отвратительную станцию, какой еще до сих пор и не было. Я хотела принять капель, чтобы оправиться и отдохнуть, как кто-то вошел, а кроме этого угла, в комнате не было другого. Вошедший мне поклонился и сказал, что будет в Иркутске служить у господина Цейдлера21, расхваливал его по заслугам. Я хотя и была очень недовольна присутствием постороннего лица, но сочла долгом поговорить с ним, особенно подумав, что он может быть мне очень полезен. Надо ко всему приноровляться и в этом свете. Признаюсь, что после аварии с экипажем я уже не владела собой по-прежнему и плакала, он утешал меня не пустыми словами, а рассказывал о доброте господина Цейдлера, и вообще видно, что он очень любит эту страну; он родился в Иркутске и сын пастора Беккера. Я воспользовалась его любезностью и попросила посмотреть, как починили дышло, что он и исполнил с удовольствием. Мне кажется, что ко мне все оттого относятся так хорошо, что все, кто меня видят, ужасаются видом моих страданий. Признаюсь, что я очень обрадовалась, когда пришли сказать, что лошади поданы; это положило конец нашей беседе, хотя и непродолжительной. Он также имеет там родственников, поженившихся в Иркутске: я говорю вам обо всем этом потому, что это все может мне пригодиться в будущем. Я не хотела вас беспокоить, но знаете ли вы, что меня тревожило в тот день, когда я была так расстроена? Меня мучила мысль: почему я не принесла последней жертвы и не осталась в Москве, чтобы иметь от вас вести и узнать, как мой маленький ангел перенес первые дни жестокой разлуки. Может быть, это уже слишком, но я не могу успокоиться, думая об этом, — однако бесполезно об этом говорить! Простите мне мою слабость — иметь хоть какое-нибудь утешение, но вы сами, вероятно, читаете это в моей душе? Но возвратимся к неумолимой действительности, как говорит Иван22. Как только дышло поправили, я тронулась в путь. Приехали в Камышлов — жалкий городишко. Мне были неприятны расспросы об аварии с экипажем; к счастью, пришел городничий, который избавил меня от лишних неприятностей. Мне пришлось еще немало претерпеть, пока я нашла себе приют, где можно остановиться, и вдруг, судите сами о моем отчаянии, экипаж, въезжая в маленькие, жалкие ворота, зацепился верхом и сломался. Я очень испугалась и с досадой выговаривала Семену и, как только расположилась, решила тотчас, узнав имя, написать городничему, что, будучи удостоена милостивым покровительством генерала Б<енкендорфа>23 и имея письмо к губернатору, смею его просить приказать починить экипаж, ибо мне сказали, что только он может приказать, а иначе некому и сделать. Я верю, что больше со мной не случится ничего худого. Тревожусь за моего дорогого Энни, но я так верю в милость Божию и так уверена в ваших заботах о нем, что только этим объясняю свою решимость расстаться с ним и на разлуку с вами, я, слабое создание, но, по словам апостола Павла: <<Я могу все через Того, кто меня укрепляет в вере>>. Еще раскаиваюсь, как не упросила Н. Н. Ш<ереметеву> взять меня в свой экипаж и догнать вас, чтобы еще в последний раз взглянуть на вас и прижать к моему сердцу моего дорогого ребенка и всех вас, моих дорогих, еще только одно счастливое мгновение, а потом... — но было бы жестоко, я чувствую, терзать так вас своим прощанием, я только исполняю свой долг, и если вы скажете, что я хорошо поступила, этого довольно, чтобы немного утешить мои страдания; вот Господь изрек: <<Иди в землю отдаленную, в юдоль изгнания>>. Ради Бога, будьте снисходительны.

А. Розен

Письмо А. В. Розен публикуется по автографу: ГАРФ, ф. 1708, оп. 1, № 8, л. 1-14 об., оригинал по-французски.

ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Н. Н. Шереметева, урожденная Тютчева, теща И. Д. Якушкина.

2. В. Д. Вольховский, обер-квартирмейстер Отдельного Кавказского корпуса.

3. М. А. Дорохова, урожденная Плещеева, двоюродная сестра А. Г. Муравьевой, Ф. Ф. Вадковского и 3. Г. Чернышева.

4. М. В. Малиновская, сестра А. В. Розен.

5. А. А. Самборская, тетка А. В. Розен.

6. Семен Маслов, дворовый человек А. А. Самборской, сопровождавший А. В. Розен в ее путешествии в Сибирь и прислуживавший ей в Петровской тюрьме; в 1831 г. возвратился в петербургский дом А. А. Самборской.

7. 19 июня — день рождения Евгения (Энни) Розена.

8. Настасья Яценкова, дворовая девка, сопровождавшая А. В. Розен; прислуживала ей в Петровской тюрьме и в Кургане; в 1833 г. отправлена в имение Малиновских в с. Стратилатовка (Большая Каменка) Изюмского уезда Слободско-Украинской (с 1836 г. — Харьковской) губернии.

9. Н. А. Михайлова, петербургская приятельница А. В. Розен, бывшая замужем за нижегородским губернским почтдиректором.

10. М. Н. Михайлов, нижегородский губернский почтдиректор.

11. Письма духовного отца А. В. Розен, протоиерея П. Н. Мысловского, несохранившиеся.

12. П. Ф. Малиновский, дядя А. В. Розен.

13. Е. Ф. Муравьева, урожденная Колокольцева, мать А. М. и М. Н. Муравьевых; ее родственником был казанский вице-губернатор Е. В. Филиппов.

14. М. И. Давыдов, казанский губернский почтдиректор.

15. П. Максутов, пермский губернский почтдиректор.

16. А. В. Малиновский, брат А. В. Розен.

17. Праздновали Петров день.

18. П. Н. Мысловский.

19. А. С. Лавинский, генерал-губернатор Восточной Сибири.

20. Евдоким Красенков, дворовый человек, сопровождавший А. В. Розен; прислуживал ей в Петровской тюрьме и в Кургане; в 1833 г. возвращен в с. Стратилатовка (см. примеч. 8); в 1837-1838 гг. находился в услужении у А. В. Розен на Кавказе

21. И. Б. Цейдлер, иркутский гражданский губернатор.

22. И. В. Малиновский, брат А. В. Розен.

23. А. X. Бенкендорф, главноуправляющий III Отделения собственной е. и. в. канцелярии и шеф Корпуса жандармов.

7

Розен (Малиновская) Анна Васильевна

19 апреля 1825 года Анна Васильевнеа Малиновская  вышла замуж за Андрея Розена.
Их познакомил И.В. Малиновский в конце августа 1822 года, когда сам еще служил в одном полку с Розеном. Их близкому знакомству в полку способствовало совместное проживание на квартире в городке Креславле. В дальнейшем они навещали друг друга, а в 1823 году Малиновский выручил Розена, уплатив за него карточный долг в 4000 рублей. Перед самым бракосочетанием Розен вернул деньги своему товарищу и родственнику.

Поручика Розена обручал с Анной Малиновской протоиерей Н.В.Музовский — духовник Великого Князя Николая Павловича. Будущий Император лично поздравил Розена по окончании учения в манеже. О принадлежности Розена к тайному обществу невеста его не была осведомлена.
Хотя позже Розен напишет:

“С невестой моей был я соединен не одним обручальным кольцом, но единодушием в наших желаниях и взглядах на жизнь”.

На закате жизни Розен мог такое написать, ведь супруги верно хранили клятвы о любви и дружбе и прожили вместе почти 60 лет.

Розена осудили по пятому разряду, он был осужден 10.07.1826 года на 10 лет каторги в Нерчинских рудниках (срок сократили до 6 лет 22.08.1826 г.).
5 февраля 1827 года он отправлен в Сибирь, 22 марта он прибыл в Читинский острог, а сентября 1830 года переведен в Петровский завод. По отбытии срока направлен на поселение в г. Курган Тобольской губернии (выехал 19.09.1832 г.). “Государственного преступника сопровождал статейный список”, составленный Лепарским. В графе “Приметы” записано следующее: “Ростом 2 аршина 9,5 вершка. Лицом бел, волосы на голове, бровях светло-русые, нос продолговатый, глаза голубые, талии стройной”.
В 1830 году к нему на Петровский завод приехала жена, Анна Васильевна (1793-1883).

А.В.Розен не сразу поехала к мужу. По его настоянию, она ожидала, пока подрастет сын. Сына на воспитание взяла сестра, Мария Васильевна. Она уговорила Анну, тяжело заболевшую под впечатлением запрета брать на каторгу детей, оставить мальчика у нее и ехать в Сибирь одной. В дальнюю дорогу ее провожал В.Д.Вольховский. С ней вместе ехал С.Маслов — дворовой человек А.А.Самборской, а также Н.Яценкова и Е.Красенков, крепостные Малиновских.

В семье Вольховских Евгений Розен прожил семь лет. Свидание с сыном состоялось 10 ноября 1838 года. В первый раз увидел он отца, братьев и сестру, мать он также не помнил. Но теперь, познакомившись с родными, ему предстояла новая разлука — с семьей, которая заменяла ему отца и мать.

Когда Анна Васильевна уезжала в Сибирь, особое участие в ее судьбе приняли сестры Чернышевы.
Вера Григорьевна “со слезами просила взять ее с собой под видом служанки, чтобы она там могла помогать сестре своей” — Александре Григорьевне Муравьевой. Другая Чернышева — Наталья Григорьевна — “просила тогда позволения у Императора делить с сестрой изгнание и лишения”.
Вот как описывает Розен участие женщин в жизни на поселении:

“…Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения; для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу…”.

В Сибири Анна Васильевна проявила самоотверженность и твердость характера, безграничную женскую преданность.
Судя по ее сибирским письмам, опубликованным в 1915 году, Анна Васильевна отличалась завидной терпеливостью, уравновешенностью, что свидетельствовало о ее душевной стойкости. Письма спокойны и благородны. В Сибири ее беспокоит только разлука с сыном-первенцем, неосуществимая мечта взять его к себе:“Вот в чем состоит все наше желание. Относительно каких-либо жизнеудобностей на поселении не должно и беспокоиться, ибо жить несколькими градусами севернее или южнее не есть большая разница для людей, не поставляющих своего блаженства в одних только чувственных наслаждениях”,- пишет она своему брату Ивану Малиновскому в июле 1831 года. А вот и другие слова из писем, которые заставляют нас преклоняться перед этой женщиной:

“Мы слава богу, постоянно здоровы и довольны…”, “…здоровье мое совершенно, о здоровье Розена и говорить нечего, он всегда здоров и спокоен”, “…а скажу просто, что я совершенно счастлива, как только можно того желать…”.

Трудно представить, что эти письма написаны на каторжном Петровском заводе.

В Кургане Розены прожили пять лет, занимаясь хозяйством, безвозмездным лечением нуждающихся. Туда же Мария Васильевна Вольховская присылает для Розенов фортепьяно. Это было ответом на письмо Розена, в котором он писал, что струнный инструмент умножает семейное счастье. Надо сказать, Мария Васильевна относилась к Розену с большей симпатией, чем другие в семье. На Кавказе она дарит Розену рыцарский клинок 12 века, переделанный горцами в клинок, замаскированный под палку. В 1837 году, в Кургане, их посетил Василий Андреевич Жуковский, сопровождавший в поездке по Сибири 19-летнего наследника престола, будущего Александра II. Хлопоты поэта заставили Николая I произнести знаменательную фразу:“Путь в Россию ведет через Кавказ”. И Андрея Розена вместе с Нарышкиным, Назимовым, Лорером и Лихаревым, по объявлению военного министра 21.06.1837 года отправляют под пули — рядовыми на Кавказ.

Вместе с Розеном через всю страну с четырьмя детьми едет Анна Васильевна. В Тифлисе (Розены приехали в Тифлис 10.11.1837 г.), после многолетней разлуки, встречаются Розены со старшим сыном, воспитанным в доме В.Д.Вольховского. Генерал и начальник Главного штаба Кавказского отдельного корпуса не побоялся оказать самый радушный прием опальному родственнику, хотя знал, что генерал Н.Н.Раевский (младший), командир Нижегородского драгунского полка, был посажен на гауптвахту за то, что пригласил к обеду разжалованного в рядовые Захара Чернышева. По прибытии Розен зачислен в Мингрельский егерской полк (располагался в Белом Ключе). В январе 1838 года Розен переведен в 3-й линейный Кавказский батальон (располагался в Пятигорске).

14 января 1839 год А.Е.Розен получил разрешение по болезни выйти в отставку и жить безвыездно, под надзором полиции на родине, близ Нарвы, в имении брата. Здесь он и закончил свои “Записки декабриста”, начатые ещё в 1829-1830 годах. Забота об имении в Каменке целиком была на Иване Малиновском, который всё делал ради сестры и племянников. Неизвестно, кто посоветовал ему, или попросил его построить свеклосахарный завод в Каменке, но принадлежал он Анне Васильевне Розен, хотя её в имении не было. В год завод перерабатывал 1635 берковцев сахарной свеклы и производил 230 пудов сахарного песка (3887 килограммов), принося ежегодно более 24 тысяч рублей серебром прибыли. Работало на заводе 70 мастеровых и сезонных рабочих общей численностью до 3000 человек.

Розены переехали в Каменку в 1855 году, 14 апреля 1855 года Розена освободили от надзора с запрещением бывать в столицах.
По амнистии 26 августа 1856 года Розена восстанавливают в прежних правах.
Иван Васильевич Малиновский отнёсся к Розену с неприязнью. Смерть брата Андрея сделала его чёрствым по отношению к Розену.
Мария Васильевна Вольховская дарит сестре Анне деревню Викнино, боясь ссоры брата с Андреем Розеном. Розен строит в Викнино деревянный дом и первое время живет затворником. Позже он преподаёт в народной школе села Каменка, пытаясь занять себя хоть какой-нибудь общественной деятельностью. Многие исследователи приписывают именно ему организацию школы в Каменке, хотя  школа в Каменке заслуга еще А.А. Самборского, а дочка и внуки ее просто сохранили.

Готовит к изданию “Записки декабриста”.
В 1861 году Розена избирают мировым посредником Изюмского уезда, эту должность он исполнял в течение шести лет. В досье Розена, как мирового посредника стоит фраза о недоверии к нему как человеку, покушавшемуся на власть императора. Его сыну штабс-капитану Конраду Андреевичу Розену приходится в 1864 году доказывать своё баронское происхождение по копии с постановления из Эстляндского ландрата о внесении его в Эстляндскую, дворянскую матрикулу.

В последние годы своей жизни А.Е. Розен был очень дружен с писателями Г.П. Данилевским и Н.С. Кохановской. С последней особенно. Надежда Степановна проживала в 30 верстах от Викнино в хут. Макаровка Изюмского уезда. А.Е. Розен с супругой бывал у нее, но чаще всего посылал за ней свою коляску вместе с одной из многочисленных племянниц. Одна из них оставила на страницах Харьковских губернских ведомостей воспоминания о том, как она ездила за Кохановской в 1879 году и о ее пребывании в имении А.Е. Розена. Дело тогда окончилось ссорой А.Е. Розена и Н.С. Кохановской, помирились они только в следующий ее приезд, через десять дней.

Любопытно также, что о публикации “Записок декабриста” в российских изданиях хлопотал поэт Некрасов. А лучшим своим цензором сам А.Е. Розен считал Императора Александра II, который сказал о его записках: “Я знаю, что Розен ничего не напишет дурного или вредного”.

Все дневники и письма Розена исчезли. Записки декабриста во многих местах переделанные в последние годы, наложили отпечаток его либеральных взглядов больше похожих на помещика средней руки, чем на передовых взглядов человека. В последние годы декабрист, переживший каторгу и ссылку, стал знаменитым на Слобожанщине. О нем писали в газетах, его интервьюировали.
В 1883 году газета “Южный край”, рассказывая о Розене, отметила:

“Андрей Евгеньевич со своей женой представляет идеал супружеского счастья, Через два года ему предстоит праздновать “диамантовую свадьбу”.

Дожить до “диамантовой свадьбы” им не пришлось: Анна Васильевна умерла 24 декабря 1883 года, восьмидесяти шести лет. Лишь на четыре месяца пережил ее муж. О том почему это произошло, писали “Харьковские Губернские Ведомости”, от 28 октября 1883 года, предоставим им слово.

“…Из Изюма. В “Нов. Вр.” помещено следующее письмо г. Д-скаго (Григория Петровича Данилевского, примечание автора) покушении на землевладельца Изюмского уезда барона Розена.

Барон Андрей Евгеньевич Розен, автор известной книги “Записки декабриста”, недавно чуть не погиб от руки злоумышленников-грабителей.

Восьмидесятидвухлетний старик, предоставив своим детям хозяйство имения, сам, с престарелою женой, — сестрой покойного товарища Пушкина, Малиновского, — поселился, в нескольких верстах от Изюма, в уединенной, заново им устроенной, на ключах, усадьбе “Викнина” (от украинского слова “викно, т.е. окно”; — “Окнина” означает место влажное, от ключей, родников). После 19-го февраля 1861 года, он был избран мировым посредником и вводил в нашем уезде крестьянскую реформу. Тогда он имел счастье представить наших первых волостных старшин покойной Государыне Императрице, при Ея посещении Святогорского монастыря, близ Изюма. Год назад, в августе, я посетил А.Е. Розена, во время появления в нашем Изюмском уезде давно невиданной гостьи — саранчи, и застал этого, бодрого еще, неутомимого труженика, готовым сесть на подведенного верхового коня, чтобы ехать на свой луг, где по слухам, явилась саранча. Он тогда показал мне готовое к печати новое, дополненное издание своих “Записок”, а нынешним летом переписывался со мной, по поводу изготовленного им к изданию собрания стихотворений известного друга Лермонтова, князя Александра Ивановича Одоевского, автора превосходных элегий “К отцу” (“Как недвижимы цепи гор”), “В преддверии Кавказа” (“Куда несетесь вы, крылатые станицы”) — и другие.

Шестого текущего октября я получил от барона А.Е. Розена из Изюма, от 4-го октября, письмо, в котором он сообщил мне следующее: “В темную ночь, с 4-го на 5-е сентября, я находился в когтях двух убийц, задушивших меня в постели, при первом усыплении. Я сам слышал свое предсмертное хрипение. Прислуга нашла меня на полу, с затянутою на шее веревкой, вполном отсутствии сознания и чувства. Спас меня Господь Бог! Жена моя ударила в набатный, сторожевой колокольчик и убийцы выскочили в окна. Жена, вскочив с больною ногою и со свечей в руке, видела одного в серой фуражке и в серой чамарке, бросившегося к раскрытому окну, с оружием в руках. Другой убийца выскочив в окно моей комнаты и оставил у меня две улики: веревку вокруг моей шеи и чабанскую дубинку, киёк на полу. Это дело остановило несколько отправку стихотворений князя А.И. Одоевского, которое издаю в пользу сирот-внуков другого товарища”.

От 17-го октября барон А.Е. Розен, на мой вопрос, сообщил следующие подробности этого ужасного происшествия:

“Отвечаю с благодарностью за оказанное мне участие и за намерение огласить гнусное и гадкое покушение на жизнь старика, давно уже созревшего к отходу, не для личной его мести, но для предотвращения подобных случаев с другими.

“Один из злодеев, приближаясь в совершенных потьмах к кровати моей, слегка задел столик, стоявший возле изголовья, отчего я проснулся и, не видев свечки, закричал: “Кто там?”. Вместо ответа, один злодей зажал мне рот рукою, другой схватил мою свободную руку, которой я мог обороняться, отталкивая первого. Всё-таки немного отворотив лицо, я мог закричать во второй раз. Злодей, чтобы заставить меня молчать, втиснул мне в рот большой, средний и указательный пальцы; при этой операции, я подал голос в третий и последний раз. Тогда злодей начал действовать, как Отелло; он всей рукой охватил мне горло и шею, с такою силой давления, что я услышал моё предсмертное хрипение и отдаленный звук колокольчика… Этим кончилось всё моё сознание, всякое чувство, всё первое действие события, пока я лежал на постели.

“Решительно ничего не знаю, ничего не ощущал во время второго действия, когда моя добрая жена, спутница всей моей подвижной и страдальческой жизни, теперь почти вполне лишившаяся слуха, услышала, из четвёртой комнаты от её спальни, мой последний крик и позвонила в большой колокольчик. Выйдя со свечей, с больной, обвязанной ногою, из спальни, она встретила одного из убийц, который … в окно. Она ясно увидела фуражку и одежду молодого человека, с ружьем в руках; потом с подбежавшей прислугой нашла меня на полу бездыханным, с веревкой вокруг шеи, обтянутой в два круга, над кончиком теплого одеяла.

“Сколько минут я лежал в таком безжизненном состоянии, не знаю: но очнулся, когда уложили моё тело в постель и оно согрелось. Главный палач оставил моё окно, в которое он выскочил, отворенным; он оставил и свою веревку вокруг моей шеи, стянутую узлом, а на полу толстую чабанскую дубину.

“Полиция и суд безотлагательно и усердно принялись за свое дело. Всё зависит не от их усердия, а от уменья и от счастья. Действия моей жены принимаю за чудо Божие. Из каменчан (жители соседней деревни Каменки), одни говорят, что Господь воскресил меня, другие же причисляют меня к лику праведников и молят Бога, чтобы дело раскрылось, дабы уничтожить всякое неправильное подозрение и предположение.
Барон Андрей Розен”.


Не поможет ли оглашение в газетах этого письма к улике и открытию злодеев, покушавшихся, очевидно, — с целью грабежа, к убийству восьмидесятидвухлетнего старца…”


Именно это происшествие и погубило Розенов.
Возникает вопрос и о самом происшествии, ведь описывается все по письму самого Розена, в документах архива за этот период нет ни описания самого происшествия, ни следствия по этому поводу.

О А.Е. Розене в архиве довольно малое количество дел, чего не скажешь о его сыне Евгении (1826-1895). Штабс-ротмистр Лейб-гвардии уланского полка Евгений Андреевич в молодости был очевидно строптив из старших родственников изредка слушал только И.В. Малиновского. Детство свое он провел в Тифлисе в семье В.Д. Вольховского. В 1840 г. Е.А. Розен поступил в Московское училище правоведения. В свободное время посещал Александровский театр, где познакомился с трагиком Каратыгиным, находившимся в цвете своего таланта. Под его влиянием стал принимать участие в театральных представлениях и Е.А. Розен, не окончив училища, он окончательно поступил на сцену. Однако дядя И.В. Малиновский прервал его сценические дарования, он настоятельно советовал Е.А. Розену поступить на военную службу. Прослужив 7 лет в Чугуевском уланском полку, вышел в отставку, прожив остаток жизни в деревне.

16 мая 1852 года наперекор дяде Ивану Васильевичу Малиновскому он венчается с 18 летней дочерью изюмских помещиков Натальей Григорьевной Таранухиной. Венчание состоялось в селе Богуславское Изюмского уезда и очевидно, что никого из родственников при этом не было, так как в поручителях залетные офицеры и мелкопоместные дворяне.

До отставки мужа, который служил тогда в чине поручика, Н.Г. Розен жила в имении родителей, а после отставки они снимали квартиру в Изюме доме Чайкиной на Подворках. Брак этот был в первое время довольно счастливым и по крайней известны два сына Розенов — Вячеслав и Леонид. Позже Н.Г. Розен скажет, что в продолжении супружества Евгений Андреевич был с ней груб из-за строптивости своего характера, причинял ей обиды и т.д.

В 1875 года Е.А. Розен совершает прелюбодеяние с крестьянкой хутора Марьинска Чепельской волости Ксенией Ивановной Бобрицкой. Более трех лет он встречался с этой женщиной и от этого прелюбодеяния родилось двое детей. Первый Вячеслав родился 20 июля 1876 года, второй, Иван родился 6 января 1878 года. Оба были крещены в Преображенском соборе города Изюма. Характерно, что в обоих случаях восприемником выступал законный сын барона Е.А. Розена — Вячеслав.

19 мая 1878 года Наталья Григорьевна подает прошение в Духовную Консисторию о разводе. К тому времени она проживает в имении своих родителей хуторе Таранушевка Изюмского уезда. Е.А Розен не возражал и признал свою вину перед супругой, но на слушание дела в Харьков не ездил, а прислал освидетельствование состояния своего здоровья (телосложения слабого, одержим острым катаром желудка и кишечного канала). Из-за первоначального малого числа свидетелей развод не состоялся, а 19 июня 1880 года Розенов “освободили” друг от друга. Н.Г. Розен было разрешено вступить в новый брак, а Е.А. Розен кроме 7 летней епитимии был обречен на безбрачие. Крестьянка К.И. Бобрицкая также была наказана за прелюбодеяние 4 летней эпитимией, а перед этим, 25 мая 1880 года она была повенчана с мещанином города Харькова Петром Лихвинцовым и переехала на станцию Лозовая К-Х-А железной дороги.

Отношения между бывшими супругами Розен были неплохими, если не считать того, что Н.Г. Розен вышла замуж за полковника Корха. Однако уже в 1885 году она вдова и заботится о бывшем муже, который к тому времени был неспособен к труду, страдал параличом обеих кистей и левой руки. Зрение и умственные способности были слабы, Е.А. Розену было тяжело ходить. В 1905 году Н.Г. Корх проживала в Твери и подавала прошение изюмскому предводителю дворянства прошение о выдаче свидетельства о несудимости Е.А. Розена и его отца после прощения Императором Александром II, для харьковского дворянского собрания для внесения их детей баронов Розен в дворянскую родословную книгу. Справка о Розенах была дана, среди прочего говорилось, что барон А.Е Розен был посредником и был уважаемым в Изюме человеком, жил в имении жены Викнино. О бароне Е.А. Розен написано, что он вел тихий уединенный образ жизни и ни в чем предосудительном замечен не был.

Живя в деревне Е.А. Розен вел записки в продолжении 50 лет, перечитывал их и делился с мыслями с отцом, писателями Г.П. Данилевским и Н.С. Кохановской, которые жили по соседству. Сочинения свои он желал издать в виде посмертных записок. В 1895 году оказалось, что он вел большую переписку со многими людьми, но никто эти письма издать не решился. После его смерти имение почему-то перешло в руки управляющего торговыми делами Изюмской фирмы Жевержеева — Полтарацкому, так, что Розены уже более не владели землей в Изюмском уезде. Харьковские губернские ведомости писали, что Полтарацкий, якобы предложил поделиться с сыновьями Е.А. Розена некоторой частью состояния перешедшего к нему от покойного. Е.А. Розен был похоронен в Викнино рядом с отцом, матерью и младшим братом. Местность в Викнино была необычайно живописной, могилы располагались у подножия холма, за садом, там же рядом бил из под земли родник. Среди могил выше всех высился белый крест на могиле А.Е. Розена.

Сын Е.А. Розена — Леонид, был хранителем всех мемуаров своего отца и деда декабриста, и неоднократно пытался издать полную рукопись его “Записок”, в конце XIX, начале XX века. Однако все изданное им содержало лишь неточности и якобы устные рассказы деда.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Розен (Малиновская) Анна Васильевна.