ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Павел Никитич Каверин.


Павел Никитич Каверин.

Сообщений 11 страница 20 из 22

11

http://s6.uploads.ru/nZPgN.jpg
Иван Яковлевич Вишняков. Портрет князя Фёдора Николаевича Голицына в возрасте 9 лет.

12

[Голицын Ф.Н.] Жизнь обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, писанная племянником его тайным советником кн. Федором Николаевичем Голицыным // Московитянин. - 1853. - Т. 2 . - №6. - Март. - Кн. 2. - Отд. 4. - С. 87-98.


ЖИЗНЬ ОБЕР-КАМЕРГЕРА ИВАНА ИВАНОВИЧА ШУВАЛОВА
,

писанная племянником его Тайным Советником Князем Федором Николаевичем Голицыным.(*)

покойному дяде моему   ивану ивановичу шувалову,   скончавшемуся    15  НОЯБРЯ    1798 ГОДА,   НА 71  ГОДУ ОТ  РОЖДЕНИЯ В С. ПЕТЕРБУРГЕ.

Чувствование благодарности за неизсчетныя благодеяния будет водить пером моим, в описании жизни покойнаго дяди моего, роднаго по матери, Ивана Ивановича Шувалова, меня воспитавшаго, котораго имя и услуги, оказанныя нашему отечеству, пребудут незабвенны.

Принужденным себя нахожу пробежать скоропоспешно самую его молодость; ибо первое его воспитание было простое. Он жил у своего деда, и по большой части в деревне. Потом учился в Москве у одного с фельдмаршалом Суворовым учителя, и уже по тогдашнему времени разумел и говорил довольно хорошо по-французски и по-немецки, знал

( * ) Радуюсь случаю, доставившему мне в руки, после долговременнаго искания известие о жизни Шувалова, этот любопытный документ, замечательный и по лицу сочинителя, князя Федора Николаевича Голицына, бьвшаго также попечителем московскаго университета. Я вижу теперь, что и для истории прошедшаго столетия мы не так бедны источниками, как полагали: надо только приложить старание, поискать.... Не лишним считаю припомнить, что в- Mocквитянине было напечатано собрание писем Шувалова, списанное для меня в Париже Ф. Н. Беляевым, и множество любопытных сведений, в статьях Н. Ф. Тимковскаго. Много хлопот я достать что-нибудь о нем от г. .Людоговскаго, бывшаго при нем секретарем, но эти старания остались безуспешными: ни от него, пока он был жив, ни после него, не мог я достать ничего. Не помнит ли хоть кто-нибудь его разсказов? Есть еще два лица, о которых также хочется мне собрать как можно более: это — Новиков и Муравьев (Михаил Никитич). Прошу убедительно всех, кто может, сообщать мне сведения или хоть указания — для чести русскаго имени и пользы русской литературы. М.П.

часть математики. Семейство его было посредственнаго достатка. Отецъ его, Иван Максимович Шувалов, служил с большим усердием Петру Великому в военной службе и получал неоднократно знаки Его Величества к себе благоволения; но будучи уже в глубокой старости, не дождался настоящаго возраста своего сына, котораго Провидение приготовляло соделаться полезным и отличным гражданином. Сановитость, благонравие и способности молодаго Шувалова привлекли к нему внимание двух его почтенных сродников: Петра и Александра Ивановичей Шуваловых; они, способствуя вступлению на престол блаженной и вечно-достойной памяти Императрицы Елизаветы Петровны, занимали уже важныя должности, и предпочли определить своего молодаго сродника вместо военной службы ко двору в пажи, имея, может быть, в виду какия-нибудь дальнейшия соображения. Здесь остановимся на минуту, чтобы отдать должную похвалу редким достоинствам графа Петра Ивановича Шувалова, бывшаго наконец фельдцейгмейстером. Ибо надобно признаться, что пространный разум его, могущий обнять вдруг многия части в правлении, нз всего ему вверенного наипаче артиллерию нашу привел в большое совершенство, что и не мало способствовало к победам, одержанным над королем прусским. Молодой Шувалов, определясь ко двору в самой первой молодости, уже вел себя так похвально между своими резвыми товарищами, что был обыкновенно против других чаще употребляем на разныя посылки к министрам иностранным, ибо продолжал свое к языкам прилежание, и считался в сем молодом корпусе из самых лучших. Зато и произведен в камер-пажи, по Имянному Указу и без старшинства, и получил первый знак Ея Императорскаго Величества к себе милости, а именно золотые часы. Не долго быв камер-пажем, пожалован в камер-юнкеры, и уже приказано ему было тогда жить во дворце, с котораго времени по самую кончину Августейшей своей благодетельницы он из дворца не выезжал, и, возвышаясь довольно скоро, так что двадцати семи лет он был уже генерал-порутчиком, генерал-адъютантом, камергером и орденов св. Александра Невскаго и польских кавалером,— он ни мало не токмо не возгордился  от такого   необыкновеннаго благополучия, но быв разумен и добродетелен, оба сии дарования начал употреблять на пользу сограждан своих   и  отечества.   Приобретши доверенность  Монархини,   во время своего случая  употреблять все свои минуты   к соделанию   как общественной, так   и частной   каждому выгоды. Одним словом, скажем простым изречением, жил токмо, дабы творить другим добро. Здесь представляется для человека здравомыслящаго  преважная картина. — Молодой человек,   в   посредственном состоянии возросший,   возведенный вдруг на высшую степень доверенности от своего Монарха, не токмо ее во зло не употребляет,   но устремляет  единственно всю cию власть для благоденствия   государства, для исполнения   всех   тех   спасительных,   намерений,   которыя Государыня Императрица Елизавета Петровна ежечасно,  можно сказать, изъявляла к счастию своего народа. При таковой милостивой Монархине надлежало ко всеобщему благополучию встретиться   такому  благонамеренному  вельможе.   Тогда при дворе  находился   в большой   доверенности   граф   Алексей Григорьевич Разумовский. Он за несколько лет пред сим взят был ко двору и возведен  на высшую  степень знатности. Человек был добрых и кротких свойств. Встретившись с Шуваловым, и примечая уже в нем совершенно себе соперника,   не знав  его еще коротко, некоторое время ожидал токмо от него   себе неприязни  и своего от двора отдаления;   но   снисходительныя   свойства   Ивана   Ивановича, скромность его, желание угождать каждому, а паче графу, которому   он изъявлял   во всяком   случае  особое уважение, заставили  Разумовскаго  не токмо переменить  свое   об нем мнение, но любить его и снискивать более и более его дружбу. Такое со стороны Шувалова редкое при дворе поведение тем похвальнее, что двоюродный брат его граф Петр Иванович Шувалов, человек редких дарований, но неутолимаго честолюбия, и потому как бы имеющий право руководствовать молодым  Шуваловым  и давать  ему  наставления,   требовал от него неоднократно,   чтоб он гр. Разумовскаго старался вовсе отдалить, на что Иван Иванович однакож никак не мог согласиться, чувствуя как будто врожденное отвращение от всего склоняющаго его сделать досаду ближнему. Его прекрасная душа питалась токмо полным уверением, быть от всех любиму, делая каждому угодное.

Политическое положение нашей империи было следующее:

По утверждении со Швециею мира, Императрица, возобновив союз с Австриею, послала на помощь Марии Терезии противу кичливой Франции корпус под предводительством кн. Репнина. Сей решительный поступок склонил кабинет Версальский и некоторых других европейских государей признать Императорский титул российских Монархов.

Со времени сего соглашения французский двор пребывал постоянно в дружеских расположениях к двору нашему, что Шувалов и старался поддерживать, имея в виду обоюдныя выгоды сих двух дворов; и преднамереваясь основать академию Художеств, он сим способом мог свободнее приглашать из Парижа лучших художников, чем вскоре и начал заниматься. Удивительно, в какое тогда краткое время появились уже и из наших питомцев очень хорошие, как живописцы, так и архитекторы; Рокотов, Лозанков (Лосенков?), Баженов и Старов, подавали уже надежду развивающимися в них дарованиям, что мы собственным, художников вскоре иметь будем.

Потом (в 1754 году) Шувалов пекся об основании московскаго Императорскаго университета. Cиe полезное и на пристойных правлению нашему правилах основанное учреждение принесло Poccии не малую пользу, образовав множество людей способных к употреблению в службе: ибо до сего времени, в штатской или гражданской, мы имели токмо в нижних чинах, что называлось, подъячих, едва умеющих читать и писать, и то без порядочнаго расположения речи и слогу, и без всякаго притом почти правописания, от чего запутывались дела и не мало судьям причиняли затруднения в их разбирательстве. Сверх того обучившиеся в университете молодые люди, и получив кроме наук хорошее нравственное воспитание, умели себя вести добропорядочно, и достигали до больших чинов. Равным образом и некоторые дворяне, получивши также свое просвещение в университете с отличностию отечеству служили. Я умалчиваю об их именах, хотя бы мне и приятно было оныя здесь поставить. Российскую   словесность   он   первый   начал  ободрять. Всем известно,   сколь  ему  безпримерный Ломоносов был предан. Он и Сумароков нередко его стараниями получали знаки Высочайшаго благоволения. Следуя их примеру,   явились также  у нас  и другие сочинители   и пииты,   как-то Херасков и Поповский. Гаврилом Романовичем Державиным мы одолжены   казанской гимназии,   в одно почти время   с университетом   учрежденной.   В течении жизни   Шувалова, он имел к нему отменное уважение,   и по случаю выздоровления его от опасной болезни,   написал ему прекрасные стихи в знак благодарности за его покровительство.

Между   прочими   достоинствами   сего   имянитаго  мужа, безкорыстие  его было примерное.   Вот сему доказательство. Импертарица,   приметив,   что   Иван Иванович   Шувалов никогда ничего у Нея не просит,  и что даже от жалуемой волости, состоящей из 6000 душ,  с благодарностию отказался, изволила ему приготовить   у себя   в почивальной   в сундуке премножество золота как слитками, так и монетою. За несколько времени   до кончины она  ему  об оном сказала, и приказала перенесть сундук в его покои, где он и стоял до самой ея кончины. Как же скоро Государь Петр III воцарился,   Шувалов, ему об оном объявя,   поднес  ему ключ,   и   просил,   чтоб   его   взять. Сей   редкий   поступок  тем   паче  достоин великой похвалы,   что Шувалов имел  самое посредственное состояние.   После кончины своей   Августейшей  благодетельницы, у него   осталось   несколько денег,  а деревень ни одной не прибавил во время своего двенадцатилетняго случая.   На сии деньги он купил две тысячи душ.

Во все продолжено своего случая при Дворе не изменяясь ни мало в благородных своих чувствованиях, он старался всегда угождать как Великому Князю ( Петру III), так и Ея Высочеству. Я уверен, что редко встречался у двора человеке столь добродетельный, в который притом  вел бы себя так скромно. Каждаго просителя допущал он до себя почти без докладу, выслушивал терпеливо, отбирал бумаги; ответ они получали без всякой проволочки. Есть ли же он хоть мало между прибегающими к нему приметить мог недостаточнаго, то даже и не спрашивая об его состоянии, тотчас ему помогал. Мало кто, я думаю, видел в свою жизнь столь щедраго человека.

Придворные кавалеры, очень его любившие, по его примеру приохотились весьма к словесности российской, и некоторые из них начали писать стихами очень приятно. Он быль член тогдашней конференции, и не теряя никогда своей скромности, хотя свое мнение и объяснял, но не любил оспоривать других. Впрочем я слыхал, что как он человек был очень умный, то не редко его суждение другим предпочтено бывало.

При Государе Петре III получил. Иван Иванович по следующему случаю примерное отличие. Император его пожаловал на свое место директором сухопутнаго кадетскаго корпуса. Приказал ему приехать в назначенный час в корпус, между тем сам изволил прежде прибыть, поставил всех кадетов в строй, и держа в руке список, дожидался Шувалова. Как скоро он, приехавши, подошел, Государь сам взяв еспантон, ему всем фрунтом честь отдал, и подал ему рапорт. Редко кто удостоен был таковой чести.

Во все краткое время царствования сего Государя Шувалов был принимаем у двора с равною милостию. Семилетняя кровопролитная война тогда со вступлением Императора на престол вскоре кончилась, поелику Государь и во время продолжения оной всегда был пристрастен к королю прусскому, и имел к нему особое какое-то благоволение. Мир тотчас был заключен, что и по истории известно.

При новом царствовании он заблагоразсудил от двора на время удалиться. Другие и совсем ему незнакомые люди вошли в доверенность и некоторым образом всем располагали. Для исполнения своего намерения он выпросился в чужие край. Сперва он жил в Вене, где был принят с отличностию. После того также долго пробыл в Париже, где получал   безпрестанные знаки уважения, ибо уже известен был во время  царствования  Императорицы Елизаветы Петровны Герцог Орлеанский, первый принц крови и сын бывшаго  регента или правителя во Франции во время   малолетства короля Людовика XV, Ивана Ивановича очень любил и перед отъездом его из Парижа подарил ему табакерку с финифтяным   портретом Петра Великаго, которую сей Монарх во время своего   пребывания в Париже сам подарил правителю в знак благодарности за отличный сделанный ему прием. Неоцененный подарок для россиянина!

Вдовствующая супруга фельдмаршала Люксанбург, женщина уже в летах и всеми в Париже отменно почитаемая, любила Ивана Ивановича. К новому году, по тамошнему обычаю, знакомые дарят друг друга; сии подарки называются Etrennes. — Герцогиня, желая отдарить его, велела сделать золотую записную книжку, и попросила Мармонтеля, чтоб он сочинил стихи, ему пристойные, которые на книжке финифтью поставлены. Вот их содержание:

Le souvenir est duex a l'hjmme heureux et sage,

Qui su jouir de tout, et n'abusir de rien.

Et qui de la faveur fit un si bon usage,

Que meme les rivaux n'en ont dit que du  bien.

Как сладко воспоминание прошедшаго для человека, одареннаго счастием и благоразумием, которой умел всем наслаждаться и ничего не употреблять во зло, и который царскою милостию так пользовался, что самые соперники не могли его не хвалить.

Потом поехал он в Италию и основал   свое   пребывание в Риме.

В каком бы он положении ни находился, не переставал заниматься всем, что токмо могло приносить пользу его отечеству. Мы сказали выше, сколь он любил художества. Здесь ему представился случай оказать важную услугу академии нашей. Он, переписавшись с нашим двором, умел выпросить у папы дозволение снять формы с лучших статуй и послал их в Петербург, также во Флоренции и в Неаполе, и сим способом примерно обогатил нашу академию лучшими моделями. По его же совету сперва вылиты они из чугуна для прочности. Cие полученное дозволение тем паче доказывает, в каком он был всегда уважении, что не задолго пред сим подобное отказано было некоторому Государю. Я тогда к нему присоединился и был свидетелем образу жизни его. Он был богомолен и нарочно езжал из Рима в Неаполь, где была греческая церковь, чтобы исполнить по нашему обряду ежегодное пощение. Где он ни имел свое пребывание, безпрестанно у ворот его дому стекались неимущие в полной надежде, что будут наделены милостынею. Он был всегда в большом свете, и весьма любезен в обществе. Славный Волтер, с которьм он видался и бывал прежде в переписке, в одном письме к Даламберту об нем упоминая, прибавляет: (*) c'est un des hommes les plus polis et les plus aimables que j'aie jamais vu. Сведения его были обширны, а особливо что касалось до европейских дворов, и разсуждал очень основательно. Художники в Риме его отменно почитали, и он их занимал, сколько мог. Его также было намерение завесть в Риме российскую академию на подобие там уже заведенной на иждивение Французскаго двора, и он послал сей проект в Петербург Бецкому. Но сей последний неразсудил за благо согласиться на таковое полезное заведение, и так оно без исполнения осталось.

Внезапный приезд Императора Иосифа в Рим подал Шувалову случай узнать короче сего Государя; Иосиф его не токмо отличал против других иностранных, случившихся в Риме, но везде его с собою возил.

По приезде в Италию графов Орловых, Иван Иванович старался по своему короткому везде знакомству им делать всевозможныя пособия касательно до предпринимаемаго намерения начать военныя действия в архипелаге, в чем они сами ему нередко отдавали справедливость.

Во время политических раздоров в Польше и размножения конфедератов пребывающий   в Варшаве нунциус

(*) Oeuvres completes de Woltaire. Tom. LXX, page 202.

Дурини был человек неспокойный и нашему двору весьма неприятный; по своему духовному и следственно миролюбивому сану,   он, вместо   чтобы   примирять и соглашать польския жаркия головы, напротив того своими   ухищрениями   более еще  их   раздражал.   Дабы его сменить,   прислан   был курьер к Ивану Ивановичу от графа   Панина, с повелением от Императрицы  испросить ему преемника у его святейшества. Шувалов к сему делу тотчас   приступил. И первый самый отзыв от папы доказал, сколь Государыня Екатерина была всеми уважаема. На аудиенции, где и я случился, святой отец сказал Ивану Ивановичу, что он за удовольствие себе поставляет сделать   российской  Императрице угодное, а как уже, прибавил он, вы у нас в Риме всех довольно знаете, кто может   место  его  заступить; то и назначьте сами того, который по вашему   суждению   пристоен будет по своему благонравию при таковых обстоятельствах. Иван  Иванович,   поблагодарив за таковой   отзыв,   чрез несколько дней получил уведомление, что назначен нунциусом на место прежняго из Фамилии Грампи самый миролюбивый и смиренный человек.   Сия перемена не мало способствовала к уменьшению в Польше мятежей.

После пятнадцати летняго пребывания в чужих краях Иван Иванович возвратился   в  отечество   и прямо в Петербург. Покойный к. Орлов,   которому   он дал знать о своем приезде, и который был дежурным г. адъютантом , доложил   о   сем  Ея Величеству   и    просил   дозволения съездить его поздравить. Государыня не токмо его уволила, но также приказала ему  сказать,  что  она будет его ждать к себе на другой день,   и приказала  подать  себе  записку обо мне, чтоб меня пожаловать   камер-юнкером.   Иван  Иванович ей представлен был поутру. Она приняла его весьма милостиво,   изволила   ему  сказать,   что   для такою дорогаго гостя   она   прикажет  к вечеру   быть   эрмитажу,   то-есть, театральному   представлению и балу.   Вот  таков был его прием! Тут вышло для Ивана Ивановича небольшое замешательство: у нас были в одно время два вельможи, стоявшие, если   можно сказать,   на одной доске,   кн. Потемкин и кн. Орлов. Один и другой желали представить Шувалова; он не знал как их согласить, чтоб не оскорбить ни одного из них, однакож обошлось без дальних хлопот. После его возвращения продолжалось весьма не малое время, что Государыня ни с кем и так долго не разговаривала. Разсказывала Ивану Ивановичу обо всех учреждениях и переобразованиях, во время его отсутствия сделанных, прибавляя в сих разговорах, что она желает знать, как он о сем думает. Также изволила у него разспрашивать о сделанных им в других государствах примечаниях. Одним словом, давала ему чувствовать, что она уважает его мнение. Он был потом пожалован обер-камергером, и дан ему андреевский орден. На первых днях после его возвращения, Императрица, разговаривая с ним, изволила вдруг ему сказать: Иван Иванович, я знаю, что ты небогат. Он, поклонясь, ответствовал, что слово cиe его уже делает богатым.

Когда Императрица вознамерилась основать орден равноапостольнаго кн. Владимира, и назначено было раздать двенадцать крестов 1-го класса, Иван Иванович включен был в cиe число и получил его вместе с другими.

Московским университетом он с самаго своего возвращения начал править, и занимался новым строением и приведением его вообще в наилучший порядок. При сем случае не хочу умолчать об одном обстоятельстве, доказывающем, сколько ему доверяла Императрица. Пронесся слух и дошло до Ея Величества, что многие университету принадлежащие как професоры, так и питомцы бывают в обществе так называемых мартинистов, и что могут ввести подобныя правила и в самом университете. Она чрезвычайно за cиe разгневалась, и, призвав Ивана Ивановича, начала о сем ему выговаривать; но он, в полном уверении будучи, что все таковыя донесения основаны на одном токмо злословии и клевете, став пред Государынею на колени, с крайнею чувствителбностию клятвенно уверял ее о несправедливости онаго. Императрица успокоилась, и изволила ему примолвить, что она все cиe отдает на его попечение.   Все ближние и домашние его отменно любили и почитали. Он ими занимался, как отец.

В течении служения   Ивана Ивановича у двора, в достоинстве Обер-Камергера, доходы его, весьма умеренные, оказались недостаточными на содержание   приличным   образом его дому,   тем паче, что он много раздавал и содержал бедных,   что и оказалось   при его погребении,   и так он вошел в долг, и был наконец в таких уже тесных обстоятельствах, что принужденным нашелся продавать некоторыя вещи.   Императрица,   узнавши о сем нечаянно от гр.   Строгонова,   приказала   на  другой же  день ему выдать 10,000   серебром   единовременно,   и   пожалованы   были ему 6,000 столовых.

Кончину сей   Великой Монархини  Шувалов   чистосердечно оплакивал.   Он, имев счастие Ее   коротко   знать со времени Ея младости,   всегда  с  удивлением  и с чувствительностию об Ней говаривал и был Ей отменно предан. Здоровье его зачало притом слабеть, и он удостоился видеть   на   престоле  Павла I  токмо  один год,   и по сей причине он не мог и в коронование Его  в Москву приехать; но по должному вниманию при таковом торжестве он поздравил Государя Императора письмом, и был удостоен получением рескрипта. Я их здесь прилагаю:

Поздравительное письмо Ивана Ивановича.

Всемилостивейший Государь!

Примите всеподданнейшее поздравление с совершением священнаго коронования Вашего Императорскаго Величества. Болезнь моя лишила меня быть свидетелем всерадостнаго торжества нашего отечества.

Всемилостивейший Государь! Я имел счастие видеть Вас от часа Вашего рождения, быть свидетелем в младенчестве Вашем похвальным упражнениям; узнавать Ваши  душевныя и сердечныя качества, свидетельствующия ныне в узаконениях начала блаженства ввереннаго Вам Богом народа.

Усердие мое, любовь и преданность к Вашему Императорскому Величеству пребудут в моем сердце до конца моей жизни.

(Писано Марта 30 дня 1797 года.)

Рескрипт Его Императорского Величества  из Москвы от 9-го Апреля 1797 года.

Иван Инанович! поздравление ваше по случаю Моего коронования я приемлю с благоволением, так как всегда с благодарностию воспоминать буду попечение ваше обо Мне, во время Моего младенчества; не сомневаюсь притом и в продолжении вашего ко Мне усердия, коего цену Я знаю, и в доказательство того ознаменовал Я признательность к вам в день Моей коронации. Пребываю впрочем вам доброжелательный.

На подлинном подписано собственною Его И. В. рукою тако:

Павел.

Благодарственное от Ивана Ивановича. Всемилостивейший Государь!

Приношу Вашему Императорскому Величеству всеподданнейшее благодарение за пожалование мне деревень. Сия милость переменила недостаточное мое состоние в довольное на всю мою жизнь, в которой во все время было и будет в сердце моем усердие, любовь и преданность к Вам, Всемилостнвейший Государь!

(Писано 14 Апреля 1797 года.)

Сей щедрый Государь, знавши Шувалова безкорыстие и недостаточное состояние, при раздаче казенных деревень приказал и ему назначить три тысячи душ. Вскоре после того Иван Иванович скончался (что я а поставил в начале описания его жизни.)

Государь также приказал, чтобы погребение его было со всеми должными чину его почестями. И так камер-пажи дежурили у тела, и весь двор провожал его до Невскаго монастыря. А сам Император, ехавши верхом на другой день его кончины мимо дому его, остановился на улице, и сняв шляпу, глядя на окна, низко изволил поклониться, как бы отдавая последний долг его заслугам.

Вот главныя черты в жизни сего добродетельнаго и почтеннаго вельможи.

13

Голицын Ф. Н. Записки. [Предисл. П. И. Бартенева].— PA, 1874, кн. 1, вып. 5, стб. 1271—1336.

http://s3.uploads.ru/90rMP.jpg

Голицын Фёдор Николаевич (1751 —1827), князь, камер-юнкер при дворе Екатерины II, впоследствии тайный советник.

1777—1814 гг. Служба в Сенате. Поездки по поручению Екатерины II в Швецию (1787) и Австрию (1790). Двор Екатерины II. Вел. кн. Павел Петрович, смерть его первой жены, вел. кн. Натальи Алексеевны и второй брак. Внутренняя политика Екатерины II. Образование губерний. Борьба с «вольнодумством» (А. Н. Радищев). Общая оценка царствования Екатерины II. Смерть императрицы и церемония совместного погребения Петра III и Екатерины II. Реформы Павла I. Служба куратором Московского университета (1799—1801). Жизнь во Владимирской губ. во время Отечественной войны 1812 г. Возвращение в Москву после изгнания французов.

ЗАПИСКИ КНЯЗЯ ФЁДОРА НИКОЛАЕВИЧА ГОЛИЦЫНА

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Помещаемый ниже Записки важны для историка не одним содержанием своим, но еще более личностью писавшего их. Здесь говорит один из образованнейших представителей своего века, видавший вблизи лучшее общество современной ему России и Европы, собеседник Вольтера, Марии Антуанеты, Павла Петровича и Марии Феодоровны, графа Панина и Шоазеля. Князь Федор Николаевич Голицын, любимый племянник и воспитанник славнаго И. И. Шувалова, есть лицо в своем роде типическое, в котором для наблюдающаго за внутренним развитием России отражаются быт, понятия и воззрения целаго поколения наших предков. Это лучший человек ХVIII века, и не столько по времени, в которое он жил и которое простирается почти до нашего поколения († 5 Декабря 1827), как по образу мыслей и быта. Он воспитан идеями еще Елизаветинской эпохи. Безграничная преданность интересам Отечества, благородство в сношениях с властью и людьми влиятельными, обходительность с равными и снисхождение к низшим, душа, отверстая для всего добраго и высокаго, радостно встречающая успехи разума и искусства и в тоже время вполне верная благочестивым основам старой Руси, — вот характеристическая черты той системы воспитания, которыя водворил в племяннике своем и водворял в России И. И. Шувалов, первоначальник воспитательнаго дела в России. Шувалов и Бецкий в XVIII веке полагали души свои в это дело, и личный характер их отпечатлелся как в учреждениях, ими основанных, так и в людях, образовавшихся под их влиянием; а ни в каком деле душевныя качества первоначальнаго устроителя не высказываются так явственно, как в деле воспитания юношества. И так в князе Ф. Н. Голицыне мы видим лучшее, что могла дать старинная, Шуваловская система воспитания.

Записки князя Ф. Н. Голицына писаны не для печати, а единственно из просвещенной потребности дать себе отчет в пройденном пути жизни. К сожалению, Записки эти не обнимают всей его биографии и сохранились в отрывочном изложении.

Князь Ф. Н. Голицын (род. 7 Апреля 1751) был старший сын любимой сестры И. И. Шувалова, княгини Прасковьи Ивановны. Отрочество и некоторые годы молодости своей он провел с дядею своим Шуваловым в чужих краях. О службе своей он разсказывает сам в Записках. По болезни супруги своей, в начале нынешняго века, оставил он кураторство Московскаго университета и за тем посвятил себя воспитанию пятерых сыновей, рано лишившихся матери (Варвары Ивановны, урожд. Шиповой, второй супруги князя Федора Николаевича).

Н. И. Иванчин-Писарев написал краткую биографию князя Голицына. Извлекаем из нея строки о свидании молодаго князя Голицына с Вольтером. «Два раза, по поручениям И. И. Шувалова, посещал он Фернейскаго старца. К удивлению всего тамошняго общества, замечено было, что, в присутствии князя, Вольтер, против своего обыкновения, удерживал себя от нападений на религиозные предметы, как вежливый хозяин, уважающий правила своего посетителя. Долго дожидаясь письма к Шувалову, князь принужден был прожить несколько дней в Фернее. В одно утро является к нему Вольтеров камердинер с тетрадкою. Это была сказка Белый Бык, а присылка — знаком особеннаго уважения. Князь, просмотрев ее, положил на стол. С какою досадою узнал Вольтер о разномыслии с ним молодаго Россиянина: ибо книга осталась на столе в отведенной ему комнате».

Черта эта вполне обрисовывает человека.

Прекрасным старцем доживал князь Федор Николаевич век свой в Москве, в Шуваловском доме своем на Покровке, и в Звенигородском селе Петровском. «Он обладал необыкновенною памятию (говорить его биограф) и столь редким даром слова, что слушатели его не видали времени, когда разговор его относился и к самым простым предметам. Порядок и стройность в образе жизни переходили в изложение его идей. Он говорил как жил. Ясность души и чистые восторги сияли в его взорах, когда он и в преклонных летах разсуждал об изящном в искусствах, о красотах природы или приводил места из любимых поэтов».

Записки свои князь Федор Николаевич писал в 1809 году. Ныне, когда история XVIII века более или менее уже вскрылась перед нами, они немного содержат в себе новых показаний; но в них замечены некоторыя, доселе остававшияся неизвестными, черты исторических лиц и событий, а точка зрения автора придает этим лицам и событиям новое освещение.

С печатанием Записок князя Ф. Н. Голицына соединено для нас воспоминание о том, кто почтил наше издание доставлением их. Это был достойнейший, младший сын князя Федора Николаевича, князь Михаил Федорович (род. 9 Июля 1800, сконч. 26 Января 1873), главный директор Голицынской больницы в Москве. Пользуемся случаем, чтобы сказать здесь несколько слов об этом поистине достопамятном человеке. Он наследовал, развил и сохранял в себе до конца вышеназванныя высокия нравственныя качества отца своего. К этим качествам присоединилась в нем и придавала им особенную цену необыкновенная тишина и скромность, бывшия главными принадлежностями его прекраснаго характера. Получив отличное домашнее воспитание, князь Михаил Федорович начал службу в 1819 году в конной гвардии; в это время он особенно подружился с известным поэтом, своим однополчанином, князем А. И. Одоевским, и был приятелем славнаго Грибоедова. Впоследствии он принимал участие в Польской кампании, состоя адъютантом при князе А. Г. Щербатове, и высказал блестящую храбрость в деле при селении Желтках и на штурме Варшавы. Домашния обстоятельства и собственная склонность побудили его выдти в отставку из военной службы. Поселившись в Москве, несколько трехлетий служил он предводителем Звенигородскаго дворянства, а позднее состоял шталмейстером высочайшаго двора. Но не во внешней служебной деятельности выражал себя этот человек. Напротив, он не искал отличий и, можно сказать, уклонялся от внешняго блеска, к приобретению котораго имел много случаев и возможности.

Общества держатся и украшаются не одними наружно-действующими силами. Не менее их важны и достойны признания те неяркия, не выступающия вперед личности, которыя тихо и про себя решают мудреную задачу жизни, но на жизненном пути своем несут в себе и своим примером утверждают в среде общественной: живое упование в Промысел Божий, благородство образа мыслей, чувств и поступков, верность долгу, преемственное соблюдение добрых обычаев. К таким достолюбезным личностям принадлежал покойный князь Михаил Федорович. Кому случилось хоть сколько нибудь узнать его, на того производил он смягчающее и незабвенное впечатление доброты и кротости. Сердечною приветливостию, тихим и ласковым обычаем привлекал он к себе людей. Будучи отлично образован, он до последняго дня жизни не переставал помногу читать, и может быть оттого его суждения и отзывы всегда были крайне воздержны. Об нем немного говорили при его жизни, но когда весть о кончине его разнеслась по Москве, кто-кто не побывал у его гроба! Похороны князя М. Ф. Голицына были явлением общественным и доказали, что Москва умеет любить и ценить достойных граждан своих.

Память его да будет дорога отдаленному потомству. П. Б.


Записки князя Федора Николаевича Голицына.

В 1777 году в Сентябре, при царствовании государыни Екатерины Алексеевны, пожалован я камер-юнкером. Я был 23-х лет. Дядя мой Иван Иванович Шувалов (*) ей меня представил

(*) И. И. Шувалов, звезда первой величины Елисаветинскаго царствования, только что вернулся тогда из чужих краев, где прожил около 14 лет. Для Екатерины имя его долго было связано с личными неприятностями, испытанными ею в то время, когда она была Великою Княгинею. Она сама разсказывает, что И. И. Шувалов перед кончиною Елисаветы Петровны имел намерение удалить ее и ея супруга за границу и провозгласить императором малолетняго Павла Петровича (см. Р. Арх.1863, изд 1-е, стр. 567). Когда Шувалов жил в Италии, Екатерина подозревала его в сношениях с Таракановой). Нам неизвестно, как именно произошло примирение; но в 1777 году все счеты были кончены, и старый холостяк Шувалов, в звании обер-камергера, сделался одним из почетнейших собеседников Государыни.

в будничный день, вечером. До того времени я был около восьми лет в чужих краях. По возвращении (что продолжалось близ полутора года) почти был все в отпуску по конной гвардии. Сия великая Монархиня, прославившаяся уже как законами, так и войною, от всех других Европейских держав была уважаема. Двор ея был великолепен. Я нашел при ней князя Потемкина и генерала Зорича. Начало моего служения у Двора меня весьма занимало. Я был любопытен разсматривать свойства людей, особливо на такой сцене, где все страсти безпрестанно в сильном волнении и где честолюбие образует каждаго человека в притворном ему виде, скрывая природный его характер. Государя можно уподобить общему магниту: он всех к себе притягивает. Надежда возвыситься или желание обогащения суть две сильныя пружины, приводящия все в движение.

Двор, описываемый уже неоднократно и стихотворцами и другими авторами, для размышляющего человека подлинно представляет важную картину. Если человек, скажу шутливо, захочет себя сохранить нетленным, надобно при входе присвоить себе ненарушимыя правила. Без сей предосторожности, через год, через два, найдешь в себе удивительную перемену. Я сказал правила, но какия? Разум, честь и совесть: их должно стараться сохранить. Тут они на сильном опыте. Не знаю, но какому особому счастию я не имел никогда ни ловкости, ни желания подлеститься к случайным людям; думаю, более от того, что дядя мой, будучи обер-камергером и человеком весьма почтенным, служил для меня единственною подпорою, которою я довольствовался. Я желал быть скорее определенным к месту и надеялся все через него получить, но этот способ не был лучший при Государыне. Если кто хотел что получить, тому надлежало непременно просить любимца. Вот сему пример. Вследствие моего желания иметь место и войти в иностранныя дела, дядя И. И. Шувалов обо мне самоё Государыню просить осмелился; но она заблагоразсудить изволила, может быть, из особой милости, вместо иностранных дел приказать мне ездить в Сенат в 1-й департамент. Еслиб я попросил тогда бывшаго у Двора генерала Зорича, все бы сделано было без всякой перемены. Сколь меня неожиданная перемена сия по службе огорчила, можно тому легко поверить. Я приготовлялся, даже с особою прилежностию и охотою, войти со временем в дипломатический корпус, а вдруг меня посадили в Сенат! Сия неудача решила, может быть, по службе судьбу мою, во все течение жизни моей, и сколько я и после ни домогался, не мог никак попасть на желаемую стезю. Но надобно было, хотя по неволе, терпеть, молчать и продолжать свои дежурства. Тут я начал ознакомливаться с придворною жизнию.

Перед моим пожалованием в камер-юнкеры, скончалась В. К-ня Наталья Алексеевна (1776 г.), дома Дармштатскаго, первая супруга Государя Павла 1-го. Мне случилось быть при сем печальном случае в Петербурге; часто я тогда езжал к графу Андрею Петровичу Шувалову: графиню и графа покойница жаловала. Сколь они обрадовались было, ожидая благополучнаго ея разрешения, столь же чувствительно огорчились, когда узнали, что сей самый случай прекратил жизнь ея.

Великая Княгиня одарена была редкими достоинствами в разсуждении разума и сердца. Меня уверяли, что она много подходила к Императрице и со временем бы могла соделаться достойною помощницею своего августейшаго супруга. Что случилось при сем печальном происшествии с графом Андреем Кириловичем Разумовским, достойно примечания. Он находился безперестанно при Его Императорском Высочестве и, по силе его милости, Великая Княгиня его также очень жаловала. В самый день ея кончины Императрица заблагоразсудить изволила увезти с собою Великаго Князя в Царское Село, дабы его отдалить от сего трогательнаго позорища. Все приближенные за нею тотчас поехали, и Разумовской в том же числе. Императрица, желая его отлучить от Двора, на другой день приезда своего в Царское Село, вышед, по обыкновению, перед обедом с письмом запечатанным в руке и окинув глазами всех около ея находящихся и подозвав графа, отдавая ему письмо, изволила ему сказать, чтоб он его отвез фельдмаршалу Голицыну в город, и что она не сумневается, что он за священный себе долг почтет соучаствовать в отправлении погребения Великой Княгини. Но как сильно был Разумовской поражен, когда, по открытии фельдмаршалом повеления, он объявил графу, что ему велено в три дна выехать из резиденции и ехать прямо в Ревель, где и ждать дальнейших повелений. Ссылка его основана была более на придворных соображениях и на той короткости, в какой он находился у Их Высочеств. Он же вел себя несколько гордо и не всем нравился. Государь Великий Князь никого ни прежде, ни после так не жаловал, как его. У Двора нельзя никогда надеяться на что либо постоянное.

К счастию моему, не быв никогда через меру честолюбив, я ничем у Двора не ослеплялся и был спокойным зрителем. Глядя на других, я часто делал важныя замечания. Но не знаю, все ли были справедливы.

Екатерина II-я была необыкновенная Монархиня. Превосходное ее понятие, точность и справедливость в разсуждениях, большая память и дар объяснять свои мысли самым лучшим и ясным образом, с прочими всеми приятностями женскаго пола, а при этом, когда ей надлежало, имела самый величественный вид, умела себя воздерживать в первом движении и властвовала во многом собою. Об ней говоря, можно смело сказать, что имела все достоинства, составляющия великаго государя. Заключим сие описание превосходнейшим из всех дарований: милосердием. При сем я сделаю важное замечание. Дворянство в ея царствование, если смею сказать, поднялось духом и честию до высокой степени. Врожденная храбрость Россиян, предоставившая знаменитыя победы над Турками, прославила народ Российской во всей Европе и ознаменовала царствование сей великой монархини новым блеском. От прочих всех держав она получала особое уважение и держала в руках своих весы политической системы Европы. Слабости ея были сопряжены с ея полом, и хотя некоторые из ея любимцев и во зло употребляли ея милость, но государству ощутительнаго вреда не наносили. Князь Потемкин был, кажется, один из них, исполненный необыкновенным честолюбием; но он был также превосходнаго разума, был не мстителенъи не зол. Корыстолюбие, кажется, был главный его порок. Он употреблял богатство на пышность и проживал много. Заграбя многия важныя должности, он от своей лени слишком на других надеялся, следственно худо оныя исполнял. Быв сластолюбив, не имел нужной в делах деятельности. Военный департамент, ему вверенный, не в самом лучшем был порядке. Ему непременно хотелось начальствовать армиею. На сей конец он возобновил войну против Турок, уговорив Императрицу требовать от Порты Оттоманской независимости Крыма. Присвоением сего полуострова к Российской Империи война загорелась, и ему вручено предводительство армии. Под ним служил князь Репнин (*), на котором лежали все труды сей кампании. Осадили Очаков. От нерешимости князя Потемкина и от пышной и сладострастной жизни его (ибо он во время осады в шатрах своих златотканных окружен был женщинами и музыкою и нимало не воспользовался удобными случаями завладеть крепостию) армия стала ослабевать. Наступила стужа, и стужа необыкновенная; войско стало нуждаться пищею и претерпевать холод. Завелись наконец смертоносныя болезни. Князь Репнин, видя таковое неустройство и небрежение, решился его усовестить, написал ему письмо в твердых выражениях, где между прочим он ему вспоминает, что он за таковое нерадение будет отвечать Богу, Государю и Отечеству. Крепость вскоре после того была взята приступом. Я слышал от самаго в ней командующаго трех-бунчужнаго паши, котораго мне случилось в проезд его через Москву видеть у князя Репнина, что гарнизон в крепости несколько раз почти начинал бунтовать, и что он удивляется, как не воспользовались осаждающие такими случаями. Вот каков был князь Потемкин, начальствуя армиею. За таковую смелость он князя Репнина в последствии возненавидел и старался всячески ему досаждать. Разсказывали также мне о князе Потемкине, что в сие время любимая его забава по вечерам была пересыпать, при свете многих свеч, большую кучу необделанных брилиантов. Я его видел в Петербурге последний год жизни его. Он совсем переменился, сделался вежлив, ласков; дамская беседа по вечерам занимала его совершенно, и он ни об чем другом не разговаривал, как о нарядах женских. Многое

(*) Автор, в первом браке, был  женат на его дочери, княжне Прасковье Николаевне (†1784). П. Б.

иногда в человеке непонятно, и сие кажется в том же числе.

Возвращаюсь теперь к первым временам моего у Двора служения. Великий Князь вторично браком сочетался с Государынею Мариею Федоровною (дому Виртембергскаго), 1776 года. Бог благословил сей брак: через год родился ныне царствующий Император Александр. По выздоровлении Ея Императорскаго Высочества начались праздники. Я был взят в кадрилию Их Императорских Высочеств, и тут я имел счастие узнать короче Великаго Князя и его августейшую супругу. Государь Великий Князь имел весьма острый и пылкий ум с хорошею памятию; сердце его было чувствительно, но в первом движении он очень был горяч. Обстоятельства ли, в которых он возрастал, другия-ли причины поселили в нем большую недоверчивость и также частую перемену в расположениях к людям его окружающим. Сии недостатки иного способствовали повредить его свойства и возродили в нем, когда он принял престол, излишнюю и напрасную суровость. Но о сем до его царствования оставим.

Императрица не всегда обходилась с ним как бы должно было, и при сем случае, меня по молодости, может быть, моей, удивило между прочим, что он никак в делах не соучаствовал. Она вела его не так, как наследника. Ему было токмо приказано ходить к ней дважды в неделю по утрам, чтобы слушать депеши, полученныя от наших при иностранных дворах находящихся министров. Впрочем он не бывал ни в Совете, ни в Сенате. Почетный чин его великаго адмирала был дан ему единственно для наружности, управление же морских сил до него не принадлежало. А наконец, когда у нас завелся флот на Черном море, то сею частию начальствовал князь Потемкин. При вступлении Императрицы на престол, участвовавшие в сем происшествии вельможи разделились на разныя мнения касательно до ея наименования. Иные советовали ей называться единственно правительницею, а Государя Великаго Князя объявить Императором. Сего мнения был граф Никита Иванович Панин. Но Бестужев-Рюмин был противнаго мнения, и его мнение было, чтоб она себя объявила императрицею. Лучше ли бы то было для Великаго Князя, о том отдаю судить читателю. Не менее однакож прискорбно было нам всем придворным видеть сие неискреннее обхождение и ни малейшей горячности и любви между сими двумя августейшими особами. Великий же Князь к родительнице своей всегда был почтителен и послушен. Когда об этом размышляешь, не можешь довольно надивиться, разве токмо подвести ту одну причину, что восшествие Императрицы, переворотом соделанное, оставило в сердце ея некоторое безпокойство и ненадежность на постоянную к себе преданность от вельмож и народа. И так она за правило себе поставила сосредоточить всю власть в единыя свои руки. По моему мнению, она бы еще более славы себе прибавила, если б уделила Великому Князю часть своих трудов. Сколько же бы он пользы от того получил! Сколько бы Россия от того могла быть счастливее! Я никак не могу верить, что мне тогда сказывали, будто она иногда проговаривала: „после меня хоть трава не рости". В подобных случаях иногда удивительно, сколь государи, украшенные впрочем редкими дарованиями, ослеплены собственным самолюбием и предпочитают личную свою славу славе общей и своего народа. Петр Великий не таких был мыслей, когда, окружен будучи на Пруте Турецкою армиею, он писал в Сенат: что, в случае его кончины, выбрали бы преемника подобнаго ему по достоинствам и могущаго продолжать и усовершенствовать все полезныя его заведения. Поступок его с сыном доказывает еще яснее, сколь он был ревнителен к славе своего народа. Но Государыня была не Русская. Заключали тогда, что любимцы делали преграду между родительницею и сыном и помешательство. Сие, конечно, отчасти правда; но все бы, кажется, не могло воспрепятствовать Императрице ввести Великаго Князя в дела государственныя и посадить его в Совета. Ежели каждаго государя в свете главная цель должна быть общее благо, чего ж ему в прочем опасаться?

Нежность и любовь между Великим Князем и его супругою были совершенны. Не возможно, кажется, пребывать в сожитии согласнее, как они долгое время пребывали. Мы не могли на столь счастливое супружество довольно нарадоваться, и сие имело великое влияние над Петербургскою публикою и усугубило во всех усердие и любовь к их будущему государю.

Во время случая графа Мамонова, Их Императоркия Высочества, по их собственному желанно и по ходатайству сего любимца (*), получили дозволение обозреть некоторыя в Европе государства и отправились сперва в Вену, где царствовал Иосиф 2-й. В самое сие время принцесса Виртембергская, родная сестра государыни Марии Федоровны, помолвлена была за ныне царствующего императора Франца II, при родителе его Леопольде, и все сии августейшия особы съехались в Вене. Эрц-герцогиня, вступившая в супружество, не долго наслаждалась сим счастливым состоянием, кончила жизнь после первых родов. Многие уверяли, что император Иосиф чрезвычайно любил свою племянницу и торжественно говорил, что если б он был помоложе, то не уступил бы

(*) В имени любимца память изменила автору. П. Б.

ея ему. Я скоро после сего несчастия случился в Вене, и мне сказывали за верное, что болезнь Иосифа, об которой ей неосторожно сказали, способствовала также прекратить ея век.

Во время путешествия Великаго Князя, граф Никита Иванович Панин, хотя и правил департаментом иностранных дел, но уже не пользовался прежнею от Императрицы доверенностию и от разных причин стал кредит свой терять. Слабость здоровья его препятствовала ему ездить во дворец. Граф Безбородко, граф Марков и г-н Бакунин, сии два последние им облагодетельствованные, позабыв долг благодарности, присоединились к Безбородке, начали распоряжать всеми делами по сей части, и граф Марков, усмотрев в последствии, что тогдашний в случае находящийся князь Зубов равным образом имеет желание войти в сии дела, отложился и от графа Безбородки, дабы приобресть себе доверенность и сделаться нужным сему могущему любимцу. Вот как у Двора пренебрегают для своей собственной пользы честию, совестию и благодарностию! Государь сам нередко впадает в сии дворския ухищрения и лишается людей лучшей нравственности и настоящих сынов Отечества. Почтенный граф Н.И. Панин, хотя обладал твердым духом, но не мог однакоже переносить холоднокровно столь чувствительных неприятностей. Одно утешение его состояло в любви к нему Его Высочества, котораго он с нетерпением ожидал. Я здесь принужден, хотя с крайним прискорбием, но бывши очевидцем, привести странный поступок Великаго Князя с сим его воспитавшим мужем. Возвращаются Их Высочества в Петербург, посещают на другой день изнеможеннаго графа; старик в полном удовольствии. Потом вдруг, безо всякой известной причины, по крайней мере около месяца, не только не едут к нему, но и не наведываются о его здоровьи. Сие небрежение графу нанесло чувствительный удар и едва ли не ускорило его кончину, вскоре после того воспоследовавшую. Меня уверяли, что при свидании в чужих краях с герцогинею Виртембергскою, родительницею Императрицы Марии Федоровны, много было говорено о графе Панине, по некоторым сношениям с нашим Двором, и что герцогиня, в угождение Императрице Екатерине, советывала Великому Князю не столько уже быть подвластному наставлениям графа Панина. Крайне удивило и оскорбило всех родных графа такое по возвращении странное Его Высочества поведение. Наконец, за несколько дней перед кончиною графа, пожаловал к нему на вечер Великий Князь. Тут было объяснение о всем предыдущем; но граф через несколько дней после скончался.

Во время сего путешествия сделался у нас несчастлив и сослан в ссылку в Астрахань Павел Бибиков, флигель-адъютант Ея Величества Государыни. Сей молодой человек был горячаго сложения и с некоторым честолюбием. До отъезда Их Высочеств он имел к ним вход и, видно, надеялся для будущих времен получить себе большую выгоду. Вздумалось ему, по ненависти к князю Потемкину, котораго он в присутствии ему преданных иногда бранивал, описать в письме к князю Куракину, находящемуся в числе сопровождающих Их Высочества, положение Двора, где об князе Потемкине много непохвальнаго было сказано. Князь как будто эту переписку предузнал и, отказав всем другим представлявшимся ему офицерам, для посылки курьерами, дал преимущество представленному от Бибикова, а между тем дали знать в Риге, чтоб, по при езде сего курьера, все пакеты от него отобрав, возвратить в Петербург. Таким образом все и открылось. Бибиков посажен был у генерала прокурора князя Вяземскаго под караулом. Его допрашивали и сослали разжалованнаго в подполковники в Астрахань, где он скоро после того и умер. Сущая неосторожность и дерзкое поведение противу столь могущаго вельможи погубили сего молодаго человека. Надобно прибавить, что прежде князь его жаловал.

Знаменитыя происшествия во время царствования сей великой Монархини, все увенчанныя желаемыми успехами, возвысили Россию до высшей степени уважения. Две войны противу Турок привели наконец сего вероломнаго врага в крайнюю слабость. Разделение Польши прибавило несколько областей к Российской Империи; но сие уничтожение независимаго государства соседственными могущими державами, исполненное без всякаго настоящаго права, заставило об оном судить не к чести участвовавших государей. Приписывали Фредерику, королю Прусскому, о сем первую мысль. Ему конечно всех более надлежало пользоваться случаями распространять свои владения; часть же Польши, к его государству прилежащая, была самая выгодная течением реки Вислы и городом Данцигом, прежде им уже присвоенным. Брат его принц Генрих приезжал нарочно в Петербург с этим предложением, на которое Государыня хотя не вдруг, но согласилась. Исполнение сего намерения подало весьма худой пример. Россия же, почти всегда господствовавшая в Польше усилив соседей, себе выгоды ни малейшей не приобрела.

Упорственное желание со стороны Императрицы, по особым причинам, возвесть Станислава Понятовскаго на Польский престол, против воли Польскаго народа, до перваго раздела сего государства, привело уже Поляков в справедливое негодование. Поступки Станислава касательно России не всегда соответствовали ея ожиданиям. После перваго последовал второй и конечный раздел; с уничтожением королевства последовало уничтожение и короля. Он принужден был подписать в Вильне, куда он переехал из Варшавы, отрекательный акт, представленный ему князем Репниным от нашего Двора. Странно в судьбе сего государя, что самая та же держава и тот же уполномоченный вельможа князь Репнин, при котором он провозглашен и признан королем, предназначен был несколько лет потом требовать и присутствовать при отрицании сего владельца. По разделении или уничтожении Польши, велено ему было жить в Вильне, а Государь Павел I его уже перевел в Петербург, где он и скончался. Король Прусский Фредерик, в своих исторических повествованиях, говоря об нем, с некоторою шуткою прибавляет, что он во всем был сведущ кроме своего ремесла, подразумевая, что он не умел царствовать. Польское правление составлялось из так называемаго феодальнаго правления. Вельможи имели неограниченныя права; король имел весьма слабую власть, а народ был всегда в сущем рабстве и изнурен, как работою, так и одноторжием Жидов, заграбивших всю внутреннюю торговлю. Следственно, связи общей никогда никакой не было, что для соседственных держав весьма было выгодно. Но не менее при избрании каждаго короля возрождались замешательства, от того конфедерации и почти междоусобие, наносившее сему государству чувствительный вред. Но о сем довольно.

Согласие и любовь Их Императорских Высочеств заслужили им приверженность Петербургской публики, но возбудили некоторым образом какую-то безпокойную зависть у большаго Двора. Начали думать о средствах ослабить сию взаимную супружескую любовь; подвели, что называется, интригу. Меня уверяли, что барон Сакен, бывший прежде во время молодости Великаго Князя в числе его кавалеров, а тогда при Константине Павловиче находящийся, подучен был и настроен, чтобы отвлечь Великаго Князя от всех тех советов, которые Великая Княгиня ему нередко подавала, будучи окружена как она, так и он, людьми им преданными, как-то г-жа Бенкендорф, Лафермиер, их чтец (*). Сих-то людей ему описали, что они владеют Великою Княгинею, которая их слушается, а от нея и он некоторым, образом, по чужим внушениям, безпрестанно поступать должен и водим совершенно ими. Его самолюбие, уже и без того стесненное обыкновенным его положением, будучи встревожено наущениями, привело его не токмо в неудовольствие и не токмо разорвало сей драгоценной союз, но первая возродившаяся в нем мысль и желание были, чтобы доказать Великой Княгине, что она никакого влияния над ним иметь не может. И на сей конец выбрал он г-жу Нелидову, фрейлину Великой Княгини и начал к ней иметь особое внимание и отличать ее; а чрез это самое унижать, сколько возможно, свою добродетельную супругу. Перемена сия при их Дворе причинила отдаление г-жи Бенкендорф и Лафермиера, а в праве Его Высочества соделала чрезвычайную к худшему перемену, так что мы, кавалеры дежурные, на каждом шагу опасались подпасть какому либо выговору или неудовольствию и всегда с безпокойством отправляли свое дневание.

Если б не самые почтенные люди меня тогда уверяли и к которым сама Великая Княгиня с надежными случаями об оном писала, называя участвовавших в сей подлой и мерзкой интриге, я конечно не мог бы никогда поверить. Но вот в какой мрачности действует при Дворе за-

(*) См. о Лафермиере Р. Арх. 1869, стр. 2090. П. Б.

висть и какими утонченными и хитрыми вымыслами разстроивает все имеющее вид благополучия! Важно было и нужно направлять все душевныя свойства столь могущаго наследника ко всему ведущему к добродетели и к воздержной жизни, но в сем случае все пренебрегали для удовлетворения своего собственнаго самолюбия. Да позволят мне сделать здесь одно свое примечание, как иногда разсудок человеческой заблуждает. Понимаю, что государю умному и редких достоинств возражения и противоречия нестерпимы; еще менее соучастника в правлении терпеть он может; но приготовлять достойнаго преемника что мешает? Не надлежит ли ему, напротив того, пещись, сколько возможно, его во всем усовершенствовать, дабы установленный в правлении порядок, дабы собственною его способностию приобретенная государству слава не могли увядать и во времена его наследников? При Екатерине один разумнейший вельможа говаривал и не без основания, что она к несчастию отличала иногда свою собственную славу с славой своего народа.

Фрейлина Нелидова вела себя похвально и не причиняла Великой Княгине дальних огорчений; но не менее Ея Высочество, лишась искренности и любви своего супруга, принуждена была вести себя совсем не по прежнему и в обращении и речах быть скромнее и осторожнее. Здесь можно безпристрастно сказать в похвалу сей августейшей особе, что нельзя более употреблять терпения и снисхождения, как она употребляла. От того в продолжительности она возвратила к себе если не любовь, так дружбу своего супруга. Он к ней был всегда внимателен. Его привязанность к Екатерине Ивановне страстью никак назвать было нельзя. Его это занимало, забавляло; а когда случалось, что она не приезжала по вечерам во дворец, то я находил его еще веселее.

Французский страшный переворот и Якобинския зловредныя или, смело можно сказать, пагубныя правила соделали над Императрицею сильное впечатление. Сия Монархиня до того весьма было полюбила все сочинения главных Французских сего времени писателей и, может быть, их хитросплетенная система, обольщающая человеческое самолюбие, легко согласовалась с необыкновенными ея дарованиями. Но последствия сего вольнодумства, начавшего с таким ужасом действовать над Французским народом, не токмо обнаружили разлившийся от сих мнимых философов яд, но начали уже потрясать и царские престолы. Тогда явно оказалось, что главная цель их была ненависть ко всякой власти, в руках государя находящейся и определенных границ не имеющей. Как будто есть возможность всегда, при переменяющихся во всяком государстве обстоятельствах, положить ненарушимый предел власти государевой? Сей образ мыслей, постоянно увеличивающийся в распаленных головах, возродил наконец мечтательную и неудобовозможную систему гражданскаго равенства. У нас в сие время один некто, по имени Радищев, в хорошем уже чине тогда находившийся и милостию Государыни взысканный, вздумал написать самую опасную книгу. Она уже и начала продаваться; но скоро узнали, ее запретили, а его, разжаловав, сослали в ссылку. При сем случае Императрица изволила поступить с важностью и правосудием, не покидавшими ее никогда в подобных обстоятельствах. Она, прочитав сие сочинение, выписала самыя опаснейшия в ней мнения и сей экстракт послала в Уголовную Палату с повелением, чтоб судьи, разсмотрев сии пагубоносныя мнения, отвечали, какому наказанию повинен по нашим законам тот, кто подобное разсеевает в народе. Он приговорен был к смерти, яко бунтовщик. Многие меня уверяли, что он был из числа так называемых мартинистов, что и вероятно.

В каждом государстве самое, кажется, главное правило быть должно, чтобы поддерживать в народе добрые нравы. На сей конец надлежит в нем усугублять благоговение к вере; а дабы сие правило воздействовало надлежащим образом, то должны все над ним начальствующие служить тому примером. С тех пор как начали писать и углубляться в системы гражданскаго законодательства, никто полезнее не мог найтить сего Соломонова изречения, что страх Божий есть начало премудрости. Еще я недавно читал, что благоговение к вере весьма способствовало прославить царствование Людовика Х1V-го и что частию красноречие проповедников, усовершенствовав язык Французский, распространило сие совершенство и на все прочия отрасли словесности. Какое позорище важнее показаться может для народа и сильнее впечатление в нем сделать, когда он видит всех первенствующих вельмож, начиная с самаго государя, прибежных к вере и исполняющих с усердием весь долг, на христианина возложенный. Тогда покажется и не без основания, что и гражданских должностей обязанности со всевозможною доброю волею и желанием без всякаго пристрастия выполняются. Тогда самолюбие и роскошь, имеющая противоборствующую причину, не выходят из надлежащих границ и не разсеевают зловредную заразу пустова чванства вменять в достоинство жить не по состоянию. Но сколь уже мы отдалены от сего положения! Случилось мне однажды найтить в Аглинском авторе сравнение им сделанное между языческим и христианским героем. Сличив нравоучение древних с нравоучением Евангельским, для образования человека, он ясно доказывает, что поучения Иисуса вящия достоинства выводят в человеке и дает им преимущество. Мы люди светские о сем мало размышляем, да и подчиняемся без всякой осторожности общим принятым правилам, хотя они ни мало не ведут нас к совершенству, а напротив к развращению.

Должности вельмож конечно велики, трудны и тягостны. Но какое за них лестное удовлетворение, какая приятная награда, честь, уважение и похвала! Люди портятся без сумнения, но портятся от дурных примеров. Сии разсуждения опять меня обращают к Императрице. Во время ея царствования все было важно, почтенно. Она умела себя так вести, что каждый вельможа ее почитал и любил и старался также на нее походить, Вольтер написал:

Когда Август пил, вся Польша была пьяна.

Вот как сильно действует над подданными пример государя!

Великое дело, когда каждый государь не выходит из правил, впечатлевающих к нему благоговение его народа. В сем чувствовании замыкается в каждом желание исполнять в точности возлагаемую на него должность. Толпу людей невозможно содержать без страха. В нынешнее время, когда я сие пишу, поведение императора Наполеона с Французским народом сему служить может ощутительным доказательством.

Говоря о Французах, кстати вспомнил и опишу вкратце приезд в Петербург графа д'Артуа. Сей принц, брат несчастнаго Французскаго короля, выехал из своего государства, дабы просить помощи у других государей в защищение своего брата, у котораго уже власть начали отымать. В Саксонии, в Пильнице, был сделан и подписан трактат, по которому некоторыя державы, как-то Пруссия, Австрия и пр., соединясь между собою, обещались войну объявить Франции с таким уговором, чтобы выручить Людовика из злодейских рук раздраженных Якобинцев. Но сей поступок их токмо более ожесточил. Следствия известны. Между тем граф д'Артуа в Петербург приехал и был принят с особою отличностию и с полным уверением о всевозможном вспомоществовании пособить ему сделать высадку на берега Франции, где его единомышленники его уже дожидались. Он, севши при отъезде от нас на фрегат, намеревался сперва заехать в Англию, но там не был принят. Поведение в сем случае славнаго министра Питта, да и во многих других, подало случай принца осуждать, и если подлинно разсмотреть безпристрастно, то можно найтить в поведении его великия ошибки. Многие знающие люди уверяют, что от него зависело прекратить революцию, подавая надлежащую помощь Вандейцам; но его мысли, кажется, были те, что продолжение сих бедствий приведет наконец Францию в крайнюю слабость и истощение. Вместо того сие государство, среди разстройки, мятежей и междоусобия, нашло в себе столько средств и пособий, что даже не только противустояло внешним неприятелям, но их привело в слабость. Политическая система Англии не есть лучшая, ибо основана на корыстолюбии, следственно она старается во всяком случае все выгоды в собственную свою пользу обращать и непостоянно и скупо другим помогает.

Многия части в правлении государственном во время царствования Великой Екатерины образованы по новому начертанию, между прочим губернии или наместничества. От сего учреждения проистекла для Империи большая польза. Прежде один воевода с товарищем управлял целою губерниею, в делах были большая проволочка и неудобность. Дворянство, живущее в деревнях, не имело столько способов в воспитании детей и, мало между собою сообщаясь, оставалось в совершенной праздности и без всякой пользы для Отечества; нравы не обработывались и оставались загрубелыми, особливо же в отдаленных губерниях, народ или крестьяне не имели понятия о некотором общем порядке и не столько имели способов к промышленности. Сим общеполезным средством распространилось некоторое нужное просвещение и обходительность. Находили только, что в начертании о губерниях излишния учреждены присутственныя места первой инстанции, что кажется после и поправлено уничтожением некоторых. В разсуждении пространства нашей Империи и свирепых свойств нашего народа, нужно было ввести сельскую полицию или благочиние. С того времени действительно менее слышно о каких либо злодеяниях. Не редко случались и злоупотребления со стороны помещиков. Правление в нашей Империи таково, что совестью более действует, нежели настоящим правом. Границы власти неопределенны, следственно несоразмерность часто может быть употреблена вместо справедливости. Разумеется, что я говорю о частной власти, не имеющей препон. Верховная власть не должна бы никогда выходить из круга предписаннаго законами. Великий Петр, не успел довершить законодательство во всей полноте. Екатерина остановилась на той точке, которой перейти без большей опасности не возможно было: дать народу законную свободу, т. е. уничтожить собственность над крестьянами. О сем подумывали в ея царствование, но исполнить не смели; да и трудно к сему приступить. Надобно, кажется, чтоб через время оное как будто само собой пришло. В теперешнее время, когда я сие пишу (1809), нашли изрядной способ, вместо одного, всех крестьян целой вотчины отпутать; а они потом, управляясь сами собою, начали называться вольными пахарями. Если б от принадлежности крестьян являлись частыя злоупотребления, то сие наносило бы великий вред государству, но сего во множестве редко видно. Да и по моему мнению в этом важном переменении, весьма трудном в исполнении, будет ли большая польза? Распространять мои разсуждения я далее не желаю, предоставляя превосходным умам решить сию задачу, а довольствуюсь токмо смело сказать, судя по опытности, что крестьян в Российской Империи несчастными назвать нельзя, если я с ними сравню некоторых других земель крестьян: наши, хотя в рабстве, но многих превосходят. Каждое государство имеет свою особенность, по своему положению и по свойствам своего народа и, кажется, должно в оной оставаться. Попрекают нам другие в разсуждении наших крестьян, но вспомнили бы о Польше, в каком состоянии в ней были всегда крестьяне, и возможно ли их с нашими сравнить.

В 1787 году угодно было Государыне Императрице послать меня к Шведскому королю поблагодарить его за присылку ей сделанную с поздравлением благополучнаго возвращения из Крыма.

Всем известно, что Швеция, по неплодородию своей земли и по суровости своего климата, весьма недостаточна съестными припасами, а особливо хлебом. Главный торг ея состоит в железе и меди. Правление ея Густавом III-м переменено, т. е. что он унизил власть Сената. Сие правительство наконец всем распоряжало в государстве и даже противилось воле своего государя. Он иногда принужденно подписывал решение, Сенатом учиненное. Двор Французский, всегда нам неблагоприятствующий, вследствие условия единожды навсегда утвержденнаго трактатами, давал Шведскому королю денежныя субсидии для содержания многочисленнаго войска. Российский двор ради своих выгод имел всегда, помощию также денег, многих ему преданных и поддерживающих важность и могущество Сената. Со времен Густава III-го, к которому я был послан, все сие уже переменилось. Переворот Французский довершил сию перемену. Денег присылать не стали. Король час от часу делался самовластнее. Повоевав с нами неудачно, заключил мир и, переменив свою систему, по случаю гибельных для человеческаго роду Якобинских правил, приложился было к Императрице. С нею, яко смежный союзник, хотел он совокупно войну объявить Франции. Но хитрые Якобинцы, узнав о сем им угрожающем намерении и имев единомыслящих уже и в Швеции, пресекли век сего государя. Все обстоятельства его кончины по истории известны. Следующий странный и весьма правдивый анекдот касательно до сего Двора я почел за нужное здесь присоединить. Король никогда не любил женский пол и не мог решиться иметь наследников с своею супругою. Она была короля Датскаго сестра, принцесса видная, стройная и черты лица имела приятныя; была при том самаго кроткаго нраву. Королева мать, дому Прусскаго, сетуя на сына за его равнодушие касательно до наследства (ибо он хотя и имел одного брата, герцога Судерманландскаго, женатаго, но также бездетнаго), приступала к нему и выговаривала ему о сем даже с негодованием неоднократно. Он, почитая мать и не желая ее прогневить, сделал ей следующее предложение, чтоб уговорить королеву выбрать из придворных кто более ей понравится и прижить с ним наследника. Но долго королева сему противилась; однакож наконец принуждена была согласиться. У Двора, а особливо в подобных намерениях, есть какая-то особая уловка, и сию целомудренную государыню склонили на сей поступок, представляя ей, сколь нужно для спокойствия государства иметь настоящаго преемника престола. Меня уверяли, что барон Мунк, находившийся тогда в достоинстве обер-шталмейстера — отец нынешняго короля. Покойный король Густав III не токмо его признал законным, но и всем сенаторам велел подпискою его равным образом признать.

В государстве небогатом не надобно удивляться заведенному порядку; но мне кажется, что уже установить лучший, какой я в Швеции нашел, невозможно. Добрые нравы пресечением роскоши весьма были сбережены. Никто не смел жить сверх своего состояния. Даже и в платье и в столе все ограничено было законами. При сем умеренном образе жизни, отвращающем от всякаго разврата, молодые люди, воспитывающиеся под присмотром своих родителей, даже и в свете показавшися и начав службу, никаких дурных примеров не могли иметь. Для того-то в сем государстве находилось всегда много достойных людей. Я могу смело сказать, что я там нашел настоящее просвещение: все то, что служит к почитанию и к соблюдению веры и к сохранению общаго порядка. Крестьяне, как я инде сказал, составляя также из своих депутатов часть государственных чинов и имея голос как и прочие на сеймах, допущены иногда бывали, по случаю какого либо благодарения, даже и в кабинет своего государя, что я сам однажды видел, и король меня нарочно приказал затем опять к себе позвать, примолвив, что сие позорище довольно может быть для меня любопытно будет. Переезд чрез Ботнический залив весьма неприятен, но услуга хороша. Лучший способ велеть заблаговременно привесть лодки из острова Аланда в Абов, на которых, переехав до сего острова и проехав его, уже в гавани, называемой Экер, находится у почтмейстера род пакетбота, на котором до берегов Швеции доезжают. Не худо, в случае противных ветров, запастись поболее съестными припасами, что я и сделал.

Не хочу кончить сие отделение, не поговорив еще о короле. Он очень любил словесность, сам часто занимался и писывал драмы, следственно любил театральныя представления. Во время моей бытности приказал он сыграть одну своего сочинения, именуемую Кристина. Содержание почерпнуто из истории Датской и Шведской, и между актами подходил ко мне и несколько переводил. Но как я по-шведски не разумею, то принужден был прибегнуть к знатокам. Они меня уверяли, что в ней много занимательнаго. Двор его составлен был из лучших людей, как мущин, так и дам, его окружающих. Они в летнее время все жили во дворце, в увеселительном его замке Дротингольме.

В министре, правящем иностранных дел департаментом (графе Оксентирне), я нашел человека любезнейшаго и с большими сведениями; но так был недостаточен, что во всем был на королевском содержании. Он меня уверял, что некоторые анекдоты о Шведенбурге действительно справедливы. Я здесь об них не упоминаю, потому что они всем известны; но заключу небольшим разсуждением, что нам не может быть никак известно и растолковать невозможно, отчего иногда в человеке находятся странныя способности, которыя не на обмане и не на хитрости основаны. Они нас приводят в удивление, и нам тогда кажется, что человек как будто что-то сверхъестественное в себе имеет. Но подобныя разсуждения далеко завести могут.

В 1790 году Ея Величеству угодно было, после возвращения моего из Швеции, по случаю восшествия на престол императора Леопольда, послать меня к нему с поздравлением, — лестное препоручение, тем паче, что ко двум Дворам сряду я был послан. Леопольд был государь умный, с большими сведениями, любил дела и занимался охотно, но свойства его были слабы, и приметна была в нем некоторая робость. Пред тем он правил совершенно Тосканиею. Но на пространном театре Германии и Австрийскаго дому наследственных областей, сделавшись преемником после брата своего Иосифа, правление его казалось слабо. Покойной император вел войну против Турок совокупно с нами, но успехи не ответствовали его ожиданиям. Сверх того Нидерландия была не спокойна, и даже в Венгрии некоторое негодование распространяться начиналось. Он мне сам изволил разсказывать, что Прусский Двор, пользуясь сими обстоятельствами, старался чрез своих шпионов размножать неудовольствие и что сии причины принудили его величество заключить особый мир.

При сем случае я узнал Вену и ея жителей, о чем уже и примечания писал в другом месте (*); а мне хотелось токмо упомянуть и показать вкратце, каким образом себя должен вести молодой человек, присланной от важнаго Двора и который, можно сказать, в виду у всех в обществах находящихся людей. Тут нужны как светскость, так и обращение с каждым, пристойное с его положением. Я так был счастлив, что и тут не менее успел, как и в Швеции. Мне же самому чрезвычайно было приятно. Отличныя учтивости, в приеме мне деланныя, уважая от кого я был прислан, лаская мое самолюбие, не уменьшали однако во мне надлежащей признательности, и я старался о сем нередко с сими самыми почтенными особами отзываться. Но когда встречал я людей гордых и спесивых, что в Вене и бывает, то платил им такою же монетою и давал иногда почувствовать. На сие надобно особую ловкость. Я ее, думаю, приобрел, бывши долго у Двора и в большом свете. По сей причине я советую каждому молодому

(*) Где именно, нам не известно. П. Б.

человеку к светскости как можно более привыкать и знать и уметь с каждым по его важности и состоянию пристойно обходиться, без лишней смелости и без робости, в чем состоит истинная любезность. Если, при первом входе в большой свет, молодой человек себя тщательно захочет обработывать, он нечувствительно сделает такую привычку, что уже ему никакого труда не будет, и он не найдет никогда себя в замешательстве.

Одно из первых для молодаго человека достоинств — уметь говорить ясно и складно. Дабы сие приобрести, надобно прилежать к познанию языков и читать как можно более и даже выписывать из книг лучшия изречения. Стараться также, будучи в свете, примечать людей, приятно объясняющихся и нравящихся всем прочим, и у них перенимать. Невероятно, сколь от того, даже с посредственными дарованиями, можно понравиться. Женской пол не токмо принебрегать не надобно, но стараться во всем угождать; а оне, по большей части, довольствуются мелким, так сказать, и раздробительным вниманием. Главная их слабость состоит в их самолюбии, и его удовлетворять весьма легко, хотя иногда и на счет истины.

Теперь обращаюсь опять к Вене. Кн. Дм. Михайлович Голицын, посол от нашего Двора, человек был почтенный, добрый, всеми любим. Он пробыл в Вене до самой своей кончины, что продолжалось около тридцати лет; жил почти открытым домом и великолепнее своих сотоварищей. В нем было между прочим то достоинство, что он мог приобресть доверенность не токмо тамошних министров, но и самаго государя. Император Иосиф, когда надобно было о чем либо важном переговорить, давал ему знать, куда и в которое время приехать; по большей части сии свидания бывали в загородном доме у князя. Таким поведением в посланнике собственный Двор должен быть доволен, и князь мог называться со всех сторон счастливым. Но к концу жизни его, переменою у нас министерства, сделали ему чувствительную обиду и до крайности огорчили сего почтеннаго старика: прислали к нему в товарищи графа Андрея Разумовскаго. Сия небережливость к заслуженному и усердному и непризнательность тронули его до крайности и сократили, может быть, и век его. Вот какия иногда уязвительныя огорчения наносят нам придворныя интриги! Не смотрят ни на достоинства, ни на услуги и сими переменами иногда много разстроивают дела, отчего бывают вредныя следствия. Нашел я еще тогда славнаго кн. Кауница: он подлинно был необыкновенный человек как в делах, так и в своих привычках. Король Прусский в своих Записках об нем отзывается как о человеке весьма глубокомыслящем в делах и весьма мелочном в своих вкусах; и подлинно его распределение времени в течении дня, поздний час его обеда (он обедывал в сем часов) одеяние его и множество других странностей делали его совершенно, что называется, оригиналом. Карактеру был он также необыкновеннаго и весьма похвальнаго: был безпристрастен. Ровное, хотя гордое, со всеми обхождение подавало ему способ узнавать людей. Вот анекдот делающий ему много чести: внутреннее одно министерское место упразднилось кончиною вельможи, его занимавшаго. Императрица Мария Терезия советуется с князем, кого назначить. Он ей предлагает одного, но она с удивлением ему напоминает, что представленный им тот самой, об котором он ей однажды сказывал, что его ненавидит. Кауниц с своим обыкновенным равнодушием отвечает, что хотя он меня и терпеть не может, но у В. В-ва способнее на сие место нет другаго. Распределение часов ему так было дорого, что он очень недоволен оставался, если кто к нему взойдет в необыкновенный час. Покойная императрица, супруга императора Леопольда, в день княжева рождения, вздумала приехать его поздравить по утру и у него позасиделась; ему, не взирая на сделанную честь, что-то скучно стало. Чтоб сократить сию беседу, он вдруг ей говорит, что покойная Мария Терезия имела привычку в этот час во дворец возвращаться. И так добрая сия государыня, поняв из его речей, что время его оставить, уехала. Он был, можно сказать, государями своими избалован.

Возвратясь в Россию, принужден я был за разлитием вод взять другой путь, ехать на Киев; впрочем не сожалел: в первый раз случилось быть в сем первопрестольном городе. Начальники в нем бывшие мало его украшали. Граф П. А. Румянцев никак об нем не пекся. Сие небрежение навлекло ему от Императрицы неудовольствие. Во время путешествия ея в Крым, проезжая через некоторые города, она любовалась на их отстройку, но за то в Киеве, ничего новаго не приметив, изъяснилась на счет начальников не в их похвалу. Гр. Румянцев, начальствуя тогда в Киеве, сие услышав, перестал ездить во дворец, сказывая о себе, что он нездоров и посещающим его из придворных говаривал своим манером: «Батюшки, не знаю, как Государыня на мне изволит взыскивать касательно до строениев; я приобык брать города, а строить их не мое дело».

14

После сей поездки думал я попасть в дипломатический корпус, но успеть никак не мог. Все, казалось, к тому благоприятствовало. Граф Безбородко мне предоставил отличие представиться Императрице по утру в почивальной, где она, по своему обыкновению, приняв меня весьма милостиво, изволила со мною разговаривать около двух часов. Я слушал ее с особым вниманием, тем паче что речь тотчас началась об революции Французской, и она весьма разумно и основательно о сем пагубном происшествии разсуждать изволила; удивлялась Французскому дворянству, оставившему отечество и короля и разсеевшемуся по Европе. Где девался в нем дух рыцарства, сказала она, чем в прежния времена оно столь прославлялось? Изыскивая отчасти причины сего восколебания, я не осмелился ничего прибавить на счет писателей 18-го века, а особливо на счет Вольтера. Государыня (и сие известно всем было) любила читать его сочинения, да и вошла с ним в переписку. Ея самолюбие на сем было замешено. Похвала об ней столь прославляемаго писателя ей должна была быть приятна. Подробныя донесения о Дворе Венском входили также в наш разговор. Мне весьма было лестно, что я в мою жизнь хотя однажды удостоился такой важной беседы и имел случай столь великой Монархини разсуждения слышать. Я также тут кстати имел время донести Ея Величеству, с каким уважением мы Русские приняты в чужих краях, что должно совершенно отнести столь славному царствованию и таким великим делам, каковыми украшалось ея правление.

При ней тогда в случае был князь Зубов; поведение его было не из лучших. Он сделался горд, и публика его не любила. Случилось мне его просить, чтоб он подал Государыне от меня письмо. Я желал быть назначен посланником к Сардинскому Двору. Несколько раз я сперва приезжал и все его не мог видеть. Наконец он меня допустил. Я его нашел читающего и запечатывающаго бумаги. Сколь скоро я объяснил ему мою нужду, он мне с холодным видом ответствовал, для чего я не чрез гр. Безбородку прошу. Я сказал ему, что я надеялся, если он сделает мне милость и захочет в сем случае помочь, что я скорее достигну своей цели. Письмо он взял, не уверив меня ни в чем. После того хотя он меня и часто видел, но никогда не упомянул даже, что письмо подано. Вот как он обращался! Сии люди позабывали, что сколь скоро их случай пройдет, то уже ничего не будет значить, и всякий им оборачивает спину. Я с ним же самим видел сию перемену. После кончины Императрицы, в первый раз по приезде моем в Петербург, по утру во дворце, едва вхожу я в залу на половину Государя, тут некоторые мои знакомые здороваются со мною. Он, как скоро меня увидел, подбежал ко мне, как будто обрадован, что меня увидел и спрашивал с нетерпением о приезде дяди моего кн. Ивана Федоровича Голицына, котораго Государь, пожаловав из ген. маиоров в ген. от инфантерии, позвал в Петербург. Я, отвечая ему с вежливостию, однакож остановил его, дабы прежде поздороваться с князем Масальским, который ко мне в тоже время подошел и чтоб дать ему почувствовать, что приветствие его не столь уже важно. Вот тот же человек, но другое обхождение. Что более Государыня приходила в лета, то все менее было видно искренности и любви к В. Князю. Последние годы ея царствования он уже все более и более продолжал свое пребывание в увеселительных своих замках и доживал до настоящей зимы. Между тем редко и по праздникам в город приезжал. Подобное поведение привело Государыню в безпокойство. Она окружилась людьми ей преданными, выписала из Белоруссии Петра Богдановича Пасека (он был там наместником), велела ему жить во дворце и пожаловала его в генерал-адъютанты. Архаров оставлен был в Петербурге военным губернатором. Приметным образом в Императрице приближенные увидали перемену. Она стала задумчивее и в лице поизменилась, а особливо после разрыва, приуготовленнаго совсем церковнаго обряда для венчания Великой Княжны Александры Павловны с Густавом, королем Шведским. Неудача сего преднамереннаго брака произвела в Государыне сильное потрясение. Разсказывали мне, что когда граф Марков возвратился во дворец с отказом короля, которому предложено было подписать договорные пункты и объявил об оном Императрице, она вся затряслась и не могла несколько минут ничего спросить. Я до сего времени не знаю точно, в чем состояло главное затруднение. Думать надобно, что в правлении государством в случае королевской кончины и в построении в городе Стокгольме Греческой церкви. Но отчего предварительно об оном не изъяснились, также мне неизвестно. Сие тронуло сильно Государыню, и впервыя еще столь важное дело не получило желаемаго успеха. В течении ея царствования главныя ея намерения всегда исполнялись. Осмеливаюсь здесь при сем случае сделать свое разсуждение. С королем Шведским поступлено несколько самовластно и, может быть, некоторые предложенные пункты противились и нарушали коренные законы Шведскаго правления, чего, кажется, и требовать бы не надлежало. Разрыв сего союза уповательно ускорил кончину Императрицы, а Великой Княжне причинил чувствительное огорчение, разстроил ея здоровие и вероятно также сократил ея век. Иногда человек, а особливо венценосец, от излишняго самолюбия и надменности, мнит господствовать событиями по своему произволу и воображает, что власти его никакого сопротивления быть не может.

После сего неприятнаго происшествия Государыня вскоре скончалась апоплексическим ударом 6 Ноября 1796 года. К Государю, находившемуся тогда в Гатчине, послали тогда гр. Николая Зубова донести, что Императрица совсем без надежды и в крайней опасности. Государь однакож ее застал хотя дышущую, но уже совершенно без памяти. Как скоро она скончалась, он велел сказать князю Федору Барятинскому, бывшему обергофмаршалом, что он отставлен. Все чрез сутки приняло совсем новый вид. Перемена мундиров в полках гвардии, вахт-парады, новыя правила в военном учении; одним словом, кто бы за неделю до того уехал, по возвращении ничего бы не узнал, что со мною и случилось по моем приезде из Москвы. Дворец как будто обратился весь в казармы: внутренние бекеты, безпрестанно входящие и выходящие офицеры с повелениями, с приказами, особливо поутру. Стук их сапогов, шпор и тростей, все сие представляло совсем новую картину, к которой мы не привыкли. Тут уже тотчас было приметно, сколь Государь страстно любил все военное, а особливо точность и аккуратность в движениях, следуя отчасти правилам Фредерика, короля Прусскаго.

Я уже был по приезде моем в Петербург, в девятый день по кончине Императрицы, во дворце. Признаюсь, что при входе на лестницу был тронут чувством сожаления и никак не мог предвидеть, что увижу так скоро ея тело, поставленное в тронной, под тем же самым балдахином, где я ее видал в величественном ея виде, дающую аудиенции. Сие позорище меня до крайности разстрогало и я, зарыдав, подошел и поцеловал ея руку, которую нарочно из гроба по самому краю положили, для всех желающих отдавать ей последний долг благодарности и уважения. После того, остановясь несколько минут, начал не нее смотреть. Какия мысли обращались тогда в моем воображении, описать не в состоянии. Но если есть что важнаго в свете, то, конечно, кончина земнаго могущаго владыки. Какой страшной отчет он отдать должен, какую славу он после себя оставляет! Но к несчастию иногда судьба их подданных не столь тщательно и прилежно их занимает. Императрица же настоящим образом пеклась о благосостоянии ей ввереннаго народа, что мы уже и видели. Не доставало токмо дружеской связи между ею и Великим Князем. Сей недостаток имел для России несчастныя следствия. Государь Император Павел, при восшествии своем на престол, питая издавна в сердце своем чувствительныя неудовольствия, хотя ознаменовал начало своего царствования знаками щедрости, но имея от природы большую в свойствах горячность, начал поступать нередко с несовместною с проступками суровостию. Сей быстрой переход из кроткаго и милосердаго в столь строгое правление привел Россиян в ужас и негодование. Для меня непонятно сделалось, отчего Государь возъимел к своему народу такую недоверчивость. В России пред его восшествием все было спокойно; хотя большая часть Европы от Французскаго переворота восколебалась, у нас неприметно было никакой наклонности к переменам. Государыня спокойно царствовала, не страшилась Якобинцев и их пагубоносных правил. Приписывают однакож бедственной судьбе, постигшей Людовика XVI и его семейство, строгие поступки Государя с его подданными. Мне разсказывали, что он, разсуждая о сих несчастиях, еще будучи Великим Князем, относил все сие к слабости в правлении короля Французскаго, в чем он еще более был убежден тем самым Эстергазием (*), находившимся тогда у нашего Двора в достоинстве повереннаго в делах Бурбонских принцев. Вторая причина — ненависть ко всему что учреждено было Императрицей, подавшая случай к большим и напрасным переменениям. Государь

(*) См. об этом Эстергазии в первой книге «Осмнадцатаго Века.» П. Б.

был умен, с большими сведениями, не мстителен, но горяч в первом движении до изступления. Личное самовластие в непременном исполнении самым скорым образом его воли, хотя бы какия дурныя следствия от того ни произошли, был главный его порок. Он не столько полагался на законы, сколько на собственное свое произволение. Если что приказал министру, сей не смей ему на ту минуту ни малейшаго делать представления. От того происходили даже в системе политической частыя перемены. Сначала своего воцарения Государь как будто отрекся от союза с какою либо в Европе державою, что и продолжалось несколько месяцев. Потом вошел в союз с Австриею против Французов; вследствие желания Австрийскаго Императора, послал славнаго фельдмаршала Суворова командовать в Италии соединенною армиею. Сделавшись недоволен и не без причины Венским двором, вошел в союз с Франциею, где между тем консульское правление действовало против Англии. Сия последняя держава, взявши остров Мальту, ему, по прежнему сделанному условию, его не уступила; а он, приняв на себя гросмейстерство ордена Святаго Иоанна Иерусалимскаго, уже было в Мальту и коменданта назначил. Все сие известно, и за тем я не вхожу ни в какую подробность. Прибавлю токмо, что Англичане, при сем случае, превеликую сделали ошибку. Их главная выгода всегда и везде иметь гавань, складывать товары, одним словом пользоваться выгодами торговли. Император Российский, может быть, один из всех Государей, который бы им в том не помешал. Гарнизон был бы наш; желание Государя исполнилось бы, а прочее оставалось бы все в их повелении.

Непомерная строгость Государя, а особливо к военнослужащим, крайне оскорбила дворянство и отняла дух и желание к службе. В гражданской части равным образом воспоследовали большия перемены: ни один министр не оставался двух лет на своем месте. Пять генерал-прокуроров переменились в четыре года его царствования. При нем-то безсмертный Суворов своими в Италии победами прибавил еще более славы Российскому оружию, но и сей пресловутый воин наконец сделался несчастлив.

Государь, по просьбе дяди моего И. И. Шувалова, пожаловал меня куратором Московскаго университета. Но я еще оставался в Петербурге и участвовал в церемонии перенесения тела Императора Петра III-го из Невскаго монастыря в Зимний Дворец. Государь, благоговея к памяти своего родителя и желая соравнять его прах местом погребения с прочими нашими государями, сперва перенес останки его в Зимний Дворец, где они и поставлены были рядом с телом Государыни Екатерины. Кто помнил прежния происшествия, тот мог при сем случае делать важныя заключения. Также удивительно, что как будто нарочно должен был случиться на это время в Петербурге гр. Алексей Орлов; ему также приказано было в числе употребленных находиться. Что в нем в этот день происходило, каждый вообразить может; а никто бы, думаю, не согласился быть в его положении. За несколько дней до сего перенесения, Государь наложил на гробницу августейшаго родителя своего золотую корону, ибо он не был коронован. Все еще находившиеся и служившие покойному Императору получили награждения; между прочим и дядя мой родной, князь Иван Федорович, бывший при Государе генерал-адъютантом и живший в отставке генерал маиором, пожалован был генералом полным и Александровским кавалером.

К шести неделям после кончины Императрицы последовало их погребение в Церкви Петра и Павла что в крепости. Я во время сей церемонии имел счастие быть при Ея В-ве Императрице Марии Федоровне и ее препровождать. Против царских дверей было сделано небольшое возвышение; тут поставили тело покойной Екатерины. При конце панихиды, Государыня Императрица, взошед на оное, воздала ей последний долг, поцеловав дважды ее, и потом, покрыв Императорского мантиею тело, с помощию тут находящихся, наложили крышу. Вскоре потом вся церемония и окончилась.

Государь Павел царствовал токмо четыре года и несколько месяцев. На место девицы Нелидовой, к Государю вошла в милость княжна Лопухина. Продолжение такого поведения нанесло ему еще больший вред: ибо, отдаляяся более и более от своей августейшей супруги, в нраве своем становился он час от часу свирепее и от малых причин мог быть раздражен; а Императрица, по своей кротости и благонравию, была во всяком случае нужна своему августейшему супругу, дабы утолять его непомерной гнев и смягчать сердце. До отдаления еще девицы Нелидовой, Государыня, приметя ея почтительное обращение и удостоверяся, что со стороны Государя настоящей любовной страсти в связи сей не было, обратилась к ней и стала с нею милостиво обходиться. Сия перемена произвела в Государе желаемый успех, и приметили тогда, что он гнев свой стал иногда умерять. Но сие положение к несчастию не продолжилось. Новый и уже настоящий предмет любви (княжна Лопухина), возродив в нем новую страсть, приводил его еще более и чаще прежняго в волнование. Наконец несносно стало служить, а особливо военным. За малые проступки следовали оскорбительныя и почти честь трогающия наказания, безпрерывные аресты или посажение в крепость гвардии офицеров. Все сие покажется невероятным в предбудущия времена и нашему потомству. Сделаем здесь одно разсуждение. Дабы сему странному и несовместному обхождению происходить, надлежало, чтобы Государь имел как будто нарочно в характере противоположности и большую недоверчивость, чтобы любил безпрестанныя перемены и чтобы считал нужным и полезным вперять в людях какой-то необыкновенный страх. Но всему есть мера, и самое в сем случае главное правило состоит, чтоб, приняв за основание своих поступок свойства и усердие подданных, на них установить образ своего правления. Можно почти наверное сказать, что если бы Государь Павел Первый умел собою иногда владеть и все разсматривать холоднокровнее, имев большия способности и усердных и преданных подданных, царствование его соделалось бы необыкновенным.

Здесь я, дабы перейтить на несколько минут от важных разсуждений к забавному, помещу некоторые мною слышанные анекдоты. При начале царствования его, постановлены были во дворце в передних комнатах внутренние бекеты и переменено слово, вместо как прежде командовали к ружью, велено кричать вон! В одно утро г. прокурор граф Самойлов, проходя с делами к Государю мимо бекета, и караульный офицер, желая отдать ему честь, закричал вон, граф, не поняв, что это значит, вздумал, что всех из комнаты выгоняют, поворотяся уехал домой.

Государь Павел отменно наблюдал точность и порядок, даже в самых ничего незначущих обстоятельствах, и когда хотелось бы ему что нибудь, но если оно противно обыкновению, он без роптания отставал. Например, во время коронации, в первые дни, ему хотелось иметь трость в руках, о чем он неоднократно посылал наведываться у обер-церемонийместера г-на Валуева, но тот ему отказал и уже наконец велел повторить, что нельзя, нельзя, и Государь замолчал.

Перед тем что приехать палатину, эрцгерцогу Австрийскому, для бракосочетания с В. Княжною Александрою Павловною, Государь к нему изволил неоднократно писывать. В последнем письме он ему между прочим прибавляет, что он ему обрадуется и обойдется с ним как с сыном. Надобно знать, что перед самым его приездом В. Князь Александр Павлович на несколько дней попал в немилость, и Государь перестал с ним говорить. Палатин приезжает, входит. Государь, облобызав его, хотел было тот же час на него вздеть орден Св. Андрея; но палатин объяснил, что он его без дозволения принять не может, понеже имеет Золотое Руно. Государь разгневался и перестал с ним говорить, что через несколько времени палатин приметя, кое-кому разсказывал, что подлинно Государь слово свое сдержал, обещав с ним обращаться как с сыном.

Присутствие духа одного караульнаго офицера достойно замечания. Государь ехал в санях мимо стоящаго на першпективе бекету; офицер ему отдал честь, но Государю показалось, что не все было по предписанию. Он останавливается, несколько проехав, посылает за офицером ординарца, но офицер не идет. Государь, уже несколько разгневанный, посылает к нему В. Князя Александра Павловича, который с ним сидел. Тот же от офицера ответ, что он не пойдет. Государь, разсердившися, возвращается во дворец, посылает за графом Паленом, приказывает сменить офицера и привесть, делает на него окрик и спрашивает, для чего он ослушался. Офицер, не обробев нимало, отвечает, что если бы он отошел от своего поста, то нарушил бы данныя Его Императорским Величеством приказания. Сей ответ, весьма основательный и справедливый, так Государю полюбился, что он его тотчас пожаловал из подпорутчиков в порутчики, прибавив ему, что он перед ним виноват.

Кажется, ничего мне более не осталось прибавить к царствованию Государя Павла. Не хочу я в дальния разсуждения распространяться. Но может быть здесь повторю, что дворянство не токмо что в его время от крутых перемен потерпело, но и свойства его несколько переменились. Служба пошла новая, на других правилах основанная, а паче всего частые штрафы, посажение в крепость и снятие шпаг, все сии уничижительныя, несоразмерныя и необыкновенныя меры отвратили дворянство совершенно от службы. Упал дух, сделалось роптание. Если бы кто тогда из почтеннейших вельмож, из усердия к Отечеству, восхотел пожертвовать собою и, вошед в кабинет к Государю, упав к его стопам, осмелился бы объяснить, сколь пагубоносны могут быть принятыя им столь строгия понапрасну правила, может быть он и переменил бы образ его мыслей. Мне разсказывал Николай Петрович Архаров, что от одного губернатора получено было в рапорте, что некоторые молодые люди, живущие в том городе, не токмо под обиняками, но и почти нескрытно в своих разговорах пришли в подозрение о некотором намерении на особу Государя. Их велено было прислать под караулом в Петербург. Архаров, будучи военным губернатором, по допросе, доложил Государю, что они признались и просят прощения. Государь их велел к себе представить, попрекал им в их намерении. По выходе их, Архаров спросил, что он прикажет с ними делать и совершенно был уверен, что их разжалуют и отошлют в ссылку, но вместо того Государь приказал их отослать обратно и дать денег на прогоны.

Кончина Императора меня чрезвычайно поразила. Имев счастие знать его коротко и служить при нем, я и некоторые другие, преданные ему, мы всегда желали, до его воцарения, чтоб он, взяв бразды правления, с полною и основательною надеждою в любви к себе подданных, начал свое царствование; но, как я выше сказал, переворот во Франции поселил в нем совсем иныя правила. Непринятие ни от кого нужных советов (что однакож Великий Петр не токмо не отвергал, но не редко за них благодарил) во вред ему обратилось. Одним словом, переменчивость его и неосновательность во всех важных постановлениях привели все вещи в замешательство и в какую-то торопливость....

Я несколько подолее, как говорят, на сем пункте остановился, потому что всячески было жаль людям благомыслящим видеть великолепное здание, созидавшееся столько лет редкими дарованиями некоторых наших государей (я разумею важность и могущество Российской Империи) начинающееся портиться. Многие тужили, что дожили до сих времен. Россия не может равняться с прочими государствами по некоторым отношениям. Если б однажды учрежденное в ней государственное хозяйство невредимо оставалось, тогда бы Россия никакого унижения не могла бы восчувствовать. Но надлежит сие объяснить. Система политическая каждой могущей державы должна переменяться редко; ибо подобной державе, имеющей самой по себе многочисленное и храброе войско и достаточные доходы, не нужно искать часто союзников и их по обстоятельствам переменять. Напротив, ея дружбы и вспомоществования другие часто должны просить. Сия политическая система должна быть тесно связана с внутренним хозяйством и основывается на общих правилах торговли или коммерции. Со всеми однакож такими выгодами не должно предпринимать никакой войны без ощутительной для себя пользы. Военная часть, уже по себе разумеется, должна быть во всякой исправности на мирное время. Честь и совесть должны каждаго употребляемаго вельможу побуждать в вверенной ему части правления быть бдительну и исправну, а особливо не скучать раздроблениями и никак (ими) не пренебрегать.

Некоторая строгость с Русскими подчиненными от начальствующего весьма нужна: кто заслуживает штраф или наказание, без упущения да наказан будет. Сие непременно нужно к сохранению порядка. Строгость же вознаграждается одобрением к повышениям, знаками за усердие и т. под. Но от чего же столь трудно и мудрено все сие целое, составляющее все части государственнаго правления, содержать в некотором постоянном порядке? От начальствующих вельмож. У них изглаживается в сердцах истинная любовь к Отечеству, возрождаются же на место оной корысть и собственныя выгоды. Нравы портятся, и хотя бы за ними было особое наблюдение, невозможно, кажется, им в продолжительности одинаковыми быть. Но пример самаго государя много и почти все в сем случае делает. Подданные непременно в многом ему подражают. Я, может быть, иногда повторяю, что пишу, но однакож не могу воздержаться, чтоб с удивлением не сказать: для чего потомки великой Екатерины не берут ея в пример? Должность, возложенная на государя, столь велика, столь важна (ибо благоденствие нескольких миллионов народа от нея зависит), что прочее все в образе его жизни становится посторонним. Он должен себя вести, и даже в своих удовольствиях, не по примеру частнаго человека. Все время его и все часы уже должны быть определены на пользу государства. Отдохновения ему остается мало. Но какое же он ощущает в себе безподобное удовольствие, в полном уверении, что бдительностию своею и безпрестанными занятиями он осчастливливает тьму людей всякаго состояния, от Бога ему вверенных, имя его с восторгом произносящих и возсылающих ко Всевышнему мольбы о продолжении драгоценных его дней! Усладительная мысль сия должна, кажется, превышать все прочия соображения. Не устрашается государь тяжести подъемлемаго им бремени правления государства; он окружает себя людьми в том ему помогающими. Но как он их изберет? Сие обстоятельство всех для него затруднительнее. Но однакож, подавая собою пример, ревнуя в прилежности к делам на ряду с ними, он усугубляет в них желание служить Отечеству.

Государыня, кажется, за правило себе поставляла редко переменять министров, что не мало послужило к утверждению порядка внутренняго и к усовершенствованию некоторых частей в правлении. Вся сия сложная громада, под ея взором, двигалась согласно и стройно. Такое-то сильное впечатление производит необыкновенный ум! Но подобно, как человеческое тело имеет свою юность, зрелость, где все силы его и бодрость находятся в лучшем состоянии, а при старости начнет приходить в слабость: равно и государства, возвышаясь постепенно, находят наконец предел и с той уже точки начинают разстроиваться, ослабевать и к падению склоняться. Царствование Екатерины, мнится, было высшею степенью славы России. Счастливым я себя поставляю, что жил в ея время, и ей служил, и был очевидцем всей величественности и уважения, до котораго достигло мое любимое Отечество. Как при том пропустить без должной похвалы тех самых ея помощников, знаменитых соотчичей наших, одаренных необыкновенными способностями, доказавших всей Европе, что Россияне могут почитаться, без всякой лести, почти в свете первым народом.

Государыня была очень терпелива и до служащих в ея комнатах очень милостива. Вот сему пример. Однажды, после обеда, она, сидя в кабинете, изволила написать записку и позвонила, чтобы вошел камердинер; но никто не входит. Она в другой раз, но также никого. Подождавши немного, она уже изволила встать, пошла к ним в комнату и с удивлением, но без гнева, им сказала, что она несколько раз звонила, но никто не идет. Они оробевши извинилися, что не слыхали. «А что вы делаете?» изволила Государыня спросить. — «Мы между собою играли в карты по обыкновению». — Так вот тебе, Михайла, письмецо; отнеси его к князю Потемкину; а чтоб не останавливать вашу игру, я, покуда ты ходишь, сяду за тебя». — Какая милость и какое снисхождение!

Однажды Императрица, перед тем, что ехать прогуливаться в санях, изволила выдти немного прежде, нежели ея ожидали. Быв дежурным, я тут случился. Пошли мы по сделанному скату вместо лестницы (а сие было сделано, чтоб покойнее всходить). Она вдруг изволит мне говорить по-французски: Si vous croyer que vous ệtes au bout de votre carrier, vous vous tromper tres fort. Я ей отвечал: En si bonne compagnie, je voudrais qu'elle n'eut pas de fin. Государыня опять: Monsieur, vous ệtes bien galant *).

В Царском Селе Императрица изволила провождать все лето, и сей увеселительный замок тем паче нравился ей, что она изволила начать и успела кончить предивный Аглийской сад (в нем были воздвигнуты памятники победам графа Румянцова и графа Орлова-Чесменскаго), а во

*) Коли вы думаете, что вы на конце вашего пути, то очень ошибаетесь. — В таком хорошем обществе я желал бы, чтобы путь этот не имел конца. — Вы, сударь, очень вежливы.

дворце сделать новые для себя покои. В сем ея отменным вкусом украшенном месте она как будто покоилась от тех своих трудов, и тут уже придворнаго этикета никакого не было. Мы придворные хаживали во фраках и вели жизнь самую покойную и приятную. Обращение наше, можно сказать, было смелее гораздо городскаго. Во время ея вечерних прогулок, мы иногда между собою разрезвимся, бегаем друг за другом, играем в разные игры, что Государыне всегда даже угодно было. Я отменно любил сию Царскосельскую жизнь. Привыкнув и будучи охотник читать и писать, я всегда с собою брал книги и, вставши поутру рано, ухаживал в сад, чтобы ими заниматься. Окружающие меня приятные предметы усугубляли удовольствие заниматься полезным чтением, и часто тут, сидя под каким нибудь тенистым деревом, делал я важныя размышления, и в моей голове иногда обращался целый род человеческий. Часто останавливался я на сей мысли, что человек, одаренный превосходными способностями, а особливо венценосец, удивительныя перемены в свете сделать может и быть отменно полезным, и что деяния его целыми веками не изглаживаются, а напротив, время, все прочее истребляющее, дает им новый блеск и новую твердость. С такими заключениями я обозревал все разныя в саду сделанныя украшения, как-то беседки, домики, колонны и т. п. Все сие (думал я сам в себе) от времени разрушится и обратится в прах, а великия и полезныя дела, на чем основывается блаженство целаго общества, на век невредимо пребывают. И так царствование Екатерины безсмертным назваться может. Она возвысила Россию на степень чести и славы, показав Европе, что Россияне, мудро управляемые, до всего достигнуть могут.

Я сказал выше, что не было тут никакого этикету; да и караул был почти ничего незначущий. Самый малый отряд гвардии с одним офицером оной исправлял. Государыня была уверена в любви своих подданных; но я иногда, глядя на нее, прогуливающуюся по садам почти одну, а особливо поутру, во время распространившегося якобинства и знавши, что у нас шатаются иностранцы по Петербургу Бог знает какие, за нее побаивался. Одевалась она довольно просто и на голове носила большую круглую шляпку. В сем однакож простом, так называемом, сертуке, не теряла она никогда своего отличнаго виду, и все ея движения были без принуждения и всегда очень приятны.

Я случился в Царском Селе, когда родился великий князь Константин Павлович. Императрица несказанно была обрадована, тем паче, что другаго внука весьма желала. Имя Константина уже заранее ему было назначено, и кормилица Гречанка приготовлена. Государыня имела в виду для будущих времен возстановить Греческую восточную империю и его возвесть на престол великаго Константина.

Видя государыню в таком полном удовольствии, воображение мое заразилось каким-то стихотворческим духом, и я, в этот день, сошед в комнаты своего дяди Ивана Ивановича, начал писать стихи. После, кончив их вскоре в городе и показав дяде, который их похвалил, имел счастие поднести Ея Величеству. Они напечатаны в Академических Известиях в том же году. Также, по случаю моего вторичнаго в Петербург приезда, написал я стихи Французские, в похвалу Государю Павлу I. Они ему поднесены были кн. Александром Борисовичем Куракиным, и за них я благодарность получил.

Когда мы дежуривали у их высочеств, в Павловском или в Гатчине, надобно было иногда поостерегаться, хотя обхождение с нами было милостивое. Об государыне Марии Феодоровне я смело скажу, что редко я видывал особы благонравнее и добродетельнее. Терпение же ея в иных случаях было примерное. Она была всегда равна. Я могу об себе сказать, что получал от нея нередко знаки ея благоволения. Она жаловала всегда читать и нередко изволила бирать у меня книги и со мною советываться. Распределение времени ея высочества было так акуратно, что она никогда без занятия не оставалась. Любимое ея упражнение было гравировать на камнях, и она до большего совершенства изволила достигнуть в сем искусстве. Порядок, установленный у великаго князя, был, если можно сказать, в такой уже точности, что все распределено было по часам, и он сам тому служил примером. Если изволит приказать придти в 4 часа поутру, чтобы ехать верхом то верно, как скоро ударят часы, он уже готов и выдет. Впрочем, придворным было приятно. Оба сии увеселительные дворцы отделаны с большим вкусом, сады прекрасные, и даже чудно, что под таким суровым климатом и на такой неплодородной и болотистой земле, помощью искусства и сбережения, могли их привесть до такого совершенства.

Через год после кончины Императрицы лишился я благодетеля своего и дяди Ивана Ивановича Шувалова. Я думаю, что в жизни моей не бывало и не будет для меня столь чувствительнаго огорчения. Хотя он был уже в летах и немощен, но моя к нему любовь, благодарность и сильная привычка от таковой потери сделали меня неутешным. Слезами моими я отдал ему временный долг, а благодеяния его и отеческое обо мне попечение век не изгладятся из моего сердца. Я вам, любезныя дети мои, передаю сии чувствования, да не будет он забвен (*) и в памяти

(*) И. И. Шувалов скончался в Петербурге 14 Ноября 1797 на 71-м году от роду. Покойный князь М. Ф. Голицын в 1855 г.. к юбилею Московскаго Университета, издал портрет Шувалова.. П. Б.

вашей. Храните его изображение и старайтесь на него походить. Он был отменно добродетелен, безкорыстен и всеми любим. Отечеству и Государю предан. Он основал Академию Художеств и Московский университет. Я уже писал его жизнь (*), следственно здесь и не повторю.

Также мне надобно здесь упомянуть о другом почтенном человеке, который меня весьма жаловал. Граф Никита Иванович Панин, воспитывавший Государя Императора Павла I-го и управлявший, яко первый министр, департаментом иностранных дел почти во все время царствования императрицы Екатерины, напоследок сделавшись немощен, был оставлен. Он был с большими достоинствами и что его более всего еще отличало, какая-то благородность во всех его поступках, и в обращении ко всякому внимательность, так что его нельзя было не любить и не почитать: он как будто к себе притягивал. Я в жизни моей мало видал вельмож, столь по наружности приятных. Природа его одарила сановитостью и всем, что составить может прекраснаго мужчину. Все его подчиненные его боготворили, и он в одно время некоторым подарил часть своих деревень, пожалованных ему в Польше. Он меня очень жаловал. Я у него бывал каждый день и приезживал к нему с книгою в кармане, чтобы ему читать что тогда выходило, а особливо по-русски.

Брат его граф Петр Иванович был также важный человек и как в военном деле, так и в гражданской части понятия и ума был необыкновенных. Твердость духа более всего прочего его отличала. Вот сему пример. Императрица, с начала своего царствования, езжала иногда в Сенат в общее собрание. Приехавши однажды в сопровождении ге-

(*) Жизнь обер-камергера И. И. Шувалова напечатана в Москвитянине 1853, кн. 6-я (Март), но с пропусками, сделанными цензурою. П. Б.

нерал-прокурора князя Вяземскаго и севши на свое место, она приказала Вяземскому читать заготовленный указ о некоторых переменах. По прочтении, сенаторы все встали, кроме графа, и зачали Государыню благодарить, а особливо граф Воронцов Роман Ларионович, который в пояс начал кланяться. Императрица, приметя, что граф остался на своем месте, изволила у него спросить, соглашается ли он. Вставши, граф ей отвечал, что если она приказывает, он первый повинуется ея воле; но если изволит требовать его мнения, то он осмеливается сделать некоторыя свои примечания. После сего ответа Государыня приказала исполнение остановить, а графу приехать во дворец на другой день поутру для объяснения, и сказывают, что его замечания были приняты. Он командовал второю армиею противу Турок и взял крепость Бендеры; после того скоро пошел в отставку.

Князь Николай Васильевич Репнин, тесть мой по первой жене, был с превосходными дарованиями. Он служил с отличностью на войне, в посольствах и был наместником. Свойства его были благородны, но попрекали его несколько надменностию, что однакож при старости его весьма уменьшилось. С ним сделался чудесный переворот в образе его мыслей. До некоторых лет он, как светский человек и сластолюбивый, об религии думал, как и многие другие, поверхностным образом; но внезапность и преждевременная кончина покойной жены моей, которую он страстно любил, заставила его войтить в самаго себя и сделать сильный оборот. С того времени он зачал прилежать к священным книгам и сделался богомолен. К сему еще пособило любопытство узнать смысл мистических книг, зачинавших тогда продаваться, а особливо творений известнаго Сен-Мартена, что его и повело постепенно к Библии, в которой, сказывают, содержится Разные анекдоты.

Во время царствования Императрицы Екатерины Вторыя, взят был в службу принц Виртемберский, родной брат Государыни Марии Феодоровны, ныне царствующий король Виртембергский. Он был женат на принцессе дому Брауншвейгскаго. Супружество сие кончилось несчастливо. Принц был праву вспыльчиваго; об принцессе не могу точно сказать, хотя и ее также не очень хвалили. Но вот что наконец произошло. Принцесса, решившись видно, переменить свое положение и отдалиться от своего супруга во что бы то ни стало, прибегнула к Императрице и при следующем случае. Она воспользовалась теми минутами, когда Государыня, по возвращении из Эрмитажа, прощалась в почивальной с В. Князем и В. Княгинею, которые к себе проходят. Как скоро они простились и пошли, она, вместо чтоб за ними идти, бросилась перед Императрицею на колени, объяснила ей свое несчастное с супругом положение и просила ея защищения, а особливо, чтобы Государыня изволила ей позволить не возвращаться домой и приказала бы ей отвесть комнаты во дворце. Императрица, не взирая на причиненное ей безпокойство, поелику был уже поздний час, приказала ей приготовить комнаты в Эрмитаже. На другой день она послала за принцем и с ним изволила объясняться касательно его супруги. Видно, он во время сего разговора не умел себя воздержать, и нам сказывали, что он Государыню так уже прогневал, что велено ему было выехать в три дня из столицы; а принцесса, поживши во дворце, отправлена была в Ревель со свитою, где ей в замке отведен был покой; но она в скором времени после того скончалась. Сие происшествие причинило В. Князю и его августейшей супруге большое огорчение, а еще более от нескромности принцессы. Она, как мы после слышали, много поразсказала всего слышаннаго ей на вечеринках у В. Князя, хотя там (и я побожиться был готов) большую всегда осторожность в речах употребляли, и В. Князь этого чрезвычайно остерегался.

Граф Александр Матвеевич Мамонов, находившийся тогда в случае при Императрице, влюбился в фрейлину княжну Щербатову. Сия любовная интрига, несколько времени продолжавшаяся, наконец доведена была недоброжелателями графа до сведения самой Государыни. Она сперва не совсем поверила и хотела совершенно удостовериться. Но умели так хитро сделать, что Ея Величество их нашла прогуливающихся одних в Царско-сельском саду. Сия великодушная Монархиня, приближась к ним, без всякаго гнева, им токмо объявила, что они скоро будут обвенчаны, и чтоб они к тому приготовлялись. В самом деле свадьба их через две недели воспоследовала. Какая редкая и удивительная воздержность в подобных случаях, где самолюбие должно приведено быть в раздражение! Но вспомним, что то была великая Екатерина, которая ни в каком положении не забывалась, и она умела различать частное какое либо обстоятельство, не имеющее никакого впрочем влияния и где она соревновалась и с другими особами ея пола.

Во время опасной болезни Великаго Князя Павла Петровича в 1770 году, если я не ошибаюсь, подумывали объявить, в случае несчастия, наследником престола графа Бобринскаго.

В продолжении случая кн. Потемкина, когда он начальствовал армиею, граф Мамонов, бывший тогда в самой большой доверенности у Государыни, по естественной ненависти к сему горделивому и зазнавшемуся вельможе, успел уже столько его унизить в мыслях Императрицы и сбавить его власти, что написан был указ, чтоб граф Румянцев принял начальство над армиею, а князь Потемкин, возвратясь, должен был ожидать дальнейших повелений в Киеве.

Я все сие теперь пишу уже из памяти и старался ничего не забыть и не пропустить, что занимательнее показалось. Для вас, мои любезныя дети, примечания мои не безполезны будут. Вы найдете в сих Записках много достойнаго примечания. Ваши времена, может быть, будут совсем другия. Хотя положение и обстоятельства переменяются, но люди или страсти их остаются те же. Молодой человек, входящий в большой свет, на великой и опасный опыт себя поставляет. Дворская жизнь, к счастию, меня не испортила. Я так был счастлив, что обо мне везде хорошо отзывались и если я, в своих намерениях по службе, недовольно успел, то может быть сему причиною, что я не так часто хаживал к случайным людям и не искал их благорасположения. Но иные из них были горды и как будто от себя отпихивали. На сие впрочем при дворе не должно смотреть, и хотя иногда и наскучит, но все показываться. Любимца надобно себе представить, что он как в чаду и окружен по большой части льстецами. Они его самолюбие безпрестанно надувают, следственно не мудрено ему забываться.

Среди любимаго загороднаго жилища, где Государыня наслаждалась приятствами украшенной природы, одно обстоятельство ее встревожило, и со всем своим великим духом не могла она никак скрывать своего безпокойства. Сие случилось во время войны с Шведским королем. Неожидаемый разрыв, соседственность земель и малое число у нас на этой границе войск, привели Императрицу несколько в замешательство. К счастию, Финляндское Шведское войско воспротивилось переступить свою границу, уверяя, что нет настоящей причины наступательно действовать противу России. Тут же и подосланы были от нас их тайно уговаривать. В Петербурге народ, хотя слышны были пушечные выстрелы во время сражения между обоими флотами, был спокоен и даже бодрился против короля и, между собою разговаривая, часто у них вырывалося их изречение: «покажись-ка он, мы шапками его замечем». Однакож вскоре потом сия война благополучно кончилась. Два неглавные генерала, с нашей стороны Игельштром, а с Шведской Армфельд, пользуясь остановкою между ими военных действий, зачали между собою пересылаться и наконец пожелали иметь свидание. Армфельд, имея у короля большую доверенность, заговорил о желании его пресечь войну. Игельштром изъявил на сие расположение также свое доброхотство. Условилися отправить курьеров, и вскоре потом мир был заключен. Императрица, несколько времени после, разговаривая об сей войне, изволила единожды примолвить: J'ai fait la guerre sans generaux et la paix sans ministres *). Главнокомандующим был тогда граф Иван Петрович Салтыков и стоял к Выборгу. Об мире узнал уже по заключении. Тут начал входить в политическия дела князь Зубов. Через несколько времени после, сей молодой человек заграбил в свои руки все дела, до Польши принадлежащия и причиною, может быть, сделался всему, что наши войска, будучи разсеяны по городу Варшаве, претерпели. Тот же граф Игельштром, об котором я выше упомянул, дав себя в обман одной Полячке, дозволил Полякам брать оружие в арсенале и скрытному их заговору дал время усилиться. За несколько же времени пред сим несчастным приключением отозван был наш посол граф Сиверс, также вследствие придворной интриги. Он же, надоб-

*) Я вела войну без генералов и заключила мир без министров.

но знать, своими благоразумными поступками, умел склонить Поляков, без дальняго роптания, признать последний раздел Польши и заставил их присягнуть в подданстве. Всем известно, сколь дорого за сие заплатили Поляки при взятии Варшавы и проч. 1)

В 1812 году, в конце Августа месяца, принужден я быть по случаю приближения к Москве Бонапарта с его армиею, выехать из сего города и удалиться сперва в Володимир, где надеялись спокойнее оставаться. Вот нас сколько тогда было: двое моих сыновей, князь Александр и князь Михайла; при них Г. О., Гановерец; Г. В. и усыновленный с ним Андрей Федоров; доктор Т. с женою и барышня Е. Д. Е. Долго я колебался выездом, и главнокомандующий гр. Растопчин уверял, что Французы до Москвы не дойдут, хотя многие уже из Москвы передо много выехали, да и казенныя места начали отправляться. Однакож я все полагался на слова главнокомандующего и для того из дому почти не вывез ничего.

За неделю уже до выезда моего, город так опустел, что, сидя по утрам под окошком и вотще ожидая проезжающих по обыкновению, пришло на меня какое-то уныние и способствовало к ускорению выезда. Армия наша под предводительством князя Смоленскаго хотя и находилась между городом и неприятельскою, однакоже все более подвигалась к Москве. Но о сем писано подробно другими, и так я обращаюсь к нашему собственному странствованию. Однакоже прежде нежели его начать описывать, с удовольствием прибавлю, что обязан я свойственнику моему Николаю Ивановичу Баранову 2) моим порядочным выездом. Он, имев препоручение прово-

1) Следуют позднейшия приписки; главный же текст Записок писано, как выше видно, в 1809 г. П. Б.

2) Письма к нему императрицы Марии Феодоровны см. в Русском Архиве 1870 года. П. Б.

дить институт молодых девиц отправляющихся в Казань, уговорил меня, чтобы я довольное число людей держал на готове. Странно, что как мне, так и другу моему доброму В. не приходило на ум заблаговременно выписать из деревень достаточное число подвод для вывозу нужных всех вещей. Оказалось потом, что, приняв сии меры, я почти ничего бы не потерял.

Хотя почти вся Москва выгорела, хотя у меня на дворе все строения каменныя и деревянныя сгорели, дом однакож остался цел, да и почти не разграблен. В нем стоял Французский чиновник, а спасением дома обязан я оставшемуся за нездоровьем Богемцу. Он был при моих детях дядькою. Сей добродетельный человек подвергался всевозможным опасностям, дабы спасти дом, и в том Бог помог ему успеть.

В Володимире мы узнали от проезжающих, что Москва сдана неприятелю. Все тогда Московские находящиеся в Володимире стали собираться в дальний путь; иные в Нижний, некоторые в Казань, куда и Сенат был перевезен, а мы в село Мыт, мне принадлежащую деревню, от Володимира в ста тридцати верстах отстоящую. Крестьяне меня приняли как отца и тем паче мне обрадовались, что сами были приближением неприятеля встревожены. Мой приезд их успокоил.

Приятно, думаю, каждому помещику смотреть на благосостояние крестьян и видеть их к себе приверженность. Таковое позорище меня отчасти утешило и убавило все прочия печальныя мысли, от обстоятельств столь бедственных возрождающияся. Я при сем случае испытал, сколь Бог человека подкрепляет. Впрочем, по моим христианским правилам и повиновению, я не столько тужил о вероподобной потере всего что оставил в Москве и об с, Петровском, - моей подмосковной, сколько бы другой, на моем будучи месте. Меня более всего безпокоило, что оставшиеся дворовые люди, а особливо женщины и их дети, могут от страха и дерзости неприятеля погибнуть, и я часто воображал их жалостное положение. Но Бог и над ними умилосердился: всё живы и с детьми остались.

Один заводчик имел жительство в селе Вяземах, а село приказано было сжечь, понеже оно находилось на Можайской дороге, по которой шел неприятель. Сей заводчик, по имени Шантенье, родом из Швейцар, знавши прежде Петровское, из Вязем в него переехал и уговорил прикащика, чтоб он ему волю дал в обхождении с Французскими солдатами. Назвавшись помещиком села Петровскаго, он так был расторопен и догадлив, что снесся с генералом, живущим в моем Московском доме, привез от него приказ к офицеру, живущему в Петровском с двумя стами солдат, чтоб обиды никакой не делать, и сим способом все почти сохранил. Следственно я сему доброму человеку также много обязан.

Бонапарт, по шестинедельном пребывании, вышел из Москвы и хотел пробраться на Калужскую дорогу. Сие известие дошло вскоре до нас. Из Володимира мне прислали гонца. Я просил в своем ответе, чтоб мне наняли сперва дом, что и было сделано. И так мы, прожив два месяца с половиною т. е. до Декабря в деревне, переехали в Володимир. Но между тем и докуда мы в деревне жили, имели способ наведываться и об Московском доме и об подмосковной; крайне обрадовались, услыша, что почти все уцелело, чего действительно ожидать было нельзя. Все надобно приписывать милости Божьей. Сколь прискорбно мне было бы лишиться, что называется, своего покойнаго гнезда, пришед уже в лета и с слабым моим здоровием.

Продолжение сей войны явило еще вяшще чудеса Божия. Злодей Бонапарт, потеряв все свое войско в России, кончил тем, что и престола лишился. Война сия также ознаменовала народ Российский необыкновенною славою и оказала его мужественность и усердие. В Государе Императоре сии обстоятельства отрыли великия дарования, твердость духа, изящныя военныя распоряжения и примерное великодушие к побежденным, что и возвысило его на вышнюю степень истинной славы и приобрело ему примерное и особое от всех других держав уважение. Он, можно сказать, посреди сей военной бури один кормилом правил. Австрийский император и король Прусский безпрекословно на его предложения соглашались; их войска были в его повелении.

Хотя злодей Бонапарт много вреда наделал, а особливо предав пламени и грабежу первопрестольный наш град Москву, да и некоторыя губернии при входе с войском раззорил, однакож сие жестокое потрясение утвердило для переду спокойствие в России и ее, можно сказать, самостоятельность на многие веки. Опытом оказалось, что покорение и даже унижение ея не возможно.

Но обратимся к моему в деревне пребыванию. Я тут удостоверился более нежели когда в жизни моей, что человеку надобно привыкать или приготавливаться ко всякому положению и не надеяться прожить одинаким образом. Хотя у меня и был домик, а не изба, да и каменный, однакож теснота и спертый воздух, понеже уже начиналась зима, были очень не приятны. Выехать же некуда. И так я, можно сказать, около двух месяцев сидел на одном месте. Но, благодаря Бога, мы все были здоровы. Война же, взявши счастливый для нас оборот, мысли ободряла. Сын мой князь Федор, в Петербурге находящийся, присылал к нам все известия. Они приводили нас в восторг, и благодарныя слезы из наших глаз проливались. Мы часто повторяли: велик Русский Бог!

Когда размышляешь о сих произшествиях, то к несчастью удостоверишься более нежели когда нибудь, что человеческое сердце, редко имеет наклонность к истинному добру и что более исполнено каким-то личным честолюбием, устремляющимся к приобретению ложной славы, ведущей токмо к истреблению рода человеческаго. Сие мое разсуждение очевидным образом доказывает Бонапарт; он даже касательно и до Франции все делал к ея ослаблению и единственно желая блеснуть одними завоеваниями. Подлинно Французы доказали, что не имеют никаких постоянных свойств и крайне переменчивы.

Россия одна стремление сие удержала. Что заключим при сем случае о нашем Российском народе? Можно ли его сравнить с каким другим народом? Каждый признается, что он всех прочих превосходит. Но нынешний пример не есть уже первый, где он доказал свое мужество и способность. Вспомним нашествие Татар, Поляков, Шведов. При каждой в Европе войне, коль скоро Русския войска выходили в поле и соучаствовали в бране, битва вскоре решалась их храбростию. Со времен Петра Великаго мы стали уже входить в политическия Европейския дела. Сей безприкладный Государь своими превосходными дарованиями извлек Россию из мрака невежества. Царствование его, обуреваемое и войною и мятежами, побудило его для преодоления подобных бедствий удвоить свою деятельность, дабы внешних врагов унизить и возстановить внутренний порядок. Присутствие его все укрощало. Разсуждая здесь о Петре Великом, можно сделать некоторое сравнение в обстоятельствах между им и царствующим императором Александром касательно до Франции и ея государей. Когда Петр по приезде в Париж поехал навестить молодаго короля Людовика ХV, сей государь встретил его на лестнице и почти в самом низу. Император, подошедши к нему, обнял его и, подняв его, донес его в верх до последней ступени. Подобно сему Российский Император возвел Людовика ХVIII на принадлежащий ему престол и возвратил ему его достояние.

В Володимире мы прожили до конца Мая довольно покойно и приятно. Стояли мы в доме Языкова за Лыбедью. Весною воротились в Москву. Входя в дом, поблагодарили Бога за все Его милости. На Москву без слез нельзя было глядеть. Не токмо целыя улицы, но и целыя части города обращены в пепел, и только оставались печи с трубами, отчасти изломанныя. Сие опустошение при въезде меня поразило. Но вспомнив, что принятие таковых мер выгнало Бонапарта из Москвы и способствовало к истреблению его войска, сие несколько уменьшало в глазах столь плачевное позорище.

Прожив в Москве с неделю, отправились в Петровское. Сия прекрасная деревня, очень много потерпевшая от неприятеля, еще вдвое нам милее показалась. Со мною сидел в карете князь Федор. Он, увидевши уже издали церковь, с радости заплакал, да и мы ему последовали. По приезде созвали крестьян, велели отслужить благодарственный молебен, и я при этом случае поблагодарил крестьян за их послушание во время пребывания у нас неприятельскаго войска. По уверению прикащика, все работы продолжались.

15

http://s7.uploads.ru/g74ih.jpg
Князь Николай Фёдорович Голицын (1728-1880), дед М.Ф. Голицына. Портрет работы неизвестного художника. 1750-е гг.

16

http://s3.uploads.ru/CTlap.jpg

Петровское. Главный фасад дома. 1900-е годы.

17

http://s7.uploads.ru/YwsQA.jpg

Петровское. Передняя. 1900-е годы.

18

http://s3.uploads.ru/Wd1Yi.jpg

Петровское. Красная гостиная. 1900-е годы.

19

http://s2.uploads.ru/KH0cP.jpg

Петровское. Стена с фресками в одной из комнат. 1900-е годы.

20

http://s6.uploads.ru/Z3abd.jpg

Петровское. Большая столовая. 1900-е годы.


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Павел Никитич Каверин.