ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.


В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.

Сообщений 21 страница 30 из 40

21

Нерчинский портрет

Позднее я вылетел из Читы в Чару, на трассу Байкало-Амурской магистрали. Самолет, поднявшись над озером Кенон, полетел вдоль Яблонового хребта. Справа по борту река Чита, а слева — Конда, на которой останавливались во время перехода в 1830 году из Читы в Петровский Завод декабристы. В дневнике Михаила Бестужева записано, что 15—16 августа шел дождь, дул сильный, холодный ветер, но они «сделали переход весьма скоро с одним привалом». На станции Кондинская была днёвка, и тут М. Бестужев написал: «Что за добрый народ эти буряты. Я большую часть времени провожу с ними в расспросах и разговорах... объясняюсь с помощью составленного мною словаря. Это их удивляет».

Ровно неделю декабристы добирались пешком до реки Конды. Наш самолет проделал этот путь в какие-то десять минут. С высоты нескольких километров Конда выглядела мрачной, угрюмой. Впрочем, она несет свои воды в Угрюм-реку, как назвал В. Шишков реку Витим, в которую впадает Конда. До чего глухие, суровые места! И я вспоминаю, что именно с названием этой реки связано происхождение фамилии Кандинских.

Как же часто попадается она в моих разысканиях! Выше уже писалось о том, что корни семейств Токмаковых, Лушниковых идут от Кандинских, что ветви этого рода сплелись с кроной древа Сабашниковых, Старцевых. Один из Кандинских жил в Ялте, другой — в Одессе. А ранее неизвестный мне В.С. Кандинский встречался в Лондоне с Герценом. Пора бы узнать, кто это.

В «Амурской газете» за 1902 год вычитал сообщение о панихиде по Кандинской, а только что в Чите узнал, что в Нерчинском музее хранится портрет какого-то Кандинского. Надо обязательно узнать, кто изображен там, и вообще разобраться в родословной этой фамилии. Опыт, приобретенный в разысканиях, подсказывал, что тут таится золотоносная жила.

Проехав вдоль трассы БАМа от Чары до Северо-Муйского тоннеля, побывав и на строительстве Кодарского тоннеля, я узнал, что в долине одной реки в стороне от трассы находился один из БАМлагов. Около семи тысяч заключенных находилось там до и после войны. Люди гибли не только от голода, морозов, тяжкой работы, но и от какой-то странной болезни. Судя по рассказам местных жителей, это была лучевая болезнь, которой заболевали зеки, добывающие смертоносную руду. Тогда думалось, не тут ли погиб мой дядя Никита Прокопьевич Тасханов, сосланный в тридцать седьмом году куда-то на восток? Позднее выяснилось, что он был гораздо дальше от Байкала, в лагере близ города Свободный Амурской области. Лишь по горькой и страшной иронии можно было так назвать городок, который стал тюрьмой для тысяч ни в чем не повинных людей.

Два других дяди и два моих деда — Иван Бараев и Прокопий Тасханов погибли, как нам ответили в 1956 году, в Баргузинском лагере на берегу Байкала. Но не так давно нынешние сотрудники КГБ Иркутской области дали более точный и честный ответ: все они расстреляны в 1937 году под Иркутском.

Вернувшись в Читу, я выехал в Нерчинск. Город, воспетый в песне беглецов («Шилка и Нерчинск не страшны теперь...»), оказался очень тихим, заброшенным. Название его, пугавшее всех в дореволюционные годы, совершенно несправедливо приписывается ему. Дело в том, что раньше говорили о нерчинской каторге, имея в виду не город, а серию рудников Нерчинского уезда. А сам Нерчинск, стоящий в стороне от Транссибирской магистрали в живописнейшей долине реки Нерчи, очень мил и уютен. Высокая гряда гор, окружающая его, просторы полей, пастбищ, пашен придают особую прелесть городу и окрестностям. Широкие улицы, застроенные в основном деревянными домами. Большой дворец купца Бутина, в котором бывал Чехов по пути на Сахалин, до сих пор является одним из лучших зданий города. Цветы, пальмы, огромнейшие, метров шесть высотой, зеркала, ряды книг создают особый колорит зала городской библиотеки, находящейся здесь.

Первым бытописателем Нерчинска оказался неистовый протопоп Аввакум, сосланный сюда в середине XVII века. Правда, город находился тогда на правом берегу Нерчи в нынешнем селе Михайловском, под горой Маятной, названной так после осады города в 1689 году. Князь Гантимур, тот самый — один из предков Лушниковых и родич Кандинских, узнав о подходе многотысячного войска маньчжуров, решил показать, что на помощь осажденным идут несметные войска русских, и стал водить по склонам горы, вокруг нее свои немногочисленные дружины. Несколько суток, дни и ночи изображал он подход все новых и новых войск. Однако маньчжуры хоть и испугались, но не отступили. С тех пор гора и стала Маятной.

Именно тогда, в 1689 году, и был подписан пресловутый Нерчинский трактат, по которому русские отдали Албазин и перенесли границу между Россией и Китаем к началу Амура.

После возвращения Амура по Айгунскому договору 1858 года Нерчинск, как и Чита, стал форпостом освоения Дальнего Востока и своего рода культурным центром Забайкалья. Духовный облик города во многом определяли ссыльные, которых здесь после протопопа Аввакума было великое множество. Здесь жил и похоронен декабрист Александр Луцкий, ближайший боевой соратник Михаила Бестужева по восстанию в Петербурге. Надгробье необычной формы — в виде довольно большой пирамиды, сложенной из крупного камня, высится на здешнем кладбище.

Позднее в Нерчинске оказались революционеры А. Кузнецов, В. Курнатовский, Е. Ярославский, известные журналисты Забайкалья М. Зензинов, И. Багашев, работавший и в Кяхте. Память о них широко отражена в экспозициях местного музея, расположенного в бывшей церкви.

Директор музея Л.Б. Бянкин повел меня по узкой лестнице в запасники, под куполом церкви, где он нашел среди множества картин довольно большой портрет, сказав, что это и есть Кандинский.

Поразил совершенно восточный облик изображенного. Да он ли это? Переворачиваю холст и читаю надпись: «Коммерции советник Хрисанф Петрович Кандинский...» Год рождения неотчетлив, даты создания и фамилии художника нет. Портрет написан маслом, холст уже слаб, да и краски поблекли. Явно нужна реставрация. Внимательно разглядываю портрет.

Властное, волевое лицо, надменно-высокомерный взгляд. По-старчески жидковатые волосы прикрывают уши. Усы короткие, редкие, еле обозначены на верхней губе. У застежки стоячего воротника медаль «За усердие».

Позднее в книге Е. Петряева «Нерчинск» прочитал такие строки: «Впервые фамилия Кандинских встречается в Якутске. Там в 1752 году после «допросов и пыток» содержался в крепости якутский посадский Петр Кандинский за кражу разной церковной утвари на огромную по тому времени сумму в 235 рублей. Сын этого церковного вора Хрисанф пошел по стопам отца и угодил на каторгу на Нерчинские Заводы. Здесь он выбился сначала в податное сословие, а с 1817 года «вступил в купечество». Доподлинно было известно, что Кандинский, занимаясь торговлей, промышлял и разбоем на больших дорогах. Однако в 1834 году он был уже купцом первой гильдии и почетным гражданином, через пять лет получил звание коммерции советника...»

Портрет Хрисанфа после этих строк стал смотреться несколько иначе. Во властном взгляде почудились не только жесткость, но и хищность. Не дай бог встретить такого в таежной глухомани.

У Хрисанфа Петровича было пять братьев, одна сестра, восемь детей, восемнадцать племянников. Семейство Кандинских забрало в свои руки всю торговлю и скупку пушнины в Забайкалье, занялось поставкой леса казне. Читинский острог, построенный специально для декабристов, был сложен из крупных бревен с клеймом «К». Скупая за бесценок пушнину, отдавая деньги в рост, клан Кандинских до того закабалил своих земляков, что об этих злоупотреблениях писал журнал революционных демократов «Современник». В начале 1850-х годов генерал-губернатор Н. Муравьев объявил все кабальные сделки Кандинских противозаконными, в результате чего «вскоре имущество и дома в Бянкине пошли с торгов, и звезда Кандинских закатилась», как писал Е. Петряев.

Однако на деле все было не так просто. Далеко не все Кандинские были хищниками и не все разорились. В путевых письмах и дневнике М. Бестужева во время плавания по Амуру в 1857—1858 годах описываются очень теплые встречи в бянкинских «замках Кандинских», где он увидел несколько роялей, других музыкальных инструментов. Целую неделю прожил Михаил Александрович здесь, пока готовились плоты и баржи. Вечерами музицировал вместе с Марией Алексеевной Токмаковой, урожденной Кандинской, играл в шахматы с ее 19-летним сыном Ваней, тем самым, о котором уже писалось выше: его дочь М.И. Водовозова издала первые книги В.И. Ленина.

Именно тут Бестужев встретился со штабс-капитаном М. Венюковым, который станет известным путешественником, секретарем Сибирского отделения Императорского Российского Географического общества Гельмерсеном, бригадным командиром Соколовским и многими другими. Уверен, что во время этих встреч шли самые интересные разговоры об амурских и прочих делах и что музыкальные инструменты не молчали. Опять-таки своеобразный салон! Только в глухой таежной деревушке, от которой, к сожалению, ныне не осталось и следа.

По всей видимости, М. Бестужев встречался и с Хрисанфом Петровичем, так как в путевом дневнике декабриста, хранящемся в Пушкинском доме в Ленинграде, я видел две записи рукой Бестужева: «Кандин. стар. Хрисанф Петр.» и «его сын Сильвестр Хрисанф.» Позднее я узнал, что к Герцену в Лондон ездил внук Хрисанфа — Василий Сильвестрович Кандинский, отец известного художника.

В книге С. Максимова «Сибирь и каторга» рассказывается о помощи богатых купцов Кандинских декабристам и ссыльным полякам. Об этом же писал Е. Петряев в книге «Впереди — огни». А. Гессен в книге «Во глубине сибирских руд» указывал, что мать декабристов Никиты и Артамона Муравьевых «через сибирских купцов Медведева, Мамонтова, Кандинского переправляла в Читу и Петровский Завод обозы с провиантом, различной утварью, а также с новинками науки, литературы и искусства, и корреспонденцией».

Уточню, что тут речь идет не о Хрисанфе, который жил в Нерчинском Заводе, за несколько сот километров отсюда, а об Алексее Петровиче Кандинском, жившем в Бянкине. Он тоже достиг званий почетного гражданина и коммерции советника. Его портрет я увидел у Е.В. Петровой-Кремневой, которая сообщила мне даты жизни Алексея Петровича: 1779—1845. Он совсем не похож на своего брата Хрисанфа, восточные черты тоже есть в его облике, но они ближе к тунгусским, чем к бурятским. Любопытно, что матерью Хрисанфа и Алексея Кандинских была Дарья Дмитриевна Атласова, с которой Петр Алексеевич («церковный вор») венчался, видимо, в Якутске. Очень вероятно, что она — потомок знаменитого землепроходца В. Атласова, который еще в 1697—1699 годах совершил поход из Анадыря на Чукотке на Камчатку. Так как землепроходцы женились на аборигенках, их потомки буквально роднились с местным населением.

Невольно вспоминаются слова историка Э. Ухтомского, который, размышляя о причинах быстрого продвижения русских землепроходцев, писал: «Это могло свершиться только потому, что они там не чувствовали себя на чужбине, видели в Сибири что-то совсем родное». Далее он писал, что любому вологжанину или вятичу, шедшему в числе вольницы на восток, встречное население представлялось «младшей братией, напрасно изобидеть которую и по совести не следовало». Тунгусы, буряты, якуты «в качестве опытных хожалых проводников» помогали прокладывать торный путь по «неизведанной шири вдоль Енисея и Лены, за Байкалом и по Амуру», быстро вошли в союз с новоприбывшими богатырями, наложив на их потомство черты своего внешнего облика, «со вложенною им, однако, в сердце русской речью, русской верой, русской стремительностью духа».

Князь Эспер Эсперович Ухтомский, сопровождавший цесаревича Николая в кругосветном путешествии, писал стихи, научные труды, был редактором «Санкт-Петербургских ведомостей». Долгое время на его имя историки накладывали табу — приближенный царя, официозный защитник престола и прочее. Но этот истинно русский по духу человек, дворянин, был, как это не покажется кому-то странным, настоящим интернационалистом. Его трехтомник огромнейшего формата, больше нынешней «Недели», рассказывающий о кругосветном путешествии цесаревича Николая, на мой взгляд, является гигантским, уникальным исследованием той эпохи. Снабженный великим множеством литографий, которые могут соперничать с фотографическими свидетельствами, богато иллюстрированный другими материалами, этот трехтомник написан простым, ярким, точным языком и может стать незаменимым пособием для изучения истории не только зарубежных стран, но и дальневосточных и сибирских просторов нашей страны.

Активно участвуя в международных конгрессах ориенталистов, он был включен в Русский комитет Международной ассоциации для исследования археологии и лингвистики Центральной Азии и Дальнего Востока наряду с выдающимися русскими востоковедами В. Бартольдом, Н. Веселовским, С. Ольденбургом, П. Поповым, В. Жуковским и др.

С удивлением обнаружил в рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина письма А. Старцева к Э. Ухтомскому, который переписывался также с Д. Клеменцем, бурятом-востоковедом Б. Барадийном и другими выходцами из Восточной Сибири.

Одно перечисление лишь нескольких известных мне работ говорит о том, что Ухтомский был глубоким знатоком Востока — «К вопросу о китайской цивилизации», «Китай в его религиозно-философской жизни», «К событиям в Китае». Кстати, замечательные строки о русских землепроходцах взяты из последней работы Ухтомского, написанной по поводу восстания ихэтуаней.

...Сфотографировав портрет Х.П. Кандинского, я смотрел на него, когда писал эти строки, и понял, почему все Кандинские восточного облика. Тут и бурятские, и тунгусские черты от потомков князя Гантимура. И потому все потомки Кандинских, начиная с Клавдии Христофоровны Лушниковой и кончая ее детьми, внуками, оказались такими «гуранистыми» и «братсковатыми», то есть похожими на бурят.

22

«Москва — Париж»

В 1981 году на выставке «Москва — Париж» я впервые увидел полотна Василия Кандинского. До этого попадались лишь репродукции в разных изданиях, да и то в основном черно-белые. Музей изобразительных искусств на Волхонке, как Лаокоон, был обвит огромной змеей очереди. Яркая нарядная толпа, разморенная солнцем, вносила с собой в залы музея духоту и зной июльского дня. У полотен Кандинского — настоящее столпотворение.

— Смотрите, какое сочетание красок, как они взаимоотталкиваются друг от друга, — тихо говорит бородатый человек средних лет своему спутнику.

— А мне слышится гул, звон, — вступает в разговор молодая красивая женщина. — Это же настоящая симфония!

— Убейте, не слышу, не вижу, — растерянно и смущенно улыбается пожилой человек.

— Вот именно! — задиристо говорит какой-то паренек. — Для этого нужны специальная подготовка и, если хотите, воспитание...

— Но почему Репин, Суриков понятны сразу?

— Их картины знакомы всем с детства, и с них и только через них началось все ваше знакомство с живописью, и потому вы не воспринимаете иного!

— Но как же, мне нравятся и Врубель, Чюрлёнис, Сикейрос.

— А Пикассо, Леже, Диего Ривера?

— Тоже, — менее уверенно кивает пожилой мужчина.

— А знаете, что они испытали на себе влияние Кандинского? И они уважали его!

— Но что в этих иероглифах? Они же ничего не значат. Переверните, переместите как угодно — ничего не изменится.

— Нет, тогда будет совсем не то! Для незнающего иероглифов они остаются «китайской грамотой», но переставь их — и для тех, кто понимает их, смысл нарушится или исчезнет вовсе...

— К аналогиям прибегают, когда нет доказательств...

— Простите, — снова вступила в разговор молодая женщина, — вам непонятен Кандинский, потому что информация не доходит до вас... Это можно сравнить с тем, что люди не слышат ультразвуков, а животные и насекомые используют их для передачи сигналов, находящихся за пределами нашего восприятия...

А я вот что вынес с той выставки: мне показалось, что русские художники 1900—1930-х годов были гораздо интереснее, ярче своих французских коллег. Один Филонов чего стоит! Художник с уникальным, неповторимым творческим космосом, который до тех пор еще был неведом многим. Но почему такое удивительное богатство пряталось в запасниках?

После того я пошел в Ленинскую библиотеку, выписал ряд книг о Кандинском, чтобы хотя бы немного познакомиться с жизнью и творчеством художника, но это было самое первое знакомство с его биографией. А следующим этаном познания Кандинского стало посещение мною запасников Русского музея в Ленинграде, где приоткрылся совсем другой, неизвестный мне художник. Лубки, графика, эмаль — и почти все в совершенно реалистической манере. Научный сотрудник музея Н.А. Барабанова сказала мне, что Кандинский начинал как реалист, а в Русском музее как раз много его ранних работ.

— А если бы вы увидели, — сказала Нина Алексеевна, — портрет Марии Хрущовой, написанный Кандинским в тысяча девятисотом году, то, не зная авторства, могли бы принять его за творение классика реализма — детально выписанные черты лица, шляпка, платье, и все это в полутонах на темном фоне...

— Где его можно увидеть?

— В Нью-Йоркском музее Гуггенхейма.

Когда я показал Н.А. Барабановой портрет Хрисанфа Кандинского, Нина Алексеевна удивилась так, что сразу же позвала своих коллег, которые тоже были изумлены.

— Скажите, кто он по национальности? — спрашивает одна.

— Точно сказать трудно, — отвечаю я. — Тут и бурятские, и тунгусские черты, а отец Хрисанфа жил в Якутске, так что могла быть и якутская кровь.

— Какой же он грозный! Взгляд прямо-таки зловещий.

— А точно это прадед художника? — сомневается Барабанова.

— Медицинский факт, — говорю я и показываю родословное древо, которое уже начал составлять в то время, рассказал об отце художника, встречавшемся с Герценом, о кузене, известном психиатре, который жил и работал в Петербурге, о кузине художника М. Водовозовой.

— Странно, но мы ничего не знаем об этом, — удивилась одна из сотрудниц, — Кому-кому, а нам, искусствоведам, как говорится, сам бог велел.

А каким был, как выглядел сам Кандинский? Найти фотоснимки художника в ту пору оказалось не просто, и впервые я увидел облик художника много позже в читальном зале Ленинской библиотеки в Москве, где мне выдали книгу В. Гроуманна «Жизнь и творчество В. Кандинского».

23

Сюрпризы Болгарии

В 1982 году я поехал отдыхать в Варну в Международный дом журналистов. Казалось бы, так далека Болгария от моих проблем, но, как ни странно, именно там меня ожидали удивительные сюрпризы. Тогда я начал работу над книгой о Михаиле Бестужеве и, зайдя в библиотеку дома журналистов, увидел довольно большое количество книг на русском языке. Кроме того, многие отдыхавшие здесь писатели, журналисты привозили в дар свои книги, изданные на разных языках в самые последние годы. А я взял старый потрепанный том В. Арсеньева «Жизнь и приключения в тайге», с интересом прочел большое предисловие М. Азадовского, удивившись тому, что известный декабристовед и фольклорист хорошо знал Дальний Восток. Впрочем, это было логическим продолжением его изысканий по теме «Амур и декабристы», ведь именно М. Азадовский впервые опубликовал амурский дневник и путевые письма М. Бестужева. Прочитав их в свое время, я никак не мог найти гольдское селение Дондон, где осенью 4857 года караван Бестужева пережидал сильную бурю. И вдруг в Болгарии из книги В. Арсеньева узнал, что Дондон находился в устье реки Анюй, чуть выше нынешнего села Троицкого, посреди пути между Хабаровском и Комсомольском-на-Амуре.

Во время экскурсии на Шипку невольно вспомнилось, что среди участников войны за освобождение Болгарии от турецкого ига был и Александр Васильевич Бестужев, сын того, что пешком пришел из Сибири в Москву. А.В. Бестужев сражался и на бастионах Севастополя в 1854—1855 годах. Именно ему было суждено хоронить в Москве на Ваганьковском кладбище своего кузена М.А. Бестужева, его двоих детей, трех сестер и мать декабристов Бестужевых.

Сколько же крови пролили Бестужевы в битвах за Отчизну! В 1829 году на Кавказе сражались с турками Петр и Павел Бестужевы. На Балтике воевали их брат Николай и отец Александр Федосеевич, получивший тяжелое ранение в морском бою. А предки их участвовали в Казанском походе Ивана Грозного, а еще ранее — в битвах и переговорах с Золотой Ордой.

Могилы братьев-декабристов разбросаны по всей России. На восточном берегу Черного моря, как считают, погиб при штурме Адлера А. Бестужев (Марлинский), Петр похоронен на берегу Невы, Павел — в селе Гончарове Владимирской области, Михаил — в Москве, а старший брат Николай покоится за Байкалом.

К тому времени мне удалось побывать почти во всех бестужевских местах — от Ленинграда до Николаевска-на-Амуре и от Адлера до Якутска. И что печально, не сохранилось ни одного дома, где жили братья-декабристы. Ровное иоле на месте их бывшего родового имения в Сольцах на Волхове. Еще в прошлом веке снесен дом Бестужевых на 7-й линии Васильевского острова в Петербурге. Ни колышка не осталось от Селенгинского двора Николая и Михаила Бестужевых. В начале 1970-х годов в Якутске снесли крепкий, из толстых лиственничных бревен дом на углу улиц Попова и Дзержинского, в котором жил Бестужев (Марлинский).

К счастью, несколько лет спустя мне удалось найти в Москве в 7-м Ростовском переулке небольшой двухэтажный дом под номером 17, в котором после возвращения из Сибири жил М.А. Бестужев с семьей. Он находится напротив нынешнего Киевского вокзала. Течение Москвы-реки здесь, как и у бывшего Селенгинского дома, справа налево, но не такое мощное и бурное. Мемориальной доски на нем почему-то нет, хотя он числится среди памятников прошлого. Не отмечен он и в путеводителе «Декабристы в Москве».

Память Бестужевых увековечена лишь в двух далеких друг от друга местах — в Адлере, где в скверике у моря установлена на пьедестале скульптура А. Бестужева (Марлинского), и в Новоселенгинске (так теперь называется бывший Селенгинск). Там в бывшем доме купца Д.Д. Старцева, по некоторым сведениям, построенном по проекту Н.А. Бестужева, создан музей декабристов, установлен прекрасный памятник Николаю Александровичу работы скульптора Александра Тимина, народного художника РСФСР...

Отдыхая в Болгарии, я вспомнил, что недалеко отсюда, в Сербии, жили внуки Н. Бестужева Н.А. Старцев и Е.А. Воронова. А где-то в Австралии, Новой Зеландии, Бразилии живут потомки декабриста от его дочери Е.Д. Гомбоевой-Старцевой Сусанна, Марина, Владимир, Николай. Одна из внучек Н. Бестужева Екатерина Николаевна Гомбоева вышла замуж за Усатого, и ее сын Усатый, имя которого мне, к сожалению, неизвестно, живет во Франции. Все они уехали из Китая в середине 1950-х годов. Как же разбросала их судьба по белому свету! Но хорошо, что потомки Н. Бестужева по мужской линии живут во Владивостоке.

В Варне солнечным днем, спускаясь по тропинке к морю, мы с женой услышали из сада болгарскую песню, мелодия которой показалась знакомой. За изгородью, увитой лианами, сидела пожилая женщина, перебирающая грозди винограда. Мы остановились и, боясь помешать, слушали пение, казавшееся почти родным. Жена тихо сказала мне, что примерно так же пела ее бабушка, жившая в бурятском селе Ацагат недалеко от Улан-Удэ.

Старушка, закончив свое занятие, умолкла, поднялась на ноги и, увидев нас, простодушно улыбнулась. Мы сказали, что с удовольствием слушали ее пение и что мелодии очень походят на наши, бурятские. Болгарка плохо говорила по-русски, но поняла нас и на вопрос, что это за песни, ответила, что пела очень древние напевы, которые она слышала от своей бабушки.

Когда я рассказал об этом болгарскому искусствоведу Александру Абаджиеву, он не удивился сходству мелодий и сказал, что оно подтверждает версию венгерских археологов, ездивших в Монголию и Маньчжурию на поиск прародины своих предков, но нашедших там антропологические свидетельства древних болгар. Тогда я заметил, что у бурят есть танец ёхор, очень похожий на болгарское хоро не только названием, но и манерой исполнения — танцуют в круге, взявшись за руки, подпевая запевале.

— То есть хороводнику, — улыбнулся Александр, — по-болгарски хоро — это и танец, и место, где его танцуют. А хора — люди, хортувам — говорить. А вообще хор — греческое слово...

— Но вдруг оно пришло из глубин Азии еще до гуннов, скифов от неизвестных нам кочевников, а потом попало к грекам?

Став уточнять, в каких языках есть слово «хор», благо в Международном доме журналистов много людей разных национальностей, мы перечислили греческий, латинский, итальянский, румынский, немецкий, французский, английский, испанский, норвежский, датский, все наши прибалтийские и славянские языки. Лишь иногда оно немного видоизменялось — кор, коло, куоро.

Какой хоровод слов закружился, когда мы стали вспоминать однокоренные слова! Хоры — антресоли, открытый полуярус. Хорал — музыкальная пьеса или религиозное пение. Хорда — и тетива, и прямая, соединяющая две точки окружности. Хорей — стихотворная стона и шест для управления упряжкой, своего рода дирижерская палочка. А сколько интересного, полузабытого у Даля! И в словах: хорь, колонок, колобок, коловерть, коловратка, коло — колесо, круг, хортица — борзая собака, хорхор — боровой кулик — отчетливо ощущается кружение, коловращение...

Поздно вечером, когда над морем сгустилась южная мгла, я услышал невесть откуда долетевшую арию Демона:

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил...

Волшебные строки Лермонтова и какая-то неземная, возвышающая до космических высот мелодия Рубинштейна унесли меня к хороводу звезд над болгарским побережьем Черного моря, а затем в далекую Сибирь, в давние глубины детства. Я увидел деревянные юрты-летники на берегу Ангары и костры, разведенные возле них. На нашем костре в котле варится саламат из сметаны, заправленной мукой. После ужина тут же у костра танцевали ёхор. До поздней ночи кружились вокруг костров в моей родной Мольке и других приангарских селах — Хайрюзовке, Малышевке, Бохане, Олонках... Хорошо пел, говорят, мой дядя Лука Тасханов.

Они кружили на свободе;
Но нынче в резвом хороводе
Не слышен уж его припев...

В тридцать седьмом году в Мольке арестовали более ста человек — все руководство колхоза, специалистов, бригадиров, почти всех мужчин — и увезли в неизвестном направлении. Среди них — оба моих деда, Иван и

Прокопий, трое дядьев — Лука, Иосиф, Никита. Буряты Приангарья крещеные, потому и имена такие. Лишь двадцать лет спустя пришло известие об их полной посмертной реабилитации. Отец же спасся только потому, что не жил в Мольке, а задолго до этого переехал в Забайкалье... Под корень были истреблены целые семьи, и именно тогда пресеклись многие бурятские фамилии. Лишь единицы, вроде моих родителей, по стечению ряда случайностей остались в живых и продолжили род...

Да простит меня читатель за эти скорбные отступления. Но незаживающая боль и не проходящая со временем скорбь за горькие судьбы моих соплеменников невольно возвращают меня к тем давним страшным временам, когда особо сильно пострадали такие малочисленные народы, как буряты, калмыки и многие другие... Но нет ничего более нелепого, чем винить во всем этом русский народ, как норой можно услышать в наши дни. Непоправимый урон генофонду всех народов, а в большей степени прежде всего русского народа, нанес сталинизм, проводивший политику геноцида по отношению ко всем народам нашей страны.

И глядя на далекие звезды, я подумал, что они ведь невольные свидетели мук, стонов, молитв тех, кто погибал в лагерях Урала, Сибири, Колымы. Так, может, все-таки есть у этих светил какие-то «ловушки», накопители информации, которая со временем как-то поступает, возвращается к нам?

Меня однажды потряс югославский телефильм «Язычница», в котором показаны древние обряды, сопровождавшие человека от рождения до смерти. Как же умудрился народ сохранить до наших дней еще дохристианские обряды! И почему они так похожи но характеру и мелодиям на обряды восточных народов? Нет ли в этом чего-то астрального?

Просматривая телепрограммы народного творчества, с особым вниманием вглядываюсь в хороводы. Такие разные — застенчиво-лирические, сурово-сдержанные, неудержимо веселые, они схожи в главном: открытые лица, сияющие глаза, улыбки, и всех соединяют руки, по которым пульсирует единый ток чувств.

Любопытно сопоставить не только родственные танцы и слова с корнем «хор», но и схожие названия народов. Рядом с болгарами на Балканах живут словенцы, называющие себя хорутане. В Индонезии есть народность горонтало, во Вьетнаме — кор, в Мексике — кора. Вдруг далекие родичи корейцев? В Индии живут корку и корагу. Невольно вспоминаются наши коряки. У бурят есть племя хори, хоринцы, из которого происходил один из предков Чингисхана, назвавшего свою столицу Хар-Хорин, более известную как Каракорум.

У Даля синоним хоровода — карагод. Видимо, «кара» означает не только черный цвет, но и нечто связанное с кругом. Так что в названиях народов — караимы, карачаевцы, каракалпаки, карапапахи — могут быть и иные смыслы. В Иране есть племя карадагцев, в Афганистане — каракачаны...

Стрелой из глубины веков,
Любой решая мирно спор,
Сроднив десятки языков,
К нам долетело слово «хор»...

Танец ёхор, очень похожий на хоро, исполняется в Бурятии, Иркутской, Читинской областях, где живут буряты, в Монголии. Думается, подобные танцы есть и у маньчжуров, дауров, шерпов, ойратов, калмыков и других монголоидов, а также у эскимосов, алеутов, американских индейцев (они ведь выходцы из центра Азии). Стоит ли говорить о русском хороводе, ведь само слово означает не что иное, как водить хоро. В греческом телефильме «Старик и Корелла» пастухи на острове Скирос танцуют на празднике танец — хорос! — в честь Дионисия. По преданию, праздник основал еще Ахиллес перед уходом на Троянскую войну.

Песни и танцы всегда объединяли людей, а в лихолетья — особенно. Пытаясь узнать, танцуют ли хоро на Кавказе, я услышал, что после лавин 1987 года сваны вытаптывали площадки для приема вертолетов, взявшись за руки и танцуя по кругу. Скорбным был древний танец, который сваны называют хоро, на снегу, засыпавшем горное селение, однако он помог людям выстоять и одолеть беды, принесенные стихией.

Перечислив выше сходные названия наций, я вовсе не утверждаю их полное родство или близость. Специалисты наверняка укажут на случайность совпадений, обвинят в натяжках и подтасовках. Я просто указываю на одно из возможных направлений изучения действительного родства далеких друг от друга народов.

«В области явлений общественных нет приема более распространенного и более несостоятельного, — писал В.И. Ленин, — как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры...» Далее он призывал «установить такой фундамент из точных и бесспорных фактов, на который можно было бы опираться... брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения... Чтобы обозреть действительно всю совокупность данных о национальных движениях, надо взять все население земли».

Как же злободневны эти слова в наши дни, полные накала страстей в межнациональных отношениях!

Изучение родства культур разных народов — проблема чрезвычайно важная, но сложная, так как находится на стыках лингвистики, фольклористики, искусствознания, археологии, этнографии. Однако сколько открытий совершалось именно на стыках наук! Огромнейшие резервы воспитания подлинного патриотизма и интернационализма можно вскрыть, решая эту проблему.

Глядя на танец нестинарцев, в буквальном смысле огненный, так как танцоры кружились на горячих, неугасших угольях, и другие болгарские танцы, я поражался тому, как сквозь многие века и тысячеверстные расстояния, которые прошли с востока не только болгары, но и сербы, хорваты, словенцы, черногорцы и другие юго-западные славяне, через коловерть войн, эпидемий, стихийных бедствий, до нас вопреки всему докатились такие древние хороводы и песни, которые задевают, бередят основы духовной корневой системы не только славян, но и других народов нашей Родины!

И мне вспомнились слова Блока «Мы помним все...», «Мы любим все...». Воспевая идею интернационализма, Блок от имени «скифов» — собирательного образа всех народов России — сзывал людей различных наций «на братский пир труда и мира» :

Придите к нам! От ужасов войны
    Придите в мирные объятья!
Пока не поздно — старый меч в ножны,
    Товарищи! Мы станем братья!

И я глубоко убежден в том, что все будет в конце концов именно так!

Нет ничего удивительного в том, что в Болгарии, в Международном доме журналистов, я невольно задумался о глубинных истоках интернационализма, о давних общих корнях культуры разных народов. Здесь нет возможности рассказать об острых дискуссиях и в конференц-залах, и на пикниках у монастыря Аладжи. Но дух открытости, доброжелательности объединял нас, журналистов разных стран, несмотря на довольно принципиальные расхождения в спорах. Да и вспомните, какое было время — пик застоя, апогей громыхания фанфар и литавров в официальных встречах глав государств «социалистического содружества». Но уже тогда в беседах с польскими, немецкими, болгарскими журналистами прорывалась нетерпимость к лицемерию, к недосказанности во взаимоотношениях между нашими странами. И нам все же удавалось находить общие точки соприкосновения и взаимопонимания.

Однако главный сюрприз, касающийся непосредственно моих изысканий, поджидал меня на... пляже.

С верхних этажей Дома журналистов была хорошо видна зона соседнего курорта Златы Пясцы, где живут в основном туристы из Западной Европы и стран Ближнего Востока. Индустрия развлечений там более яркая, шумная. То и дело взмывают в небо воднолыжники на дельтопланах и, отцепляя трос от катера, планируют и приземляются прямо в воду. А по вечерам в кабаре, варьете гремит музыка, сверкают маскарады, различные празднества с огнями фейерверков.

Незадолго до отъезда я решил побывать в Златых Пясцах. Проплыв по воде, вышел на берег и пошел сквозь толчею людей, играющих в волейбол, бадминтон, загорающих на песке. Сутолока, теснота. На нашем пляже спокойнее.

Иду и вдруг вижу на коленях человека, дремлющего в шезлонге, раскрытый журнал, на развороте которого — большая цветная репродукция, показавшаяся мне знакомой. Я уже прошел мимо, когда это дошло до моего сознания. Неужто показалось?! Вернулся, стал разглядывать. Руки закрывали часть журнала, но я увидел и пейзаж, и размытую белую фигуру, и облака над рекой, и солнце, которое прячется за ними, а на фоне их — буквы латинского шрифта. Четко вижу слово «Amour».

Пожилая дама, сидевшая рядом, обеспокоен но глянула на меня и поднесла палец к губам. Жест, понятный любому: тихо, мол, не беспокойте. Изображаю руками, будто листаю страницы, нельзя ли посмотреть? Она насторожилась еще больше и шепнула нечто вроде «ноу», отрицательно качнув головой.

Отошел недалеко. От волнения захотелось нить. Я уж почти забыл о той картине, порой даже казалось, что и в самом деле она померещилась мне тогда, четверть века назад! Боже мой, как давно это было! И вот вижу ее репродукцию — точно, она! Обнаружив неподалеку кран со струйкой воды, подошел к нему, И пока ополаскивал шею, лицо, а потом глотнул немного, женщина встревоженно следила за мной. Ну чего так пугаться?

Ладно, думаю, пусть успокоится, и прошел дальше, а когда вернулся, чета бесследно исчезла. Спрашиваю соседей, сидевших рядом с ними, куда ушли, где живут эти старики? Делают вид, что не понимают меня, пожимают плечами и смотрят тоже встревоженно. Побежал к выходу, выбежал с территории пляжа — но их как ветром сдуло.

Как ни искал потом тот журнал — и в киосках и библиотеках, — найти его, не зная названия и места издания, не удалось. Что за «Amour» — любовь или река Амур, оставалось только гадать.

Но в то же время я был несказанно рад — картина все-таки существует! Более того, раз репродукция опубликована в зарубежном журнале, она, вероятно, известна специалистам!

Вернувшись в Москву, начал искать искусствоведов. Обратился прежде всего к О. Вороновой, которую знал еще с той поры, когда работал в журнале «Байкал». Тогда Леся прилетела в Улан-Удэ как спецкор «Комсомольской правды». Маршрут нашей поездки по Бурятии совпал, и мы на редакционном «газике» проехали по Иволгинскому и Селенгинскому аймакам, побывав в старом и новом дацанах (буддийских монастырях).

О. Воронова написала целую серию статей по литературе и искусству Бурятии, чем очень поддержала молодых литераторов, художников, скульпторов. А в «Байкал» прислала интересную статью о жизни и творчестве Александра Грина, с вдовой которого подружилась во время своего заключения в одном из сибирских лагерей. Забайкалье так понравилось Лесе, что она несколько раз приезжала сюда со своим мужем А.А. Кулешовым, научным сотрудником Академии художеств СССР, близко знавшим Коненкова, Корина, Сарьяна. Их московская квартира была всегда полна гостей из Закавказья, Средней Азии, Смоленской области, Якутии и других мест нашей страны. Так их уважали и любили все, кого судьба сводила с ними. Пишу об этом в прошедшем времени, так как, к великому сожалению, Ольга Порфирьевна Воронова, дочь известного на Северном Кавказе врача Козловского, в 1983 году преждевременно ушла из жизни.

Выслушав рассказ о картине в подземелье и репродукции, увиденной в Болгарии, Воронова и Кулешов сказали, что ничего не слышали о картине, а если мне кажется, что она принадлежит кисти Кандинского, надо обратиться к В.И. Костину, специалисту по истории искусства первых лет Советской власти. Владимир Иванович много лет собирал материалы о творчестве художников 20-х годов. Наряду с искусствоведами А. Галушкиным, А. Русаковой В. Костин написал монографию о жизни и творчестве К. Петрова-Водкина.

Встретившись со мной, Владимир Иванович заинтересовался этой историей, но сказал, что вряд ли Кандинский мог стать автором той картины.

— Насколько я помню, он не ездил в Забайкалье...

— Вы знали его?

— Конечно. Бывал в его мастерской на Зубовской площади.

— Каким он был, как выглядел?

— Довольно высокий, крепкого сложения, что-то восточное в облике. Знал превосходно немецкий, французский, английский языки, пользовался большим уважением даже среди тех, кто не воспринимал его как художника. Василий Васильевич занимал очень высокие посты — член Международного бюро изоискусств, вице-президент Российской академии художественных наук. В двадцать первом году Наркомпрос направил его преподавать в Германию. Тогда на это смотрели проще. Многие уехали — Коненков, Коровин, Шагал, Бенуа, Эрьзя...

В. Костин при мне позвонил своим коллегам и развел руками: «Никто ничего не знает о той картине».

— Не съездить ли к внучке Лушникова? — рассуждаю вслух.

— Внучке Александра Алексеевича? — спросил он.

— Нет, его отца. А откуда вы его знаете?

— Работал с ним во Всекохудожнике, так прежде назывался Союз художников РСФСР, туда же входил и нынешний МОСХ.

— Вы знаете, что Лушников — кузен Кандинского?

— Нет, — изумился Костин. — Тогда почему он никогда не говорил о родстве с Кандинским? А кто эта внучка?

— Елизавета Владимировна Казанцева. Она художник, до войны работала на Ленинградской студии мультфильмов, а сейчас на пенсии, живет в подмосковном Пушкине.

24

Фотография из Усть-Кирана

Никаких особых надежд на визит к Казанцевой не было. Но она из Кяхты, вдруг что-то вспомнит, даст какую-нибудь ниточку для поиска.

Приехав в Пушкино солнечным морозным днем, вручил ей букет багульника.

— Боже! Какая прелесть! — искренне обрадовалась Елизавета Владимировна. — Мне давно не дарили цветов, а багульник особенно дорог — привет с родины!

Как только я начал рассказывать о картине, она оживилась.

— Панорама реки? Белая птица? Что же вы раньше не сказали? Вот сундук, он громадный, крышка тяжелая. Откройте, пожалуйста, его, на дне должен быть альбом.

Достаю переплетенный выцветшим сиреневым бархатом альбом с бронзовыми застежками. Снимки, сделанные в Кяхте, Мюнхене, Тифлисе, Екатеринодаре, Петрограде... Буквы с золотым тиснением указывали не только названия городов, но и фамилии хозяев студий. В конце альбома — любительские снимки. Порывшись в них, она нашла наклеенную на картон групповую фотографию — две девушки и офицер между ними стоят на качелях, а внизу сидят на доске качелей молодой человек и девушка.

— Вот автор картины, — показывает Елизавета Владимировна на сидящего, — это наш дальний родственник художник Кандинский.

— Василий Васильевич?

— Нет, не то Борис, не то Борисович. Он приезжал в Усть-Киран на похороны нашей бабушки Клавдии Христофоровны, урожденной Кандинской, а он приходился ей племянником. Мне тогда было одиннадцать лет, я хорошо помню все. Снимок сделан не на нашей даче, а на даче Барбот де Марни, эконома нашего дедушки Алексея Михайловича.

— У эконома дача?

— А что особенного? Дед платил хорошо, и те, кто хорошо работал, становились компаньонами, богатели...

— Барбот де Марни... — вспоминаю я. — Был такой начальник Нерчинских Заводов. Его предки попали в Россию еще при Петре Первом.

— Так вот слева стоит его правнучка Катя, справа — Кутя Хомзе, они, между прочим, кузины и наши родственницы. Офицера по фамилии не помню, знаю, что был казаком. А внизу рядом с художником — моя кузина Лера Молчанова. Офицер и художник ухаживали за Катей Барбот. Она не знала, кому отдать предпочтение, а тут вдруг подъехала Кутя Хомзе, высокая статная барышня. У нее были удивительные волосы — совершенно белые. Отец ее, Александр Александрович, тоже из немцев, давно приехавших в Россию, попытал счастья на приисках в Бодайбо, но зятья Немчинова не дали хода, они там все захватили. И Александр Александрович Хомзе был вынужден вернуться в Кяхту, занялся чайной торговлей, а позже уехал в Петербург, открыл вместе с Басовым, Коковиным чайные магазины «Цзин-Лун». Каких только чаев там не было — и байховые, и зеленые, и с жасмином, и плиточные...

Разглядываю снимок. Кутя Хомзе с явной заинтересованностью смотрит на офицера, улыбающегося прямо в объектив фотоаппарата, а Катя Барбот де Марни с еле заметной усмешкой и в то же время настороженно глядит на Кутю.

— Вид немецкой принцессы, а характером совершенно русская, — вспоминала Елизавета Владимировна. — Веселая, смешливая. Борис Кандинский, давайте я буду называть его так, часто рисовал ее, а Катя стала ревновать... Лежу как-то у реки, читаю книжку, вдруг слышу, кто-то пробегает из усадьбы. Смотрю, Катя в слезах. Вскоре подходит Борис и говорит, чтобы она ничего такого не думала — Кутя интересует его только как художника... Катя успокоилась, они ушли. А я взяла угольный карандаш и набросала несколько карикатур: Борис у мольберта рисует Кутю, потом он же на коленях перед Катей, а офицер из-за кустов смотрит на них. Рисунки случайно попали к взрослым, они очень смеялись — был настоящий фурор, мой первый успех. А дядя Боря спросил меня, давно ли рисую, у кого учусь. Ответила, что просто балуюсь, уроков не беру. Он посоветовал мне обязательно учиться, а пока больше рисовать с натуры. Помню, в разговоре с моей мамой он говорил о моей тете Кате Лушниковой, которая уехала на учебу в Париж, где начала заниматься у самого Родена, а тот считал ее картины и скульптуры очень яркими, интересными. Вспоминали они и Василия Кандинского, который жил в Германии и шел каким-то странным путем, и другого Василия Кандинского, отчество, дай бог памяти, кажется, Степанович, который погиб в русско-японской войне. Ну и, конечно, дядю Сашу Лушникова вспомнили, он тоже учился тогда в Париже...

Однажды я спросила Бориса Кандинского, что пишет он. Ответил, что задумал картину, которая никак не дается ему, сюжет больно замысловатый. Но сначала стал рассказывать о первопроходцах, нашем предке князе Гантимуре, Айгунском договоре. В общем, картина не то о выходе русских на Амур, не то о возвращении прежних границ по Амуру. А трудность в том, что он не хотел писать что-то реальное, наподобие битвы Ермака с Кучумом, а пытался передать все в аллегории. Отсюда — та странная птица-девица. Никакого полотна его я не видела и набросков тоже, но он так ярко рассказывал о картине, что мне все запомнилось на всю жизнь. И я не сомневаюсь, что вы видели именно ту картину! И вот еще что: образ той птицы ему навеяла Кутя Хомзе. Она ведь была беловолосой, да и любила белую одежду. Видите, на снимке — белое платье, белая косынка?

— Что стало с художником? — спрашиваю я.

— К сожалению, он погиб в гражданскую войну где-то под Кяхтой, кажется. Кутя уехала еще до революции к отцу в Петербург, окончила Бестужевские курсы. В конце сороковых годов увидела ее в Москве и поразилась, какая она по-прежнему стройная, красивая. Седина ей не грозила, и она казалась молодой женщиной. Но жила почему-то одна. И Катя Барбот де Марни осталась одинокой, умерла легко — провела урок музыки, проводила ученицу, прилегла отдохнуть и уснула навсегда.

— А офицер?

— Ничего не могу сказать. Смутно помню, что он вроде бы с Кубани. В гражданскую войну конечно же был не на нашей стороне...

Возвращаясь из Пушкина, достал из папки фотографию и продолжал смотреть на нее. И до того жалко стало всех! Не знаю, почему вспомнился прекрасный фильм Анджея Вайды «Барышни из Вильки», рассказывающий о молодых людях из польской глубинки, которые танцевали, резвились на лужайках, любили друг друга, но войны, нашествия сломали их судьбы, разметали по белому свету. Юноши почти все погибли, а милые, славные девушки так и остались одинокими: усохли, превратились в старух. До чего же противоестественно все! И до чего схожи судьбы героев фильма и тех, кто изображен на фотографии 1913 года в далеком забайкальском местечке Усть-Киран!

А ночью приснился странный сон: смотрю на фотографию, а Борис Кандинский вдруг подмигнул мне, встал с доски, подал руку Лере Молчановой, она поднялась, качели вздрогнули, Кутя Хомзе взвизгнула, ухватилась второй рукой за веревку, а офицер засмеялся и начал раскачивать качели. Тогда Кутя спрыгнула на траву и побежала к берегу, помахивая длинной белой косынкой. Оказавшись у воды, стала кружиться на песке, сделала грациозное па, снова взмахнула косынкой и... вдруг все замерло, как в остановившемся кадре фильма. «Боже! Да это же картина, которую я видел в подземелье!» — догадываюсь я и просыпаюсь.

Мне так хочется досмотреть сон, прерванный на самом интересном месте, пытаюсь уснуть, но не могу. В полудреме видится не художник и не Кутя Хомзе, а только офицер в мундире с золотыми погонами. Лицо его надвигается на меня, глаза почему-то кажутся знакомыми. Где я видел их? Затем снова мрак, и вроде как подземелье. Бородатый сторож смотрит на меня сердито и, отвернувшись, начинает удаляться в глубь темного коридора, постукивая посохом. К чему все это? Зачем он мне? А впрочем!.. И тут стрела догадки пронзила меня: неужто?! Но поначалу я отмахнулся от наваждения, уж больно фантастично оно. Однако яд сомнения на кончике той стрелы все же даст о себе знать, и позже мне придется вернуться к догадке...

Что все это значит? Где граница между сном, грезами в полусне и тем, что домыслилось после? Как нащупать этот неуловимый порог? Мне думалось, что, определив, обозначив его, я сумею подойти к разгадке тайны.

25

Подвиг психиатра

С ума сойду с этой картиной, докачусь до настоящего синдрома Кандинского, — думал я, — А нет ли у меня, потомка шамана, чего-то подобного? Пишут же историки, будто шаманы предрасположены к отклонениям. Вдруг тот сон — один из видов псевдогаллюцинаций? Но странно: столько лет потратил на книгу о Бестужевых и ни разу не увидел ни одного из братьев-декабристов во сне. Лишь однажды приснилось: Николай Александрович едет в крытой кибитке, я вижу его лицо в профиль.

Такие вот непонятности со снами: Бестужевы не снятся, а молодые люди, только что увиденные мной на фотографии, явились тут же.

Берусь за книги по психиатрии, читаю о насильственно-навязчивых представлениях, образном чувственном бреде, ошибках воспоминаний, ложных идеях вторичного происхождения... Боже мой, так интересно! А мне ведь как раз давно пора заняться психиатром Виктором Кандинским.

«То, что я называю настоящими псевдогаллюцинациями, — пишет он, — есть весьма живые и чувственно до крайности определенные субъективные восприятия... Мои псевдогаллюцинации не суть простые, хотя бы необычайно живые образы воспоминаний и фантазий... они отличаются от обыкновенных, воспроизведенных чувственных представлений некоторыми весьма характерными чертами...» Среди них психиатр называет навязчивость, независимость от воли, высокую чувственную определенность и законченность псевдогаллюцинаторных образов.

Что-то вроде того у меня есть. Правда, я пытаюсь вызывать образы сам, они зависят от моего желания, воли, и я управляю ими, а не они мной. Но вдруг меня тянет к ним потому, что они так хитро навязываются, лезут в душу, что я сам стремлюсь к ним?

Прочитав монографию В. Кандинского «О псевдогаллюцинациях», изучив биографию самого автора, я узнал, что синдром психического автоматизма, при котором возникают эти отклонения психики, он описал, изучая, наблюдая собственную болезнь, возникшую в 1877 году во время русско-турецкой войны. Тогда он служил судовым врачом на пароходе «Великий князь Константин», командовал которым молодой лейтенант флота Степан Макаров.

Тесен мир в его необъятном времени и пространстве! Судьба свела на одном корабле будущих знаменитостей, которые, между прочим, могли встретиться еще в детстве. В 1858 году девятилетний Витя Кандинский жил в селе Бянкино на берегу Шилки, а его одногодок Степан Макаров плыл в Николаевск-на-Амуре, куда его отца боцмана направили из Кронштадта для дальнейшего прохождения службы. Гостеприимный дом Кандинских в ту пору принимал почти всех проплывающих. Фактически Кандинский и Макаров росли на одной реке, ведь Шилка — приток Амура.

К сожалению, становление адмирала Макарова как флотоводца известно далеко не всем. Поэтому здесь уместно кратко рассказать о нем, тем более что именно эта война в конечном итоге вознесла Макарова к вершинам воинской доблести, а Кандинского — к высотам отечественной психиатрии.

Адмирал Макаров широко известен как инициатор и основатель ледокольного флота России. Все, кто служил в Кронштадте, помнят его слова, высеченные впоследствии на памятнике ему: «Помни войну». Знаем мы и о его гибели в Порт-Артуре на борту линкора «Петропавловск». Кое-кто называет эту смерть геройской. Однако я осмелюсь заявить, что корабль подорвался на мине и затонул совершенно глупо и бездарно. Гибель его даже не сравнить с гибелью не то что «Варяга», но и русских кораблей в Цусимском сражении, где был пусть неравный, но все-таки морской бой, превратившийся в позор русского флота. Еще более печально, что Макаров погиб от оружия, которое хорошо знал, в совершенстве владел им и одним из первых в истории флота применил мины фактически в качестве торпед.

В начале русско-турецкой войны 1877 года Черное море полностью находилось под контролем турок, имевших там около тридцати броненосных нароходо-фрегатов, корветов, мониторов, канонерских лодок и столько же вспомогательных судов.

Север моря надежно блокировала Дунайская флотилия турок из 50 судов. Командирами кораблей были только английские и французские офицеры, а основную часть экипажей составляли матросы этих же стран.

Что можно было противопоставить столь мощному в боевом и количественном отношении «турецкому» флоту, оснащенному и вооруженному по самому последнему слову европейской техники? 28-летний лейтенант Макаров переоборудовал пароход «Великий князь Константин», разместив на нем четыре пароходных катера, вооруженных минами, подводимыми под водой с помощью шестов или тросов.

Подвиги русских моряков, ведомых Макаровым, навеки запечатлены кистью И. Айвазовского в картинах «Сражение на Сулимском рейде», «Минная атака парохода «Великий князь Константин» турецкого броненосца «Ассари Шевкет» на Сухумском рейде». Было сражение и у берегов Батума.

Как раз во время ночного боя у Батума Виктор Кандинский, человек эмоциональный, впечатлительный, не смог выдержать картины страшного боя и бросился в воду, чтобы покончить с собой. Его удалось спасти. А 13 мая, когда корабль прибыл в Севастополь, врача списали на берег. Состояние его было странным и непонятным ни врачам, ни самому психиатру, имевшему уже большой опыт лечения психических болезней. Его стали преследовать не картины морских баталий, а образ... гусара, который виделся до мельчайших подробностей, и Кандинский никак не мог отвязаться от него.

Объясняя причины своей болезни, сам психиатр указывал на влияние умственного утомления от работы по ночам, временных затруднительных обстоятельств жизни и других, внешних «вредностей».

По мировоззрению В.Х. Кандинский был материалистом, о чем свидетельствует его философский этюд «Современный монизм», изданный в 1881 году в Харькове. Вспомним, что у Г. Плеханова был труд под названием «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», вышедший в свет в 1895 году.

Сутью мира Кандинский считал материю, которая первична по отношению к духовному, психическому. «Мысль есть не что иное, как функция мозга, — утверждал он, споря с Кантом и Шопенгауэром. — Сущность познания должна быть исследуема не apriori, но из природы познаваемого».

Не знаю, знакомился ли Кандинский с трудами Маркса и Энгельса, а он мог читать их в подлиннике, так как прекрасно знал немецкий, но многие его высказывания поразительно совпадают по содержанию со взглядами основоположников научного коммунизма.

«Отделение мира человека от мира животных, — писал он в «Современном монизме», — началось с того момента, когда четырехрукий примат стал употреблять орудие, сначала, конечно, самое первобытное... Употребление орудия развило способность держаться в вертикальном положении, так как при работе орудием необходимо прямо и крепко держаться на ногах, имея руки свободными. Совместная деятельность первобытных людей... дала начало языку... Длинный путь развития отдалил человека от мира животных настолько, что теперь человек по своей умственной организации справедливо может быть поставлен в особое царство — царство человека». Работа Энгельса «Роль труда в превращении обезьяны в человека» была опубликована в 1896 году, через пятнадцать лет после появления «Современного монизма».

Виктор Хрисанфович был типичным представителем естественноисторического материализма, который, по словам Ленина, «абсолютно не мирится ни с какими оттенками господствующего философского идеализма».

Откуда же взялся, как рос, где набрался знаний этот человек, врач-психиатр, сумевший самостоятельно прийти к таким философским взглядам, которые опережали воззрения виднейших мыслителей того времени?

Как мы уже знаем, Виктор Кандинский родился в 1849 году в таежном селении Бянкине, куда и сейчас добраться трудно — шоссейных дорог нет, а пассажирские теплоходы проходят, не останавливаясь у развалин двух церквей, всего того, что осталось от некогда известной резиденции Кандинских. Из метрического свидетельства Бянкинской Троицкой церкви можно узнать, что его родители — почетный гражданин, купец 1-й гильдии Хрисанф Иосафович Кандинский и «законная жена его Августа Аполлоновна». Восприемником был Сильвестр Хрисанфович Кандинский — дед художника Василия Кандинского.

13 мая 1861 года Виктору был выдан документ, в котором указывалось, что он «уволен на свободное проживание по всей Российской Империи, по праву почетного гражданства, дарованного высочайшей грамотой ноября 29 дня 1834 года, за № 332, прадеду его Хрисанфу Петрову Кандинскому с потомством...».

Документ выдан явно при выезде Виктора в Москву, где уже жили его дяди — Николай Хрисанфович и Иван Дмитриевич. Первый был женат на Марфе Никитичне Сабашниковой, которую рисовал в Кяхте Н. Бестужев, а портрет H. X. Кандинского кисти К. Рейхеля хранится в Иркутском художественном музее. Об отце Ивана Дмитриевича мы тоже упоминали — Вильгельм Кюхельбекер вел с ним переговоры об обучении его детей.

В 1863 году Виктор поступил в 3-ю Московскую гимназию на Большой Лубянке. «Высокий уровень знаний, необходимый для поступления в Московскую гимназию... — пишет Л. Рохлин, — является косвенным подтверждением предположения о том, что его учителями и воспитателями были ссыльные поляки, как это было принято в богатых купеческих семьях Сибири». У меня лично подобных свидетельств о связи Кандинских со ссыльными поляками нет, но это вполне правдоподобно.

Здание гимназии, где учился В. X. Кандинский, сохранилось доныне и является историческим памятником, так как оно принадлежало князю Дмитрию Пожарскому. Его и сейчас можно увидеть на правой стороне улицы Дзержинского, недалеко от Фуркасовского переулка.

Успешно закончив гимназию, Кандинский сразу же, в 1867 году, поступает в Московский университет. Любопытно, что большинство его товарищей решили стать юристами и лишь один Виктор избрал медицину. Надо сказать, что в то время Московский университет вошел в полосу реакции. Так, именно весной 1867 года вошли в действие «Правила», по которым устанавливался тесный контакт руководства университета с полицией и жандармерией. Совету университета вменили в обязанность сообщать полиции о неблагонадежных студентах и преподавателях.

«Правительство сыпало на университеты, — вспоминал профессор-историк Б. Чичерин, — удары за ударом, поддерживая в них пошлость и невежество, отдавая университеты на жертву низменным интересам и гнусным интригам». Многие передовые ученые были изгнаны, другие ушли сами. На последних курсах, когда в начале 70-х годов Московский университет обновился за счет молодой профессуры, побывавшей в лучших клиниках за рубежом, Кандинский частично восполнил утраты обучения на младших курсах.

Волны реакции неоднократно накатывались на Московский университет. Но поражает какое-то удивительное нравственное самоочищение, которое вопреки всему смывало пену и грязь доносов и интриг. И Московский университет снова становился флагманом отечественной и мировой науки. Несмотря на все гонения и реакционные законодательства, университетское студенчество несло в себе мощный революционный дух и вместе с передовой профессурой олицетворяло мудрость, духовное здоровье и стойкость нации.

И в советское время у Московского университета были трудные времена. Взять те же пятидесятые годы, в начале которых я учился там. Разгром космополитизма, генетики, кибернетики сопровождался увольнением многих профессоров, преподавателей, нравственной ломкой тех, кто остался, «торжеством» лысенковщины. На экзаменах лучшими ответами считались те, в которых цитировались последние откровения Сталина по языкознанию, строки из доклада Жданова о творчестве Ахматовой и Зощенко.

Казалось бы, какие духовные уродцы должны вырасти в тяжкой атмосфере псевдонауки, в которой прекрасно чувствовали себя конформисты и стукачи. Но сколько замечательных людей взрастил МГУ даже в ту пору! Выше уже назывались имена сокашников по факультету, которые учились тогда и которые стали сейчас известными борцами за справедливость и истину. К их числу можно добавить еще целый ряд людей. А если посмотреть шире, то как не назвать выпускника МГУ тех же лет Михаила Горбачева, главного инициатора перестройки. Примерно в те же годы закончили Московский университет историк Натан Эйдельман, филолог Александр Аскольдов, автор замечательного кинофильма «Комиссар», экономист Евгений Широков, один из первых главных редакторов радиостанции «Юность», а ныне собкор Гостелерадио СССР в Венгрии...

Сделав столь обширное отступление от биографии психиатра Виктора Кандинского, я вовсе не отвлекся от темы, так как хотел показать, что в любые, даже самые трудные времена, как в прошлом, так и в нынешнем веке, наша альма-матер Московский университет благодаря каким-то особым генам научной добросовестности, нравственной стойкости, высокой человеческой порядочности лелеял и пестовал в своих стенах весьма уважаемых людей, достойных представителей эпохи.

Не буду перечислять фамилии передовых профессоров, оказавших наибольшее влияние на формирование Кандинского как личности и как блестящего специалиста.

По окончании учебы Кандинский становится ординатором Временной больницы в Москве (ныне Вторая градская больница на Ленинском проспекте). Активно сотрудничает в журнале «Медицинское обозрение», становится одним из учредителей Московского медицинского общества, на одном из заседаний которого выступает с лекцией «О душевных эпидемиях вообще и о спиритизме». С этой редкой даже в наши дни темой выступает в Политехническом музее, а затем публикует в журнале «Природа» статью «Нервно-психический контагий и душевные, эпидемии» (1876 г. № 2). А осенью того же года Кандинского призывают на службу во флот судовым врачом.

Внешне Виктор Хрисанфович был более восточного облика, чем его кузен художник Василий Кандинский. У Виктора Хрисанфовича были густые черные волосы, довольно длинные вразлет усы, прямой, чуть с горбинкой нос, большие темные глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Узкие бакенбарды сливались с коротко стриженной черной бородой.

Мне неизвестно точно, когда он начал увлекаться философией. И даже просто непонятно, как врач-ординатор, всецело отдающий себя практической работе и пишущий статьи, занимающийся переводами с немецкого статей и книг по психиатрии, выкраивал время для философии.

Одна из глав «Современного монизма» открывается эпиграфом из Гёте: «Нет духа без материи, нет материи без духа». Великий немецкий поэт стоял на позициях гилоизма, отрицавшего границу между живым и неживым и утверждавшего всеобщую одушевленность — панпсихизм. Эта идея близка и понятна Кандинскому, так как довольно близкие предки его — буряты и тунгусы были шаманистами, анимистами, веровали в духовность огня, воды, грома, ветра, наделяя окружающую природу, животных, растения свойствами человека. Поэтому он, «скрестив» верования своих предков с идеями Гёте и Спинозы, написал в той же работе: «Для монистов вселенная одушевлена до последнего атома».

Летом 1880 года Виктор Хрисанфович жил по соседству с Сабашниковыми на даче в селе Волынском, где позднее находилась широко известная по литературе кунцевская дача Сталина, и тесно общался с родичами.

«Врач-психиатр, углубленный в изучение философии, — вспоминал издатель М.В. Сабашников, — человек живой и общительный, умевший хорошо и общедоступно говорить о самых сложных вопросах, он скоро сделался у сестер авторитетом и втянул их в чтение по философии» .

В 1881 году В. Кандинский переехал в Петербург и стал ординатором психиатрической больницы Николая Чудотворца. Это были годы наивысшего расцвета его таланта. Именно в это время появляются две его философские работы — «Современный монизм» (сначала в харьковском журнале «Мир», затем там же, в Харькове, отдельной книгой) и «Общепонятные психологические этюды», которые автор подавал как «очерк истории воззрения на душу животных и человека». Последний труд вышел в Москве.

А в 1885 году в Берлине на немецком языке вышла его монография о галлюцинациях. В это же время он заканчивает свое исследование «О псевдогаллюцинациях».

Крупным событием в жизни юристов и медиков стала дискуссия, проходившая в Петербурге в 1883 году по 36-й статье нового проекта Уложения о наказаниях, касающейся критериев вменяемости и проведения судебно-психиатрической экспертизы при криминальных деяниях психически больных.

Не вдаваясь в тонкости этой чрезвычайно сложной проблемы, отмечу лишь то, что Кандинский выступал за выработку общего для психиатров и юристов языка, применяемого в судебной практике, за более основательные знания и компетентность психиатров в социологических, социально-психологических и юридических вопросах, за то, чтобы психиатры не ограничивались лишь медицинской стороной дела и являлись бы на суде экспертами, помогающими судьям правильно применять законы в каждом конкретном случае.

В начале дискуссии Кандинский оказался почти в полном одиночестве, а против него, вернее, против его точки зрения, выступали известный адвокат А. Кони и такие видные ученые, как В. Бехтерев, Я. Боткин, И. Мержеевский и другие. Позднее Кандинский признавался, что отстаивал свою точку зрения «единственно для того, чтобы не носить на себе нравственной ответственности за мнения большинства, в случае, если я их разделять по этому вопросу буду опять не в состоянии».

Проявив недюжинный талант оратора-полемиста, Кандинский от заседания к заседанию приобретал все больше сторонников, но все равно оставался в меньшинстве. Лишь на последнем заседании, в Москве, подавляющее большинство медиков и юристов совершенно неожиданно для многих оказалось за Кандинским. И в итоге в статье 36-й наряду с медицинским сохранился и психологический критерий.

Этой блистательной победы молодой психиатр добился благодаря глубоким философским знаниям, богатому практическому опыту врача-клинициста, сумевшего вычленить психические отклонения в так называемых пограничных состояниях, когда рубежи между нормой и патологией весьма условны.

Многие положения его монографии «К вопросу о невменяемости», которая является лишь частью незавершенного труда «О свободе воли», звучат чрезвычайно злободневно и сейчас. В этом медико-философском исследовании Кандинский начал рассматривать такие сложные проблемы на стыке юриспруденции и медицины, как учение о свободе действования и ответственности, касающееся индивидуальной и общественной этики, и учение о вменении и о состояниях невменяемости. Все это основывалось на личных исследованиях практических вопросов судебной психопатологии.

Страсти, волнения в связи с дискуссией вокруг 36-й статьи Уложения о наказаниях довели Кандинского до нового приступа болезни, и он вынужден принять новый курс лечения в Доме призрения для душевнобольных.

В 1884—1886-х годах он продолжает изучать проблемы галлюцинаций и псевдогаллюцинаций, публикует статьи по ним в России и за рубежом, исследует и такие сложные явления, как летаргия, «угадывание мыслей», слепоглухонемота, спиритизм...

Известность и авторитет Кандинского в медицинском мире возросли настолько, что в 1887 году его и С. Корсакова избирают ответственными секретарями I съезда русских психиатров, в подготовке и проведении которого он принимал активнейшее участие.

Сразу после съезда Кандинский с женой едет в Крым, где отдыхает в уже знакомой нам усадьбе «Олеиз» у своего дяди И.Ф. Токмакова. (Напомню, что матерью Токмакова была М.А. Кандинская.) Жена Виктора Хрисанфовича Елизавета Карловна была дочерью провизора К. Фреймута. Судьба свела их в годы русско-турецкой войны, когда она была сестрой милосердия и ухаживала за ним во время его болезни в Николаевском военно-сухопутном госпитале в Петербурге. Проявив истинное сострадание, огромное терпение и чуткость, Елизавета Карловна выходила, спасла от глубокой депрессии своего пациента, а после его выздоровления вышла за него замуж.

Жили они на редкость дружно, счастливо. Не знаю, какими причудами ген Елизавета Карловна, немка по отцу, лютеранка по вероисповеданию, была темноволоса, скуласта, с раскосыми глазами. Редкая красота, душевное обаяние сочетались с глубиной ума, практичностью, основательностью в житейских делах, в чем мы убедимся ниже.

Летом 1889 года у Виктора Хрисанфовича начался новый приступ. Объясняя причины таких приступов, он писал, что помимо переутомления от работы на болезнь влияли в 1877 году «злоупотребления спиртными напитками... впрочем в размерах обыкновенных для людей военных», в 1883 году — «аутоэксперименты» с приемом в небольших дозах экстракта конопли или опиума. Психиатр не страдал алкоголизмом или наркоманией. Это был сознательный добровольный акт на пути исследования синдрома психического автоматизма, с помощью которого он хотел глубже понять схему, механизм возникновения болезни, для того чтобы научиться управлять ее течением, а значит — лечить.

Кандинский искал возможность найти, нащупать рубеж, пограничную черту, за которой появлялись псевдогаллюцинации, а при повторных приступах особенно внимательно наблюдал и описывал «момент перехода за порог сознания», для чего искусственно вызывал их с помощью «аутоэкспериментов».

Им составлен целый каталог псевдогаллюцинаций. Тут и так называемое «эхо мыслей», когда больному кажется, что кто-то насильно внушает чужие мысли, и он вынужден либо спорить с ними, либо повторять их, «попугайничать». Псевдогаллюцинации проявляются и в виде навязчивых звуков, мелодий, бессмысленных слов, дразнящих намеков или угроз, и в виде игры света, красок, беспокоящих, преследующих больного.

26

Кандинский отметил и связь псевдогаллюцинаций с расстройством памяти. «Какой-нибудь измышленный факт, то есть какое-нибудь представление, созданное сознанием мгновенно (в момент своего перехода за порог сознания), становится псевдогаллюцинацией, зрительной или слуховой, и эта псевдогаллюцинация ошибочно принимается сознанием больного за живое воспоминание действительного факта, совершившегося в далеком или недалеком прошлом».

Механизм проявления синдрома настолько разнообразен, причудлив, что Кандинскому как психиатру хотелось прощупать его вновь и вновь, тщательно описать все, что довелось испытать ему и что он узнал от больных, которых лечил. Но, хорошо зная по себе, как трудно передать словами переживаемое во время псевдогаллюцинаций и что далеко не каждый больной решается на пересказ того, что его мучает, Кандинский искусственно провоцировал свою болезнь.

В ходе этих самоотверженных и страшных экспериментов он испытал широчайшую гамму переживаний, от мании преследования до мании величия, затрагивающих почти все органы чувств — зрение, обоняние, осязание, слух. Кандинский установил, что первый период болезни характеризуется усиленной, но беспорядочной интеллектуальной деятельностью — обилием идей, их быстрым и неправильным ходом. В это время идеи, мысли больного могут казаться ему и грандиозными, величественными (предпосылка мании величия), и жалкими, ничтожными, постыдными, причем ему кажется, что все окружающие могут прочесть их. «Открытость» мыслей приводит к тому, что человек боится присутствия людей, избегает их общества. Всякая попытка общения с больным может кончиться вспышкой мании преследования.

Во втором периоде так называемой интеллектуальный бред сменяется бредом чувственным, и именно тогда начинают появляться и развиваться галлюцинации органов чувств. Четко уловив этот порог развития болезни, Кандинский пришел к выводу о том, что галлюцинации являются следствием относительного угасания, парализации интеллектуальной сферы. Убедившись в этом, он предпринял попытку бороться с чувственным бредом с помощью усиления умственной деятельности.

«Без энергического вмешательства воли мои галлюцинации, вероятно, превратились бы в стабильные, и оставшаяся без пищи интеллектуальная деятельность погасла бы окончательно, — писал Кандинский. — Вполне освоившись с галлюцинациями, я, не боясь «утомлять себя», принялся за книги. Сначала читать было трудно, потому что занятию постоянно мешали галлюцинации слуха, и зрительные образы становились между глазами и книгой... С возобновлением правильной умственной деятельности галлюцинации стали бледными, редкими, но прекратились совершенно только спустя несколько месяцев... Соразмерные с силами больного занятия чрезвычайно помогают в период выздоровления избавлению от галлюцинаций».

Как представитель естественнонаучного материализма Кандинский был близок в воззрениях к материализму диалектическому и в своей врачебной деятельности проявил себя как диалектик. Судите сами, болезнь, возникающую в результате не только психической травмы, но и умственного перенапряжения, он предложил лечить усилением умственной деятельности и добился реальных успехов, доказав, что и с такой грозной болезнью, как синдром психического автоматизма, можно и нужно бороться, что она редко полностью поражает психику человека и что любой больной не должен падать духом и обязан в меру возможностей преодолевать свой недуг. Это открытие Кандинского чрезвычайно важно и значимо для эффективного лечения.

Напряженная практическая работа в должности старшего ординатора больницы, сочетаемая с большой научной деятельностью, а писал он в основном по ночам, накал эмоций во время дискуссии по 36-й статье, подорвали его здоровье, и в 1889 году Кандинский вновь оказался в объятиях грозной болезни. Проявив огромное мужество и волю, он преодолел новый приступ и возобновил работу в больнице. Однако желание «досмотреть» новые галлюцинации было столь великим, что он решился на искусственное возобновление болезни. Могла сказаться и тяжелая депрессия, наступающая при выходе из приступа и зачастую приводящая к трагическому исходу.

Издатель М.В. Сабашников истолковывает смерть Кандинского именно так: «Оправившись после одного из своих приступов болезни, он слишком рано вернулся на работу в больницу. Под влиянием позыва к самоубийству, бывавшему у него обычно в переходном периоде к здоровому состоянию, он взял из аптечного шкафа в больнице опиум и по возвращении домой принял безусловно смертельную дозу этого яда. Умение и склонность к научному самонаблюдению не покинули его и в эти минуты. Он взял лист бумаги и стал записывать: «Проглотил столько-то гран опиума. Читаю «Казаков» Толстого». Затем уже изменившимся почерком: «Читать становится трудно». Его нашли уже без признаков жизни».

При всем огромнейшем уважении к М. Сабашникову, думается, его толкование смерти Кандинского не может быть полностью достоверным. Во-первых, воспоминания писались примерно полвека спустя, и некоторые факты изложены неточно. Во-вторых, неверно, что позывы к самоубийству возникали у Кандинского неоднократно. Исходя из такого строгого источника, как история болезни, медики установили, что позыв к самоубийству у Кандинского был лишь в 1877 году. В-третьих, хотя прекрасно образованный M. Сабашников, имевший очень широкий научный кругозор, вполне мог разбираться в вопросах психиатрии (к тому же его кузен И.В. Сабашников был известным психиатром и служил в одной больнице с Кандинским), сделать квалифицированные, научно обоснованные выводы о причинах смерти врача Михаил Васильевич был все же не в состоянии.

Биограф Кандинского Л. Рохлин соглашается с версией о самоубийстве, хотя неоднократно указывает в своей монографии на самонаблюдение, искусственное вызывание галлюцинаций, к чему Кандинский прибегал во время приступов постоянно. Там же Рохлин цитирует слова известного советского психиатра Н.В. Иванова: «Какую нужно было иметь любовь к науке, чтобы после приступа заболевания, зная терапевтическую беспомощность психиатрии своего времени, все же неудержимо стремиться к постановке самоэкспериментов, к изучению сложной проблемы галлюцинаций».

В некрологе, опубликованном в немецком журнале, А. Роте писал, что Кандинский «до последнего мгновения был занят наукой. Его записки окончились словами: «Я не могу больше писать потому, что не вижу больше ясно. Света! Света!»

В истории медицины много примеров удивительной самоотверженности врачей, сознательно шедших на риск, испытывавших на себе новые вакцины, методы переливания крови, способы лечения. Убежден, что Кандинского можно смело поставить в число врачей, принесших себя в жертву на алтарь науки.

В многочисленных некрологах в России и за рубежом Кандинский предстал как прекрасный семьянин, редкий товарищ, серьезный труженик науки, честнейший гражданин. Видный психиатр П.И. Ковалевский писал, что Виктор Хрисанфович принадлежал к числу тех русских психиатров, которые любили свою родину, всецело отдавали ей душу и жизнь. «Медицинское обозрение» характеризовало Кандинского как одного из самых давних и талантливых своих сотрудников, редкого товарища и друга, высокообразованного врача-философа.

Похоронили Кандинского на кладбище в поселке Шувалове по Финляндской железной дороге, где находилась его дача. После смерти мужа Елизавета Карловна приложила большие усилия для издания его трудов. Отредактировала, снабдила их примечаниями, комментариями, что говорит о ее высокой образованности и культуре. Когда же выяснилось, что Петербургское психиатрическое общество не смогло найти средств на типографские расходы, она отдала на них все сбережения. И как только книги вышли в свет, Елизавета Карловна покончила с собой, приняв, как и муж, смертельную дозу опиума. Она так любила мужа, что не мыслила жизни без него.

Согласно завещанию Елизаветы Карловны, ее похоронили рядом с могилой мужа на высоком берегу озера Нижнего. Сейчас это место в черте города недалеко от конечной станции метро «Проспект Просвещения». Приехав в Ленинград, я со своим другом земляком Вячеславом Бухаевым, известным архитектором, пытался найти могилы Кандинских, но, как сказала его супруга Соня, выросшая в этих местах, вблизи озера, многие могилы в результате оползней обрушились в воду. Однако мы все же прошлись по кладбищу, но ничего обнаружить не удалось.

Подойдя к могиле П.А. Бадмаева, известного придворного лекаря, который похоронен в 1920 году рядом с церковью, мы, два бурята, решили по народному обычаю помянуть и Кандинских, и Бадмаева, покоящегося под скромным христианским крестом. Несмотря на декабрь, погода была сырая, хлопья снега падали с вершин деревьев вместе с капелью, тревожно суетилось и каркало воронье. Грустно было, оттого что не нашли могил Кандинских и оттого что Бадмаева в то время упоминали не иначе как в обойме имен придворной клики во главе с Г. Распутиным. А ведь Петр Александрович, приняв православие, лечил не только семейство царя и его приближенных, но и тысячи простых петербуржцев от всех болезней, включая туберкулез и рак, стал основателем большой династии медиков, породнившись с Вишневскими, Гусевыми. Бадмаев был одним из инициаторов сооружения буддийского храма в Петербурге, внес на него полтора миллиона рублей золотом. Любопытно, что мощное, с полутораметровыми стенами каменное здание, возведенное недалеко от Черной Речки, напротив Елагина острова, сослужило добрую службу в годы Великой Отечественной войны — именно здесь разместилась разрушенная в Колпине Ленинградская радиостанция, которая до конца блокады, несмотря на массированные обстрелы и налеты авиации, вела устойчивые передачи, став опорой, надеждой, знаменем непокоренного города...

Кандинский является признанным основоположником отечественной психиатрии, его психопатологические и клинические исследования вошли в золотой фонд мировой психиатрии. Да, это так, но не в полной мере однако об этом чуть ниже.

В 1920-х годах французский медик Г. Клерамбо продолжил изучение синдрома психического автоматизма, начатое Кандинским, составил новую классификацию симптомов и более подробное клиническое описание болезни. И ныне этот психопатологический феномен обозначен в медицинской литературе как синдром Кандинского — Клерамбо. Изучение этого феномена продолжается и в наши дни.

Чрезвычайно бегло рассказав лишь о главных вехах жизни и творчества Кандинского, не могу не высказать сожаления о том, что труды выдающегося психиатра в наши дни фактически забыты. Монография Л. Рохлина «Жизнь и творчество выдающегося русского психиатра В. X. Кандинского», выпущенная издательством «Медицина» в 1975 году тиражом всего полторы тысячи, никак не восполняет потребности не только широкой читательской массы, но даже и медиков.

Еще более странно и обидно, что ни в одном из философских словарей, даже энциклопедическом, имя В. X. Кандинского не упоминается, будто и не было его блистательных философских трудов, опередивших и предвосхитивших многие важные идеи Ф. Энгельса и Г. Плеханова.

Труды Кандинского, изданные более ста лет назад, могли бы способствовать возрождению лучших традиций отечественной психиатрии — гуманизма, высокой нравственности, сострадания и милосердия к людям. В прошлом веке русская психиатрия, опирающаяся на передовые материалистические воззрения И. Сеченова, И. Мечникова, находилась в первых рядах европейской и мировой науки. Но чрезмерная идеологизация науки в годы культа личности Сталина, борьба с космополитизмом, удушение генетики, запрет кибернетики нанесли непоправимый урон и престижу отечественной психиатрии, и медицине в целом. После печально известного Объединенного заседания расширенного Президиума Академии медицинских наук и пленума правления Всесоюзного общества невропатологов и психиатров 1951 года, прошедшего в русле «исторической» сессии ВАСХНИЛ, завершившейся зловещей победой Т. Лысенко, советские психиатры во главе с академиком А. Снежневским, разоблачив психоанализ З. Фрейда и отказавшись от сотрудничества с зарубежными учеными, взялись за своих коллег «космополитов», стали шельмовать десятки советских ученых.

Канонизировав учение И. Павлова, наши «передовые» психиатры стали изучать психические расстройства людей в основном с помощью примитивных опытов на животных. (Так и стоят перед глазами жуткие кадры, увиденные по телевизору: собака, которая скулит от боли и дергается при звуке метронома, сопровождавшего ранее удары электротоком!)

А. Снежневский разработал концепцию вялотекущей шизофрении, по которой можно отправить в лечебницу даже здорового человека. Это теоретическое «открытие», за которое академик был удостоен высокого звания Героя Социалистического Труда, стало грозным оружием в борьбе с так называемыми диссидентами в конце 60-х и в 70-х годах. В результате всего этого в 1977 году на VI конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации в Гонолулу, предчувствуя исключение из ее рядов, правление Всесоюзного общества психиатров издало Резолюцию о выходе из членов Всемирной психиатрической ассоциации в знак протеста в связи с «необоснованностью и тенденциозностью обвинений, направленных против советской психиатрии». Лишь одиннадцать лет спустя — в октябре 1989 года Генеральная ассамблея Всемирного конгресса психиатров в Афинах большинством голосов проголосовала за возвращение СССР в члены ассоциации, но с годичным испытательным сроком.

Труды Кандинского могут оказать серьезную помощь не только возрождению былого престижа отечественной психиатрии, но и решению конкретных задач нашей перестройки. Буквально поражает злободневность строк из его ранних работ «Нервно-психический контагий и душевные эпидемии» (1876 г.) и «Общепонятные психологические этюды» (1881 г.), в которых он затрагивает вопросы социальной психологии и пограничной с ней социальной психопатологии, анализирует причины появления и распространения «психической заразительности», «повальных эпидемических душевных расстройств» — эпидемий самобичевания, хореоманий, тарентизма, дельноманий, вампиризма, зооантропии, пытается сорвать ореол таинственности с массовой психической контагиозности, сомнамбулизма, гипноза и спиритизма. Отстаивая материалистическую точку зрения на явления психической жизни, Кандинский писал, что все они сводятся в конце концов «на молекулярные движения вещества в мозгу и нервах».

Переживая шок от событий в Сумгаите, Нагорном Карабахе, Тбилиси, Абхазии, Фергане, Душанбе, от противостояния в Прибалтике, Молдове, от забастовок в Донбассе, Кузбассе, Воркуте, мы невольно задумываемся не только о борьбе передовых сил общества против административно-бюрократической системы, но и о душевном здоровье нации, об общественных и исторических, случайных и частных причинах и условиях происхождения душевных эпидемий, которые анализировал еще в 1876 году В. Кандинский.

Трактуя душевные эпидемии как пограничные состояния между нормой и патологией, Кандинский предостерегал об отсутствии строгих границ, о неуловимости перехода или перелива социально-психологических явлений в психопатологические. Проводя физиологический анализ механизмов подражательности, внушаемости, конформизма, он содействовал лучшему пониманию явлений психического индуцирования, роли гиперэмотивности в нормальном поведении, в клинике психопатий, особенно истерической, а также соотношения в жизни и деятельности человека волевого, разумного, целенаправленного поведения и поведения автоматического, осуществляемого ниже порога сознания.

Перестройка жизни общества — это своего рода ломка, глубокое революционное преобразование экономики, политики, идеологии. Стоит ли говорить о том, как сложно, даже болезненно, тяжело проходят эти процессы, когда меняются многие идеологические и нравственные установки. Преобразования эти происходят неравномерно — где быстрее, а где медленнее, и от их неравномерности теряется равновесие, появляется дисгармония многих сторон нашей жизни, порождающая противоречия, неустойчивость, неуверенность в правильности наших действий, акций, установок. Все это не может не сказываться на моральном состоянии и отдельных людей, и групп населения, и всего народа в целом.

Добавьте к неурядицам в экономике, торговле бедственное экологическое состояние многих регионов, которое также угнетает людей, не только морально, но и в прямом физическом и физиологическом отношении. Нельзя, например, просто отмахнуться от мнения ряда ученых, что на состояние подростковой преступности в Дзержинске Горьковской области, Казани и других городах страны прямое воздействие оказывают, помимо социальных причин, и выбросы дыма, сажи и тех химических веществ, которые производятся там.

Идеологическое состояние общества, совсем недавно сбросившего с себя дурман культа личности и оцепенение застоя, можно сравнить с ломкой, которую испытывает человек, лишенный прежних, столь привычных наркотических средств, какими были призывы и заклинания об идеях развитого социализма, о моральном кодексе строителя коммунизма. Прежние идеалы померкли, новые еще не созданы. Кое-кто вообще перестал верить в них, впадает в отчаяние, депрессию или, наоборот, в бурное ожесточение.

«Едва ли кто может сказать, что озлобление, запальчивость, раздражение — суть состояния для человека нормальные... — писал Кандинский, — не все расстройства душевной деятельности, происходящие от болезней, достигают такой степени, что могут исключать вменяемость».

Побывав на митингах в разных местах Москвы, услышав, с каким ожесточением обрушиваются отдельные ораторы на своих оппонентов, я невольно вспоминал эти слова Кандинского и невольно думал о вменяемости и душевном настрое некоторых из тех, кто витийствовал у микрофонов и мегафонов. Но, наблюдая за реакцией стоящих вокруг, я убедился, что это не слепая толпа, готовая поддержать любые, даже провокационные призывы, а вполне нормальные люди, а точнее — народ, тот самый, который знает цену истинным словам и делам.

Противостояние, нервозность, смятение неизбежны при ломке старого. Но не стоит паниковать, мол, кто-то собьет людей с истинного пути и уведет в сторону, хотя возможность подобного исключать полностью тоже нельзя. Вспоминая один из митингов, вновь ощущаю удивительное чувство, испытанное тогда.

Вечереет, сгущаются сумерки, начинает накрапывать дождь. Кто-то впереди раскрыл зонт, но его просят не загораживать трибуну. Зонт тут же опускается. Я не ощущаю вечерней прохлады, сырости, меня согревает тепло, излучаемое стоящими рядом людьми, а дождь лишь освежает лицо, голову. Кто-то собирает подписи в защиту чего-то, другие — деньги для помощи только что выступившей женщины-блокадницы из Ленинграда, которая поведала о своих бедах. Около трех тысяч вдруг, «ни с того, ни с сего» получила она и, не веря глазам своим, полным слез, смотрела на большую кучу денег.

А меня, как и других, наверное, охватывает чувство единения, душевного спокойствия, уверенности в возрождении лучших демократических традиций и здоровья нации.

В спорах рождается истина. Слишком долго молчание считалось золотом. Но я вспомнил другую пословицу, бурятскую: «В споре тратится время, а истина рождается в труде». Убежден, что споры на митингах и сессиях Верховного Совета СССР нужны и необходимы, но не стоит ли прислушаться к этой пословице моего, как сейчас говорят, малочисленного народа. И переходить от слов к делу...

Странная концовка для главы о психиатре, не правда ли? При чем здесь дебаты, противостояние, социальная напряженность? А при том, что обо всем этом заставляет задуматься Виктор Хрисанфович Кандинский, отдавший все силы борьбе за душевное здоровье людей, ценой собственной жизни оплативший смертельный риск поиска рубежей между нормой и отклонениями, которые, в свою очередь, раздваиваются как в сторону гениальности, так и в сторону безумия. Недаром ведь говорят: от гениальности до безумия — один шаг.

Граница между ними весьма зыбка, неопределенна. И тот, кто покушается выйти за нее, платит самой дорогой ценой — здоровьем, а то и жизнью.

И никакой мистики. Всего-навсего пограничное состояние, запретная черта, запредельная. То есть за пределами жизни.

27

«Внутренний взор» художника

Виктор Кандинский гениально описал синдром психического автоматизма. А что если его кузен Василий Кандинский сделал то же самое, но изобразительными средствами? Это захотелось выяснить после чтения книги «Модернизм. Анализ и критика основных направлений» (Москва, 1980 г.), где часто говорится о психических отклонениях у многих художников, близких по творчеству к Кандинскому.

Так, австриец Альфред Кубин, входивший в объединение «Синий всадник», основанное Кандинским и Марком, «рос болезненным мальчиком... Страхи, галлюцинации, сознание своей неполноценности, мучившие его с ранних лет, вели Кубина к отрешенности от жизни, пессимистическому мистицизму» . Его соотечественник Оскар Кокошка «воплощал впечатления увиденного в больших полотнах, написанных в широкой нервной манере». Экспрессионист немец Отто Дикс, «изображая безумие... отчасти и сам становился безумным». О супрематисте Казимире Малевиче писалось, что его мировоззрение не лишено интереса для психиатра и социолога, но «принимать всерьез его возбужденные галлюцинации было бы смешно». Оставим пока на совести авторов этих строк А. Тихомирова и Л. Рейнгардт столь тяжкие обвинения: в духе тех застойных лет любое инакомыслие или иной взгляд на искусство и творчество художника, писателя объявлялось сумасшествием.

Французский поэт и психиатр Андре Бретон, ставший признанным вождем теоретиков сюрреализма, провозглашал принцип «чистого психологического автоматизма»1, с помощью которого — словами, рисунком или любым другим способом — делается попытка выразить действительное движение мысли. Это запись мышления, которое совершается вне всякого контроля со стороны разума и по ту сторону каких-либо эстетических или моральных соображений».

Бретон явно эпатирует, дразнит почтенную публику. Основатель так называемой метафизической живописи итальянец Джоджо де Кирико тоже бравировал подобными откровениями: «Для того чтобы произведение искусства было бессмертным, необходимо, чтобы оно вышло за пределы человеческого, туда, где отсутствуют здравый смысл и логика. Таким образом оно приближается к сну и детской мечтательности...»

Отталкиваясь от подобных высказываний, искусствовед Т. Каптерева пишет, что фрейдистский принцип «свободных ассоциаций», утверждающий взаимозависимость бессвязных, приходящих в голову душевнобольного мыслей, способствовал формированию основного приема сюрреализма — сближения изображений и образов, совершенно чуждых друг другу, в чуждой им ситуации, создавая впечатление гнетущей противоестественности.

Подобных цитат в книге «Модернизм...» много. Почитаешь их, и создается впечатление, что чуть ли не все модернисты — люди с явными сдвигами в психике. Однако это не совсем так, а точнее — совсем не так. В то же время психиатры говорят, что и люди с психическими отклонениями могут быть талантливыми в своей сфере творчества, а последователи итальянского юриста и психиатра Ломброзо считают, что гениальность и помешательство имеют общие генетические корни: и то и другое всего лишь отклонение от нормы: со знаком минус — дегенерация, со знаком плюс — прогенерация, то есть одаренность, талантливость, гениальность. Это мнение считается глубоко ошибочным, антинаучным, как и то, что для полного раскрытия творческих возможностей необходимы какие-то психические встряски, эмоциональные толчки и особое стечение обстоятельств, способствующих резкому взлету творчества.

В книге «Жизнь и творчество выдающегося русского психиатра В. X. Кандинского» JI. Рохлин опровергает предположение о психическом расстройстве у его кузена Василия Васильевича. Полностью соглашаясь с этим мнением, попытаюсь более подробно обосновать его, для чего следует рассказать о родителях, жизни и творчестве художника. Это потребуется нам не только для доказательства ложности наветов на В.В. Кандинского, но и для показа духовных истоков его творчества, глубоких сибирских, восточных корней его взглядов, мировоззрения, оплодотворенных влиянием России и Западной Европы.

Отец художника Василий Сильвестрович Кандинский, селенгинский первой гильдии купец, переехал в Москву в начале 1860-х годов, видимо, но примеру и вызову своего дяди Николая Хрисанфовича, в ту пору уже слепого, парализованного, но с вполне ясной головой и трезвым благородным разумом.

Василий Сильвестрович ничем не походил на своего полуразбойного деда Хрисанфа Петровича. Типичный интеллигент середины прошлого века: высокий лоб, небольшие щеголеватые усы и бородка, маленькие «добролюбовские» очки. В его облике чудится даже нечто чеховское. Не знаю, где учился он, но, по свидетельству художника, отец получил образование в Москве. «Его глубокочеловеческая душа, — писал В.В. Кандинский о нем, — сумела понять «московский дух», что с такой живостью выражается в каждой мелочи... Он стремился с самого начала развивать во мне самостоятельность... Многие долгие годы он — несмотря на свои скорее скромные средства — чрезвычайно щедро поддерживал меня материально. При моих переходах с одного пути на другой он говорил со мной как старший друг и в самых важных обстоятельствах не употреблял ни тени насилия надо мной. Принципом его воспитания было полное доверие и дружеское ко мне отношение. Он знает, как полон я благодарности к нему».

Нравственный облик отца в этих строках весьма привлекателен. Ясно, почему именно такой деликатный, благородный человек от лица забайкальских купцов вместе с Ф.Н. Сабашниковым вел переговоры с Герценом в Лондоне и оказывал моральную и материальную помощь в распространении «Колокола» и «Полярной звезды».

Между прочим, художник писал, что предки отца были сосланы в Нерчинск «но политическим причинам из Западной Сибири». Это свидетельство расходится с версией Е. Петряева. Не решаюсь навязывать своего мнения, но мне кажется, могло быть так: родители или деды Петра Кандинского были сосланы «по политическим причинам», а он сам и его сын Хрисанф совершили там уголовные преступления. Эта семейная тайна тщательно скрывалась потомками. Выше уже писалось о том, что К. X. Лушникова, урожденная Кандинская, вроде бы нарушила завещание мужа и вскрыла сундук, где вместе с декабристскими бумагами были свидетельства об ограблении церкви в Якутске ее прадедом, которые она изъяла перед своей смертью. Однако точно утверждать это невозможно — сия тайна велика есть.

Василий Сильвестрович очень любил живопись и в юности занимался рисованием, а когда появился (в 1866 году) и стал подрастать сын, часто рисовал ему. «В нем несомненно бьется жилка художника, — писал В.В. Кандинский. — Я и сейчас помню его деликатную, нежную и выразительную линию, которая так похожа на его изящную фигуру и удивительно красивые руки».

Когда у сына пробудилась любовь к живописи, отец пригласил учителя рисования. Художник вспоминал, что «рисование и несколько позже живопись вырывали меня из условий действительности, т. е. ставили меня вне времени и пространства и приводили к самозабвенью». И тут мальчик познал «мучительно-радостные часы внутреннего напряжения; часы внутренних сотрясений, неясного стремления...».

Мать Лидия Ивановна Тихеева была очень красивой, представительной женщиной, имевшей помимо русской и немецкую кровь. Сын очень любил и гордился ею: «Моя мать — москвичка, соединяющая в себе все свойства, составляющие в моих глазах всю сущность самой Москвы; выдающаяся внешняя, глубоко серьезная и строгая красота, родовитая простота, неисчерпаемая энергия, оригинально сплетенное из нервности и величественного спокойствия и самообладания, соединение традиционности и истинной свободы».

В 1871 году отец по настоянию врачей уехал на юг и поселился в Одессе, где будущий художник прожил с пяти до восемнадцати лет, но почти ежегодно ездил в Москву. Родители рано разошлись, и большое, неизгладимое влияние на воспитание мальчика оказала старшая сестра матери Елизавета Ивановна Тихеева. «Ей я обязан, — вспоминал художник, — зарождением моей любви к музыке, сказке, позже к русской литературе и к глубокой сущности русского народа».

Тетя вовсе не походила на мать, выглядела, как кондовая сибирячка — широколица, скуласта, невысока ростом, и отличалась на редкость добрым, душевным характером. Елизавета Ивановна стала для будущего художника своего рода Ариной Родионовной, но помимо исполнения сказок, песен, которые она знала в изобилии, тетя учила маленького Васю и рисовать.

Однако после окончания гимназии в Одессе, где он занимался музыкой и живописью, 19-летний юноша не решился стать художником и поступил на юридический факультет Московского университета, где он особенно полюбил «высокоодаренного ученого и одного из редчайших людей» профессора А.И. Чупрова. Александр Иванович, между прочим, был весьма близок к семье Сабашниковых. И братья-издатели выпустили в 1908—1918 годах шесть книг Чупрова «История политической экономии», два издания «Курса политической экономии», «Речи и статьи» с приложением воспоминаний А. Кони о нем.

В университетские годы в свободное время Кандинский часто ходил на этюды, запечатлев множество церквей, тщательно копируя не только их форму, но и цвет. Многие из них давно снесены, но об их облике можно судить по старым фотографиям и этюдам Кандинского. Меня, например, просто поражает изображение церкви в Путинках, той самой, которую сейчас реставрирует Театр имени Ленинского комсомола. Детально прописана каждая маковка, каждый крест.

В 1889 году, после окончания третьего курса он из-за плохого состояния здоровья оставляет университет. Кто-то советует ему поехать на север. Кандинский на средства Московского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии поехал в Вологодскую область изучать бытовое право русских и остатки языческой религии у коми-зырян. Проплыв на пароходе от Вологды до Северной Двины, он поднялся на лодках по реке Вычегде до Усть-Сысольска (ныне Сыктывкар), а затем множество верст проехал в тарантасе наедине с ямщиками по территории нынешней Коми АССР.

Какое здоровье, выносливость надо было иметь, чтобы выдержать тяготы такого дальнего пути в глубины Севера! Так что вряд ли из-за плохого здоровья прервал учебу в университете Василий Кандинский. Какие-то неизвестные нам метания, сомнения в избранном пути направили его в дорогу.

О эти русские интеллигенты! Живут тихо, мирно, учатся, работают, а потом вдруг ни с того ни с сего один отправляется в кругосветное путешествие на фрегате «Паллада», другой — в гигантское, «затяжное, как болезнь» путешествие через всю Сибирь на Сахалин! А вот Кандинский решил вылечиться холодным воздухом тундры.

В пути бесконечные глухие леса, холмы, болота, деревни, в которых «население... было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами». Облик коми-зырян, их большие двухэтажные резные дома произвели огромнейшее впечатление на столичного студента. «В этих-то необыкновенных избах, — вспоминал он, — я и повстречался впервые с тем чудом, которое стало впоследствии одним из элементов моих работ. Тут я выучился не глядеть на картину со стороны, а самому вращаться в картине, в ней жить... Живопись обступила меня, и я вошел в нее».

Во время экспедиции Кандинский впервые применил свои способности к рисованию для сбора материалов. В «Трудах этнографического отдела Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии» опубликован его отчет о поездке, а также статья «О наказаниях по решению волостных судов Московской области», после чего он стал действительным членом Общества.

Осенью того же 1889 года Василий выехал в Петербург, видимо, по вызову на похороны своего кузена Виктора Хрисанфовича. Пишу «видимо», так как точных сведений об этом у меня нет. Находясь в столице, он впервые посетил «Эрмитаж», где полотна Рембрандта открыли перед ним «совершенно новые возможности, сверхчеловеческую силу краски самой по себе, а также — с особой яркостью — повышение этой силы при помощи сопоставления, т. е. по принципу противоположения».

Окончив Московский университет, В. Кандинский стал инструктором по заработной плате, затем лектором. Но это не удовлетворяло его интересов. В конце концов он оказался художественным директором отличной типографии Ивана Николаевича Кушнерева на Пименовской улице, дом 18. Вступил в тесные контакты с художниками, чьи картины печатались здесь. Тонко различая оттенки красок, он стремился как можно точнее передавать истинный цвет гравюр и картин.

Однажды Кандинский сделал удивительное для себя открытие: слушая вагнеровского «Лоэнгрина», вдруг мысленно увидел цветное изображение мелодий. Взаимосвязь музыки и живописи потрясла его. Сочетание высоких и низких звуков порождало цветовую энергию различной интенсивности со всевозможными оттенками, тонами и полутонами. Контрасты мелодий и ритмов порождали почти физически ощущаемую игру красок.

Сравнение цветовой гаммы со звуками, стремление найти между ними общее, в частности совпадение семи нотных знаков и семи цветов радуги, — проблема чрезвычайно интересная. Ею увлекались Гёте, Рунге, Делоне, а у нас в России — Скрябин.

Кандинский знал о его таблице эквивалентов музыкальных и цветовых тонов, но по-своему толковал соотношение звуков и красок. Желтый цвет, граничащий в его восприятии с назойливостью и безумием, вызывал в нем высокое звучание трубы. По его мнению, желтизна выражала остроту и потому геометрически выглядела в его восприятии в виде треугольника.

Красный цвет олицетворял «движение внутри себя» — цвет внутреннего кипения. Геометрически связан с квадратом, а музыкально — со звуками фанфар, барабана, виолончели...

Синий цвет — полное противоположение желтому, «обладает двумя движениями: от зрителя и центростремительным». Музыкальный эквивалент — высокий звук флейты.

Отдельно от трех основных цветов и их производных, смешанных, стоят белый и черный. Белый цвет — скрытая возможность рождения любого цвета, а черный — смерть всякого другого цвета. Короче, белое — символ рождения, черное — смерти, красное — мужества.

Линии также символичны. Горизонталь пассивна, женственна, вертикаль — активна, мужественна и выражает движение, восхождение ввысь.

Но все это сформировалось у Кандинского гораздо позже, когда он познакомился с западноевропейской живописью и стал учиться в Мюнхене. А первое знакомство с импрессионистами произошло на выставке 1896 года в Москве. До этого он находился в полной власти реалистической живописи — любил полотна Репина, Поленова, Левитана, других русских художников, копировал их.

Особенно поразил его «Стог сена» Клода Моне, который был настолько размыт, неотчетлив, что без каталога трудно догадаться об изображенном. «Эта неясность была мне неприятна... Смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет, неизгладимо врезывается в память... Но что мне стало совершенно ясно — это не подозревавшаяся мною прежде, скрытая от меня дотоле, превзошедшая все мои смелые мечты сила палитры. Живопись открывала сказочные силы и прелесть».

Все это — и поездка на Север, и Эрмитаж, и «Лоэнгрин», и импрессионисты — круто повернуло жизненный путь, и в 1896 году 30-летний Кандинский решил посвятить себя живописи. Поехав вместе с женой Анной Филипповной Чемякиной в Мюнхен, он стал учиться у словенского художника-педагога Антона Ашбе. В его школе было много немцев, австрийцев, французов и немало русских — братья Владимир и Давид Бурлюки, Игорь Грабарь, Дмитрий Кардовский, Марианна Веревкина, Алексей Явленский.

Проза учебы принесла Кандинскому одни страдания. Обычное рисование с натуры, точное копирование предметов и обнаженных натур тяготили его, ведь он грезил идеями и мечтами, которые трудно выразить не то что красками, но и словами. Он вспоминал позже, что жил в непрерывной борьбе с собой и копировал натуры, буквально насилуя себя. С мучительным отвращением занялся анатомией, срисовывал, препарировал трупы. Но странно, в конце концов вдруг почувствовал красоту, совершенство человеческих форм. Посещая Пинакотеку, он увидел, что «ни один из великих мастеров не исчерпал всей глубины красоты и разумности природной лепки: природа оставалась непобедимой».

«В ту пору я работал особенно много, часто до глубокой ночи, пока не овладевала мною усталость до физической тошноты... писал особенно упорно пейзажи, волновавшие меня, как неприятель перед сражением». Однако полотна Кандинского вызывали у коллег лишь изумленное любопытство. Он прослыл колористом, что очень раздражало его. Правда, он сам признавался, что в области красок чувствовал себя гораздо больше «дома», нежели в рисунке. Провалившись на академическом экзамене по рисунку, он направился к «первому немецкому рисовальщику» Ф. Штуку, который посоветовал ему, как работать над рисунком.

В 1900 году Кандинский пишет несколько полотен, среди которых выделяется «Портрет Марии Хрущовой». Они написаны в строго классическом духе и стиле. Но именно поэтому, несмотря на их успех, автор испытал «горькое разочарование, болезненные сомнения в собственных силах, сомнения в особенности найти свои средства выражения...».

Дело дошло до того, что ему стало казаться, что личность его раздваивается и трудновыразимое «я» угнетает, насмехается над ним. В то время он казался себе «обезьяной, запутавшейся в сети». Ища спасения в работе, он выискивает новые формы наложения красок, исследует различные изобразительные средства с чисто технической стороны — пробует новые способы грунтовки холста с использованием гипса, казеина, яиц, создает клеевые краски, растворители.

Исследования полотен Кандинского, проведенные в 1981 году в Государственной Третьяковской галерее с помощью рентгеновских снимков, открыли глубокое своеобразие творчества художника и в грунтовке, способах наложения красок. Выяснилось, что для небольших полотен он использовал холсты не фабричной, а ручной грунтовки, причем белый грунт налагался тонким слоем, не перекрывая зерно холста, за счет чего возникает сильная игра света и тени при фактуропостроении. Красочный слой содержит большое количество свинцовых белил. Кое-где отмечается отчетливое свечение лакового покрытия, а на других полотнах люминесцируют красящие пигменты.

Исследования полотен Кандинского только начинаются, пишет М. Виктурина, но и первые данные «дают основание утверждать: Кандинский никогда не был тем анархистом в живописи, каким иногда хотел казаться и каким изображали его в недавнем прошлом».

В 1901 году Кандинский основал группу художников «Фаланга», став преподавателем и президентом ее. Учеба проводилась необычно. Занятия в классе чередовались с экскурсиями в картинные галереи, а обсуждения впечатлений проходили на лоне природы, причем Кандинский собирал учеников свистком.

Внешне все хорошо — картины демонстрируются на выставках, закупаются музеями, частными лицами, основана своя школа. Но ни столь раннее признание, ни уважение коллег и учеников не удовлетворяют его. В 1904 году он распускает «Фалангу», разводится с женой Анной Чемякиной и начинает более глубокое знакомство с искусством Западной Европы.

Вместе со своей ученицей Габриеле Мюнтер был в Италии, Франции, Польше, Голландии, с декабря 1904 года по апрель 1905-го жил в Тунисе, затем в Рапалло (Италия), потом почти год в Париже, где удостоился медали, а в 1906 году — «Гран-при» за картины, выставленные в Осеннем салоне и салоне Независимых.

Трудно припомнить в истории живописи более быстрое признание какого-либо другого художника, чем Кандинский, который лишь десять лет назад всерьез взялся за кисть. Его картины демонстрировались почти во всех европейских столицах — Берлине, Париже, Риме, Петербурге, Варшаве, а кроме того в Дюссельдорфе, Дрездене, Гамбурге, Висбадене, Кракове, Одессе, Москве, Праге, Будапеште. Но это совсем не тот Кандинский, с которым мы были «знакомы» еще несколько лет назад. В те годы он работал в обычной манере — «как все». Писал маслом, акварелью, темперой вполне реалистические полотна.

Однако именно тогда он исподволь готовился к «прыжку в абстракцию». Тут сказались и собственные муки творчества, поиск своего «я», и увлечение соотношением музыки и живописи, теософией Е. Блаватской и Р. Штейнера. Последний, в частности, уделял внимание помимо религиозных проблем и психологии цвета. Большое внимание на творчество Кандинского оказал и кризис в естествознании. Разложение атома, признавался художник, было для него подобно внезапному разрушению всего мира.

Подействовала на него и общая атмосфера реакции в России после разгрома первой русской революции. Кандинский не порывал связей с родиной, часто приезжал сюда, и упаднические настроения, охватившие русскую интеллигенцию, затронули и его. Эстетические взгляды художника формировались вдали от родины. В России зарождались различные партии и группировки, интеллигенция мучительно искала выхода из духовного тупика, в которое зашло общество.

Не все выбирали правильные пути, до хрипоты спорили о судьбах родины, расшибали лбы о косяки тюремных дверей, оказывались в каторжных норах и в ссылке. Вера Попова-Лушникова уехала за мужем в Сибирь. Мария Христофоровна Кандинская, будущая Земляницына, училась с Н.К. Крупской. Близкие родственники — братья Сабашниковы основали издательство, сыгравшее огромную роль в развитии науки и культуры России. Другая кузина художника Кандинского — М.И. Водовозова организовала первое марксистское издательство.

Шелестят, колышутся под ветром истории ветви огромного древа Кандинских, в целом здоровые, сильные и гнущиеся только для того, чтобы не сломаться, изо всех сил стремясь к свету, солнцу, истинному прогрессу. И поначалу мне казалось, что тот ветер истории как бы надломил, искривил мировоззрение художника Кандинского, раз он пошел таким странным путем, как абстракционизм. Но лишь потом догадался, поймал себя на том, что я совершаю подмену: одно дело наука, и совсем другое — искусство. Да, они отражают, объясняют окружающий нас мир, но методы и способы у них разные. Как можно судить о научных взглядах, воззрениях Василия Кандинского, если книг, трудов о нем на русском языке почти нет, а его собственные работы тоже не изданы. И мне, к сожалению, неизвестно, как он отнесся к взглядам своего кузена психиатра, изложенным в «Современном монизме», знакомился ли он хотя бы с некоторыми книгами, вышедшими в издательстве Водовозовой.

В те годы, когда художник мучительно искал в живописи формы и способы выражения своих ощущений, на него могли очень подействовать заявления эмпириокритиков о субъективности восприятия мира, данного нам в ощущениях, которые настолько субъективны, что становятся не мостом к познанию действительности, а непреодолимым барьером на пути постижения объективного мира. А раз так, то каждому из нас, а художнику тем более, надо создавать собственную реальность, свой сугубо индивидуальный мир.

При анализе жизни и творчества Кандинского авторы впадали либо в жесткое догматическое осуждение, либо в явную апологетику и восторги. Подобные крайности мешали спокойному объективному анализу как теоретических взглядов Кандинского, так и его творчества. Так, объясняя его «прыжок в абстракцию», некоторые искусствоведы сводят все к случаю, о котором рассказывал сам художник. Вернувшись домой с этюдов, он вдруг увидел в сумерках «неописуемо-прекрасную, пропитанную внутренним горением картину». Быстро приблизившись к ней, он убедился, что это его собственное полотно, стоящее на боку. При дневном свете это впечатление удавалось лишь наполовину, так как четко видимые детали разрушали очарование размытости и сияния красок. В тот день ему стало ясно, что предметность вредна его картинам.

Между прочим, Левитан тоже, по свидетельству Чехова, перевертывал картины, чтобы отучить от них свое критическое око. Гоголь говорил о картинах, которые так долго висят на стене, что мы перестаем всматриваться в них. Комментируя эти строки, В. Шкловский советовал переворачивать картины: «Искусству бывает полезно время от времени постоять на голове. Так мы освежаем наше восприятие... Искусство предполагает разновидение мира. Не надо бояться, что мир будет разновоспринимаем. Мир, конечно, один. Но нас-то много».

Что касается того случая с картиной на боку, то, на мой взгляд, объяснять им «прыжок в абстракцию» так же несерьезно, как выдавать за причину кровавых событий в Фергане ссору на базаре из-за рассыпанной клубники. И то и другое — лишь повод, последняя искра, воспламенившая гремучую смесь. Ведь не один Кандинский «сдвинулся» в абстракцию. Десятки, сотни художников, причем в разных странах и почти одновременно ударились в экспрессионизм, абстракцию, кубизм, а позднее в сюрреализм, поп-арт, гиперреализм...

Не сигнал ли свыше свихнул их? «Вдруг кто-то там, — показал один товарищ куда-то вверх, а разговор происходил на выставке «Москва — Париж», — ставит над нами свои опыты, а теперь с улыбкой и любопытством следит, что из этого вышло». Резон вроде бы в том есть: с чего это вдруг реализм перестал удовлетворять многих художников, и они начали какие-то немыслимые, нелепые опыты?

Однако сам Кандинский 4 августа 1920 года, выступая по докладу И.Н. Розанова в секции монументального искусства Инхука (Института художественной культуры) в Москве, заявил, что «все искусства идут ко все большей отвлеченности». Пояснять это особенно не стоит, однако я скажу лишь то, что действительно этот процесс шел всегда, идет и сейчас. Не потому ли даже такое массовое искусство, как кинематограф, зачастую становится трудным для понимания, ведь далеко не всем доступны фильмы Феллини, Бергмана, Тарковского.

Одной из причин зарождения модернизма является борьба с застоем в искусстве, считает кое-кто из искусствоведов, мол, модернистские течения возникли как вызов устоявшимся общественным вкусам, как анархический, псевдореволюционный протест. Близкий Кандинскому по взглядам и творчеству П. Клее давал несколько другое объяснение: чем ужаснее мир, тем абстрактнее искусство, тогда как счастливый мир рождает обычное, традиционное искусство.

Вероятно, доля истины есть во всех этих и подобных высказываниях.

Придя к выводу о вреде предметности, Кандинский начинает искать, чем заменить предмет. Этот вопрос мучил его на протяжении многих лет «упорной работы, многочисленных осторожных подходов, все новых бессознательных, полусознательных и все более ясных и желанных переживаний, при развивающейся способности внутренне переживать художественные образы в их все более и более чистой, отвлеченной форме...».

Возникали эти формы у него не путем логики, а «путем чувства». «Иногда они долго и упорно не давались, и мне приходилось терпеливо, а нередко и со страхом в душе дожидаться, пока они созреют во мне. Эти внутренние созревания не поддаются наблюдению... Я думаю, что этот душевный процесс оплодотворения, созревания плода, потуг и рождения вполне соответствует процессу зарождения и рождения человека. Быть может, так же рождаются и миры».

В то время Кандинский работал неистово, «с лихорадочно бьющимся сердцем, с давлением в груди (а отсюда и с болью в ребрах), с напряжением всего тела». Но с годами он понял, что это «не дает безукоризненных результатов: за таким подъемом, во время которого чувство самоконтроля и самокритики минутами даже вовсе исчезает, следует неминуемо скорое падение». Таких вспышек хватало лишь для создания эскизов или небольших вещей, которые он называл импровизациями.

В 1908—1909 годах он приобрел дом в небольшом селении Мурнау в Баварских Альпах, в пятидесяти километрах от Мюнхена. И тут стал писать пейзажи, на которых объекты все более и более теряли свои очертания. Вскоре «блуждание с этюдником в руках, с чувством охотника в сердце» сменилось поисками в области композиции. Само это слово звучало для него как молитва, вызывая «внутреннюю вибрацию». «В неясных мечтах неуловимыми обрывками рисовалось передо мною, — писал Кандинский, — что-то неопределенное, временами пугавшее меня своей смелостью».

Процитировав слова одного художника о том, что в его работе на один взгляд на холст приходится полвзгляда на палитру и десять взглядов на натуру, Кандинский признался, что его пропорция: десять взглядов на холст, один на палитру и полвзгляда на натуру.

Кандинского считают одним из основоположников абстракционизма, не только как автора первых абстрактных полотен, но и как руководителя творческого объединения «Синий всадник», которое он основал в Мюнхене в 1911 году вместе с художником Ф. Марком. В названии объединения нашла отражение любовь Кандинского и Марка к синему цвету и животным. Первый много рисовал лошадей, всадников, русские тройки. А Марк — автор полотен, которые говорят сами за себя: «Три красные лошади», «Башня синих лошадей», «Судьба животных». Среди эскизов его есть синие лошади на красном фоне. Не отсюда ли название пьесы М. Шатрова «Синие кони на красной траве»?

«Синий всадник» бойкой рысью помчал «фургон», в котором оказалась большая группа художников разных стран — Кампендонк, Кокошка, Кубин, Клее, Макке, Руссо, Фейнингер, Шёнберг, а также выходцы из России, старые друзья Кандинского по школе Ашбе — братья Бурлюки, М. Веревкина, А. Явленский.

28

В 1913 году Кандинский написал стихотворение «Видеть», которое впоследствии взял эпиграфом к своей книге, изданной в Москве.

Синее, Синее поднималось, поднималось и падало.
Острое, Тонкое свистело и втыкалось, но не протыкало.
Во всех углах загремело.
Густо-коричневое повисло будто на все времена.
      Будто. Будто.
  Шире расставь руки.
      Шире. Шире.
И лицо твое прикрой красным платком.
И может быть оно еще вовсе не сдвинулось:
            сдвинулся только ты сам.
Белый скачок за белым скачком.
И за этим белым скачком опять белый скачок.
И в этом белом скачке белый скачок. В каждом
          белом скачке белый скачок.
Вот это-то и плохо, что ты не видишь мутное:
            в мутном-то оно и сидит.
Отсюда все и начинается............................................
..................................... Треснуло....................................

Прочитав эти строки, кто-то скажет: вот уж поистине, все сдвинулось!

Мне лично эти стихи совершенно искренне нравятся. Говорю это, положа руку на сердце. Они так напоминают бормотание Вани Свитича, прекрасного целиноградского художника, с которым мы работали в «Молодом целиннике». И ей-ей, однажды, когда он сидел за мольбертом, я слышал нечто подобное: «Плохо, что ты не видишь мутное: в мутном-то оно и сидит». Может, он цитировал эти строки? Не знаю. Но мне очень приятно вспомнить о тех днях. Ныне Иван Свитич уже давно член Союза художников, его картины украшают выставочные залы Целинограда, Алма-Аты, других городов Казахстана.

Однако вскоре поиски красок и «трубных звуков» были заглушены выстрелами и взрывами первой мировой войны. Скачка «Синего всадника» в нечто таинственное, «скрытое за пеленой видимости» была прервана осколками шрапнели, дымом пожарищ империалистической бойни. Многих художников мобилизовали, Макке и Марк погибли на фронте. Кандинский не мог оставаться в Германии, воюющей с Россией, и в декабре 1914 года вернулся на родину.

Так закончился большой, если не сказать главный, этап жизни и творчества Кандинского, во время которого, по утверждению искусствоведов, он достиг пика своего взлета — создал произведения, принесшие ему мировую славу. Не могу ни согласиться, ни оспорить этого. Можно ли разделять и сопоставлять периоды творческой жизни таким образом? Ведь позади лишь примерно треть сознательной жизни художника, а впереди — тридцать лет, ровно вдвое больше.

Война круто изменила его личную и творческую жизнь. Уехав из Германии, он поневоле расстался со своей ученицей, верным другом, глубоким ценителем его таланта Габриелой Мюнтер, которой мы обязаны тем, что она сохранила для нас десятки чрезвычайно интересных, так называемых переходных полотен Кандинского — с явными следами реализма и не менее явными признаками абстракции. Лично мне они особенно нравятся — производят наибольшее впечатление.

Возвращение на родину русских из Европы после начала военных действий ярко описано в целом ряде мемуаров, например у Мариэтты Шагинян, М.В. Сабашникова и других. Кандинскому пришлось добираться горными дорогами через Швейцарию, Балканы. В Москве он поселяется в районе Зубовской площади, в Долгом переулке, ныне улица Бурденко, дом 8/1, недалеко от Плющихи, за которой в 7-м Ростовском переулке жил и умер М. Бестужев.

В декабре 1915 года выезжает в Стокгольм, принимает участие в организации своей персональной выставки. Сюда же приезжает Г. Мюнтер, которая помогает ему в этом, а также выставляет свои картины. После проведения выставки в марте 1916 года он навсегда расстается с Габриелой.

4 декабря 1916 года Василий Васильевич в скромном кругу самых близких друзей отмечает свое пятидесятилетие. Положение на фронтах критическое, начались перебои со снабжением, революционная обстановка назревает не по дням, а по часам. А он фактически один. Но жизнь не прошла. Кто-то познакомил его с молодой красивой девушкой Ниной, дочерью капитана Н.А. Андреевского, погибшего вместе с известным героем обороны Порт-Артура генералом Р.И. Кондратенко. Говорили даже, будто or разрыва одного снаряда.

И где-то там же, на той же войне, погиб его близкий родственник, тоже художник и даже тезка — Василий Степанович Кандинский. Об этом я узнал из книги Л. Рохлина о психиатре В. X. Кандинском. К сожалению, я не уточнил воинское звание и место гибели Василия Степановича, хотя сделать это вполне можно по «Алфавитному списку» погибших, умерших от ран или пропавших без вести во время русско-японской войны. Удивительно, но в прошлом веке издавались подобные книги о всех войнах, начиная с Отечественной войны 1812 года, войн на Кавказе, в Средней Азии, русско-турецких кампаний, Крымской войны. Какое уважение к памяти погибших!

Брак с Ниной Николаевной оказался счастливым. К концу 1917 года у них родился сын Всеволод — Лодя, принесший столько радости и счастья Василию Васильевичу. Февральскую, а затем Октябрьскую революцию Кандинский встретил с большими надеждами и воодушевлением. Как художник он переживает второе рождение, так как совершенно неожиданно для многих создает наряду с абстрактными полотнами целую серию работ, среди которых особенно выделяются миниатюры на стекле маслом и тушью — «Амазонка», «Дама в золотом платье», «Мадонна с Христом», «Корабль», «Всадник в розовом», «Амазонка в горах». Они очень напоминают лубочные картины, которые любил и с удовольствием собирал.

В 1918 году Кандинский издает интереснейшую автобиографическую книгу «Ступени» (на западе она известна как «Взгляд в прошлое»), где воспроизведено 25 репродукций с картин 1902—1917 годов и четыре виньетки. Эта своеобразная творческая исповедь написана удивительно искренне, ярким, образным языком. Стиль и манера письма вызывают полное доверие и симпатию.

Несмотря на множество кровей — русскую, бурятскую, тунгусскую, немецкую (но монгольской, как часто пишут о Кандинском, у него не было), в этой книге предстает истинно русский человек, бесконечно влюбленный в древнюю столицу России. Вот как он описывает в «Ступенях» закат солнца.

«Солнце уже низко и достигло той своей высшей силы, к которой оно стремилось весь день, которой оно весь день ожидало. Не долго продолжается эта картина: еще несколько минут и солнечный свет становится красноватым от напряжения, все краснее, сначала холодного красного тона, а потом все теплее. Солнце плавит всю Москву в один кусок, звучащий, как туба, сильной рукой потрясающий всю душу. (Какая игра слов: туба — музыкальный инструмент, но тут возникает и образ тюбика, из которого выдавливается краска!) Нет, не это красноватое единство — лучший московский час. Он только последний аккорд симфонии, развивающей в каждом тоне высшую жизнь, заставляющей звучать всю Москву подобно фортиссимо огромного оркестра. Розовые, лиловые, белые, синие, голубые, фисташковые, пламенно-красные дома, церкви — всякая из них, как отдельная песнь, — бешено зеленая трава, низко гудящие деревья, или на тысячу ладов поющий снег, или allegretto голых веток и сучьев, красное, жесткое, непоколебимое, молчаливое кольцо кремлевской стены, а над нею, все превышая собою, подобная торжествующему крику забывшего весь мир аллилуйя, белая, длинная, стройно-серьезная черта Ивана Великого. И на его длинной, в вечной тоске по небу напряженной, вытянутой шее — золотая глава купола, являющая собою, среди других золотых, серебряных, пестрых звезд обступивших ее куполов, Солнце Москвы.

Написать этот час казалось мне в юности самым невозможным и самым высоким счастьем художника».

Неплохо, не правда ли? Своего рода литературная антитеза музыкальной картине Мусоргского «Рассвет над Москвой-рекой»: там утро, а тут — вечер. А может, не антитеза, а прелюдия? Зайдет солнце, угаснет небо, вспыхнет мозаика звезд, и через несколько часов заалеет новая заря, забрезжит рассвет, разливаясь над Москвой мелодией Мусоргского!

Изобразить этот час на полотнах Кандинский пытался с юности до последних лет жизни. Даже вдали от России — и в окрестностях Мюнхена, и в Альпах, и в Тунисе, и в Скандинавии в нем «звучал предвечерний московский час».

«Москва: двойственность, сложность, высшая степень подвижности, столкновение и путаница отдельных элементов внешности, в последнем следствии представляющей собою беспримерно своеобразный единый облик, те же свойства во внутренней жизни, спутывающие чуждого наблюдателя (отсюда и многообразные, противоречивые отзывы иностранцев о Москве), но все же в последнем следствии — жизни, такой же своеобразно — единой. Эту внешнюю и внутреннюю Москву я считаю исходной точкой моих исканий. Она — мой живописный камертон».

Первые после возвращения в Россию изображения Москвы у Кандинского сугубо реалистические. Еще в 1916 году он создает небольшие полотна «Москва. Зубовская площадь» и «Зимний день. Смоленский бульвар». Судя по всему, они написаны с балкона или крыши высокого дома у Зубовской площади, где он жил. Затем следует более отвлеченное изображение — «Москва. Красная площадь». Очертания, неясные силуэты древней столицы улавливаются в полотнах 1917 года «Синий гребень», «Смутное», а также в «Белом овале» и «Музыкальной увертюре. Фиолетовый клин», написанных в 1919 году.

«Художник, который является творцом, — писал Кандинский, — уже не усматривает своей цели в подражании (хотя и художественном) природным явлениям, хочет и должен найти выражение своему внутреннему миру. С завистью смотрит он, как подобная цель сегодня естественно и легко достигается наиболее нематериальным искусством — музыкой. Понятно, что он обращается к ней и пытается найти в своем искусстве те же средства. Отсюда в современной живописи проистекают поиски ритма, математической абстрактной конструкции, нынешняя оценка повторений цветового тона, манера приводить цвет в движение и т. п.».

Мы снова убеждаемся, как часто Кандинский пытается выразить сущность своих работ и творческого поиска сравнениями с музыкой. «Живопись есть грохочущее столкновение различных миров, призванных путем борьбы и среди борьбы миров между собою создать новый мир, который зовется произведением. Каждое возникает и технически так, как возникает космос — оно проходит путем катастроф, подобных хаотическому реву оркестра, выливающемуся в конце концов в симфонию, имя которой — музыка сфер. Создание произведения есть мироздание».

Основой своей эстетики Кандинский считал борьбу между человеческим духом и плоскостью, которую необходимо побеждать. Он противопоставлял спокойное созерцание жизни — «окно в мир» и активное вмешательство в жизнь — «выход на улицу через дверь».

«Абстрактная живопись, — писал он, — оставляет «кожу» природы, но не уходит от ее законов. Позвольте мне это высокое выражение — законов космических. Переживания «тайной души» всех вещей, видимых нами в микроскоп или телескоп, я называю «внутренним взором». Этот взор проходит сквозь твердую оболочку, через внешнюю «форму» к внутреннему началу вещей и позволяет нам воспринимать всеми нашими чувствами внутреннее «пульсирование» этих вещей. И подобное восприятие у художника становится зародышем его творения. Бессознательно. Так трепещет «мертвая» материя».

Переписав эту сложную цитату, устав от работы, я включил радио и вдруг — мистика! — услышал, что с помощью фотосъемки с борта искусственного спутника открыто новое месторождение нефти на реке Конда в Тюменской области, названное Средне-Кондинским. Поразил не столько очередной успех космической геологоразведки, сколько то, что открытие сделано на реке Конда, с названием которой связывается происхождение фамилии Кандинских. Невольно вспомнилось, что предки этой семьи были высланы в Забайкалье из Тобольской губернии, и именно они могли «перенести» из Западной

Сибири название Конды, текущей по территории Бурятии и впадающей в Витим.

В первые годы Советской власти имя и творчество Кандинского пользовались безусловным уважением. Неслучайно же ему удалось издать книгу «Ступени», чему способствовал А. Луначарский. Кандинский являлся членом художественной коллегии Отдела ИЗО Наркомпроса, был избран постоянным председателем закупочной комиссии при Музейном бюро Отдела ИЗО Наркомпроса. В июне 1919 года он стал заведующим московским Музеем живописной культуры. Был почетным профессором Московского университета, преподавал в Государственных свободных мастерских и во ВХУТЕМАСе.

Как председатель закупочной комиссии Василий Васильевич много ездил по стране и принял непосредственное участие в создании двадцати двух музеев России, а в десятках других значительно пополнил фонды. Только в 1919 году Вятский областной художественный музей получил 49 картин, 54 рисунка, две скульптуры, более тысячи гравюр и репродукций, 286 книг по искусству.

Приехав в Киров весной 1985 года, я сразу же поспешил в художественный музей, чтобы увидеть портрет отца декабристов Александра Федосеевича Бестужева кисти Боровиковского. Небольшое полотно (67 х 56 см) находилось в тот момент в запаснике. Когда хранительница фондов нашла портрет, он стоял в углу на полу. Я опустился на колени и, позабыв о присутствии людей, наклонился и поцеловал Александра Федосеевича в лоб. Любуясь обликом отца декабристского семейства, я невольно подумал и о том, что портрет мог оказаться здесь благодаря деятельности Кандинского. И хоть позже выяснилось, что это не так — работа Боровиковского поступила сюда в 1925 году, — я и до сих пор нахожусь под воздействием того «странного сближения».

Впрочем, так ли странно это сближение? Ведь все поиски, находки, связанные с декабристами, постоянно прорастали в новые, пусть малые, но весьма интересные и существенные открытия, свидетельствующие о неразрывной духовной связи декабристов с потомками людей, с которыми общались они на каторге и на поселении.

Узнав о том, что Василий Кандинский возглавлял закупочные дела и формирование фондов русских музеев, я невольно подумал о том, насколько объективен он был в своих действиях.

Ведь будучи теоретиком и практиком абстрактного искусства, он мог предвзято относиться к творчеству художников других направлений. Но нет, тут ему хватало широты взглядов, интеллигентности, терпимости и благородства. Более того, Кандинский не был воинствующим апологетом абстракционизма, никогда не отрицал ни корифеев прошлого, ни современных ему живописцев самых разных направлений.

Развитие искусства, считал Кандинский, «состоит во внезапных вспышках, подобных молнии, из взрывов, подобных «букету» фейерверка, разрывающемуся высоко в небе и рассыпающему вокруг себя разноцветные звезды. Эти вспышки в ослепительном свете вырывают из мрака новые перспективы, новые истины, являющиеся, однако, в основе своей не чем иным, как органическим развитием, органическим ростом прежних истин, которые не уничтожаются этими новыми истинами, а продолжают свою необходимую и творческую жизнь, как это неотъемлемо свойственно каждой истине и каждой мудрости. Оттого что вырос новый сук, ствол не может стать ненужным: им обусловливается жизнь этого сука.

Это есть разветвление исконного ствола, с которого «все началось». А разветвление, дальнейший рост и дальнейшее усложнение, представляющееся часто так безнадежно запутанным и запутывающее часто пути человека, — не что иное, как необходимые ступени к могучей кроне: части и условия, в конце концов образующие зеленое дерево».

Кандинский прямо писал, что «беспредметная живопись не есть вычеркивание всего прежнего искусства, но лишь необычайно и первостепенно важное разделение старого ствола на две главные ветви».

«Утверждения, что я хочу опрокинуть здание старого искусства, всегда действуют на меня неприятно. Сам я никогда не чувствовал в своих вещах уничтожения уже существующих форм искусства: я видел в них только внутренне логический, внешне органический неизбежный дальнейший рост искусства».

Требование внутренней жизни в произведении выросло на базисе, подобном базису нравственной оценки, утверждал художник. «Этот взгляд на искусство вырастает в то же время из чисто русской души». Размышляя о примитивных формах народного права, которое он изучал в Вологодской губернии, Кандинский писал о внутренней точности моральных поступков, которая высоко развита у русского народа.

Делясь впечатлениями от бесед в Германии перед отъездом в Россию в начале первой мировой войны, Кандинский писал: «Постепенным освобождением духа — счастьем нашего времени — я объясняю тот глубокий интерес и все чаще замечаемую «веру» в Россию, которые все больше охватывают способные к свободным восприятиям элементы в Германии... Они проявляли не только живой внутренний интерес к сущности русской жизни, но и определенную веру в «спасение с востока». Мы ясно понимали друг друга и ярко чувствовали, что мы живем в одной и той же духовной сфере... Как медленно и неуклонно стираются горы, так же медленно и неуклонно стираются границы между народами. И «человечество» уже не будет пустым звуком».

Напомню, что это — строки из «Ступеней», изданных в Москве в 1918 году, когда сразу после мировой войны началась гражданская, в которой мы сражались не только с теми же немцами, но и с внутренней контрреволюцией. Сколько же в художнике любви, уважения к русскому народу, веры в его духовное здоровье! И глубокой уверенности в будущем мире и дружбе между народами всего человечества! Кандинский еще в 1911 году писал: «Моя мечта — возможно тесное сближение искусств разных стран». И занимая высокие посты в первые годы Советской власти, Кандинский на практике стремится внедрять свои убеждения и принципы, что ярко отражается в его деятельности в Институте художественной культуры (Инхуке) и Российской академии художественных наук (РАХН).

Став инициатором создания Инхука, он разработал программу деятельности секции монументального искусства, возглавив исследования как искусства в целом, так и отдельных его видов — живописи, музыки, танца, поэзии. Для изучения психологического и духовного воздействия искусства на человека Кандинский предложил провести с помощью анкетирования большие социально-психологические исследования. Вопросы в анкетах были настолько необычны, неожиданны, что они представят интерес для нынешних ученых: «Какой цвет похож на пение канарейки?» (В других вопросах предлагалось найти цветовой аналог свисту ветра, таланту, грозе, отвращению...) «Какая геометрическая фигура похожа на мещанство?», «Похоже ли ощущение от треугольника на ощущение от лимона?»

В своих докладах на секции Кандинский обосновывал необходимость синтеза музыки, танца, живописи и «динамической цветоживописи».

Для решения столь сложных задач Кандинский предложил установить связь Инхука с Институтом психологии, Институтом физики Академии наук, организовать специальные лаборатории с фото- и кинооборудованием, мощными прожекторами с цветными стеклами, создать приборы «для измерения движения», продумать возможность графической записи движения танцовщика в пространстве и времени...

Все это легко только написать. А представьте то время — голод, холод, разруха, недостаток, а чаще отсутствие электричества. Раздались упреки в прожектерстве, утопичности задач, возникли разногласия внутри секции, и тогда Кандинский вместе с четырьмя членами секции монументального искусства покинул Инхук.

Его новаторские идеи, программа исследований, не реализованная до сих пор, начинают обретать черты реальности лишь в последнее время. А в 1921 году Кандинский попытался реализовать их, когда он стал вице-президентом РАХН, где он создал базовое физико-психологическое отделение. Нарком просвещения А. Луначарский, выступая 16 июня 1921 года, одобрил планы Академии, в основу которых легли опять-таки идеи Кандинского.

Благодаря им было создано физико-психологическое отделение Академии художественных наук, председателем президиума отделения утвердили В. Кандинского. На одном из заседаний был поставлен вопрос об организации изучения «художественного восприятия, творческого акта постижения искусств... в особой лаборатории экспериментального искусствоведения». Эти работы были подхвачены и продолжены в психо-неврологическом институте А. Сидоровым, который заявил, что «в настоящее время назрел вопрос о постановке изучения художественного восприятия в государственном масштабе».

В числе активно выступающих на заседаниях физико-психологического отделения Академии в протоколах то и дело мелькает фамилия Кандинского, сделавшего доклад «Основные элементы живописи» и выступившего позже с сообщением о работах отделения.

Однако осенью 1921 года в жизни Кандинского произошли большие перемены. Вот как пишется об этом в статье Т.М. Перцевой «В. Кандинский и ГАХН»: «Важная для молодого Советского государства задача установления культурных связей с другими странами, так же как и актуальный для Академии вопрос получения информации из-за рубежа, заставили руководство Академии на заседании 5 октября 1921 года поставить «вопрос о делегировании в Германию представителя Академии для установления связи и постоянных сношений с учреждениями и лицами художественного значения». Рассмотрев данный вопрос, президиум постановил: «Делегировать сроком на 6 месяцев члена Академии В.В. Кандинского и в качестве его секретаря сотрудницу Академии H. Н. Кандинскую».

Совсем иначе информировала об этом, вернее, дезинформировала Л. Рейнгардт в книге «Модернизм...»: «В первые годы Октябрьской революции (?) он принадлежал к той группе ультралевых художников, которые пытались захватить в свои руки художественное образование и руководство искусством. Документы, составленные им в то время, например программа Института художественной культуры, принадлежат к попыткам внести в молодую советскую культуру под видом чего-то совершенно нового идеалистические взгляды и элементы распада буржуазной культуры.

Разочарованный в неудаче своих претензий, Кандинский в конце 1921 года покинул Советскую Россию...»

Насчет попытки «захватить» образование и руководство: не знаю, кого можно было бы поставить выше Кандинского в те годы? Разве что Луначарского? И захватывать не надо было — член коллегии Наркомпроса, директор, председатель, профессор Московского университета, преподаватель ВХУТЕМАСа... Насчет идеалистических взглядов — опять же явное передергивание: Кандинский ставит вопрос об объективном изучении процессов восприятия с помощью научных исследований, опросов, тестов, лабораторий, о тесной связи с физиками, психологами, невропатологами, то есть о самом что ни на есть материалистическом анализе явлений искусства, а его обвиняют в идеализме и буржуазном распаде.

Нельзя, конечно, сказать, что у Кандинского не было врагов, недоброжелателей. Но, как ни странно, его больше критиковали не справа, а слева. Именно те самые ультралевые обвиняли его в чрезмерной деликатности, терпимости к «примитивному реализму». Так что никаких разочарований в неудаче своих претензий у него не было, во всяком случае в том смысле, в каком толковала Л. Рейнгардт

Вряд ли думала она, что когда-нибудь придет время отвечать за явную ложь, грубые натяжки и подтасовки. Я не искусствовед, но даже мне бросаются в глаза все эти пакости, не имеющие никакого отношения ни к истинному искусствоведению, ни даже к элементарной порядочности. Пишу об этом только потому, что именно такие, как она, долгие годы формировали наше общественное мнение, определяли и настраивали наши вкусы и ориентиры в искусстве, а в итоге порядком извратили, изуродовали их. Потому-то я с особой страстью и гневом ловлю за руку подобных горе-искусствоведов и мог бы привести еще немало примеров их бесстыднейшей спекуляции...

Однако не следует упрощать причины отъезда Кандинского, вот, мол, выпала возможность выехать в командировку, и он поехал. Из-за разрухи, инфляции не хватало даже высокой профессорской зарплаты на самые элементарные вещи. На снимках тех лет видно, во что одеты Василий Васильевич и Нина Николаевна. Плохое питание, отсутствие лекарств ослабили здоровье ребенка, и трехлетний Лодя умер от скоротечной дизентерии. Горе сразило мать, она долгое время не могла прийти в себя. Почти ежедневно ходила на могилку на Новодевичьем кладбище и в церковь, но ничто не могло утешить ни мать, ни пятидесятичетырехлетнего отца.

Идея мировой пролетарской революции буквально внедрялась в сознание советских людей. Вспомните, как Нагульнов изучал английский язык, чтобы быть готовым к общению, а точнее, к руководству пролетариями всех стран. И тут Василий Васильевич мог выдвинуть идею установления культурных связей с другими странами и получения информации из-за рубежа, а потом взяться за реализацию ее, как это всегда было в Инхуке, РАХНе, и других предприятий, предложенных и организованных по инициативе и при руководстве Кандинского.

И в самом деле, кому, как не Кандинскому, ехать в Германию, где у него много коллег, друзей, знакомых, где его имя помнят и уважают еще с довоенных времен?

Было, мне кажется, помимо чисто «внешних», видимых причин выезда — трудная жизнь, смерть сына, нехватка красок, холста, критика слева и справа, — и главное внутреннее обстоятельство, связанное с предчувствием Кандинским серьезных перемен духовной атмосферы и культурной жизни страны в сторону ужесточения контроля со стороны партийных и государственных органов. В поездках по стране Кандинский не мог не видеть, что люди в кожаных куртках и с маузерами на боку все чаще вмешиваются и определяют не только фонды, кадровый состав музеев, но и всю культурную жизнь страны.

Высокая интуиция подсказывала ему, что даже такие руководители, как Луначарский, в скором времени не смогут влиять на тех, кто вершит политику на местах и в центре. Людей типа Швондера и Шарикова, изображенных в «Собачьем сердце» М. Булгакова, Кандинский наверняка уже встречал и понял: ему не то что не по пути с ними и не просто трудно находить общий язык с ними, а просто физически опасно находиться возле них.

Не один Кандинский предчувствовал это. В те годы уехали из России известнейшие художники Бакст, Бенуа, Бурлюк, Добужинский, Коненков, Коровин, Л. Пастернак, отец поэта, З. Серебрякова, Шагал... А каких композиторов мы потеряли в те же годы! Александр Глазунов, Иван Вышнеградский, Игорь Стравинский, Николай Черепнин — ученик Римского-Корсакова, учитель Иосифа Шеллингера, выпускника Петербургской консерватории. Последнее имя ровно ничего не говорило мне, пока я не узнал по каталогу «Москва — Париж», что он, уехав в 1929 году в США, стал учителем композиторов с мировым именем Джорджа Гершвина, Бенни Гудмана, Гленна Миллера, которого мы знаем как автора музыки к кинофильму «Серенада Солнечной долины».

Можно также назвать множество имен русских писателей, в разное время уехавших за границу, — Бунин, Куприн, Зайцев, Замятин... Вообще не десятки, а сотни деятелей культуры покинули Россию в те годы. А мы десятилетиями улюлюкали вслед — белогвардейцы, отщепенцы, предатели, а совсем недавно, лет двадцать назад, «словарь презрения» пополнился словами «диссидент», «невозвращенец»... И все твердили, мол, незаменимых нет, не оскудеет земля русская талантами, туда им и дорога...

Больно даже от перечисления имен уехавших, не пожелавших вернуться, высланных, лишенных гражданства, не меньше, чем от мысли об арестованных, расстрелянных, сосланных в лагеря. Какой же невосполнимый урон генофонду страны был нанесен за многие годы Советской власти! Как же можно было так не ценить национальное достояние страны!

...Как только Кандинский оказался в Германии, известный немецкий архитектор В. Гропиус, возглавлявший знаменитую школу Баухауз, пригласил его в качестве преподавателя. В дословном переводе Баухауз — дом строительства. Здесь готовились архитекторы, художники по тканям и специалисты, связанные, как сейчас говорят, с дизайном. Баухауз сразу же после создания в 1919 году заявил о себе как о необычном учебном заведении, в котором было введено так называемое пропедевтическое отделение, своего рода подготовительный факультет, вводный курс. В течение одного семестра студенты развивали интуитивные способности к художественному переосмысливанию различных материалов, цвета и форм, без их связи с тем или иным курсом, предметом. И художник, теоретик живописи такого плана, как Кандинский, оказался просто незаменимым.

Помимо преподавательской деятельности Кандинский начинает наверстывать упущенное в выставочных делах. С сожалением приходится отмечать, что в России он не смог организовать ни одной своей персональной выставки ни до, ни после войны. И в 1922 году у него проходит сразу три выставки — в Берлине, Мюнхене, Стокгольме, а в 1923 году — первая в США. Это конечно же льстит самолюбию художника, способствует его самоутверждению, да и существенно поправляет материальные дела. Картины его приобретают многие музеи Европы, покупаются любителями живописи разных стран.

До конца двадцатых годов у него проходит еще шесть выставок в Германии и одна в Окленде, США.

В годы пребывания Кандинского в Веймаре, а затем в Дессау, где располагался Баухауз, программа этой школы формировалась под лозунгом «Искусство и техника — новое единство». После переезда в Дессау в 1925 году началось строительство нового здания школы силами студентов, которым засчитывалась работа на стройке как практика. Одновременно были построены коттеджи для преподавателей, где соседом Кандинского стал старый друг художник Пауль Клее.

В Дессау Баухауз становится не только учебным заведением, но и своего рода художественной колонией. Студенческое самоуправление поразительно сплачивает всех. «Школа находится, — пишет Л. Монахова, — в счастливом состоянии творческого, духовного единодушия, всеобщей любви». Один из коллег Кандинского, Марсель Брейер, делает и преподносит к 60-летию художника стул «Василий», а хозяин сформировал интерьер своего коттеджа как простейшие элементы форм в своих картинах. Архитектурная тема становится одной из ведущих и в его полотнах.

Однако по мере того как фашизм в Германии набирал силу, Баухауз стал вызывать недовольство своим демократизмом, большими правами студентов, их самоуправлением, да и интернациональным составом всей школы. Начались конфликты и внутри, ряд преподавателей были вынуждены покинуть школу, а Кандинского прямо называли «комиссаром», представителем «большевистской культуры». В 1932 году Баухауз вынужден переехать в Берлин на правах уже частной школы, но тут еще более грозными стали требования освободиться от иностранцев, в особенности от представителя «большевизма», ввести в число преподавателей членов национал-социалистской партии. И Баухауз прекратил свое существование.

В конце 20-х годов Кандинский создает своего рода картины-предвидения — фантасмагории с кругами, где четко видны необычные для тех времен конструкции, напоминающие и опоры линий электропередач, и каркасы нынешних космических установок для запуска межпланетных кораблей, и даже нечто вроде искусственных спутников, летающих по орбите вокруг Земли.

А в 1933 году, когда к власти пришел Гитлер и Кандинскому как человеку с явно не арийской кровью пришлось вновь уехать из Германии, он создает картину «Развитие в коричневом», где в соотношении мрачных красок — нечто вроде гробовых досок стискивает светлое — как бы предупреждал, чем грозит коричневая чума фашизма.

«Густо-коричневое повисло будто на все времена. Будто. Будто...» Помните строку из стихотворения в прозе «Видеть»?

Вопрос, не возвратиться ли на родину, конечно же стоял перед Василием и Ниной Кандинскими. Особенно настаивала она. Однажды ей приснился жуткий сон: какой-то мальчик возится в лесочке с такими же малышами, потом подходит к железной решетке ворот, но даже не пытается толкать, видно, не раз уже пробовал открыть — не открываются. И не плачет, не зовет никого — бесполезно, не докличешься.

Костюмчик помят, замазан землей, в сырых грязных пятнах, и такая недетская тоска, печаль в глазах: где же вы, мама, папа, почему так долго не приходите ко мне? Да это же Лодя на Новодевичьем кладбище!

Увидев тот сон, Нина сразу же написала письмо своей сестре Тане, ходит ли она на могилку. Та ответила, что, конечно, ходит, ухаживает, цветы высаживает, мраморную плиту чистит... Но Нина Николаевна с тех пор хотела хоть ненадолго приехать в Москву...

Вернуться, разумеется, можно было бы, однако... Первые годы связь с Академией художественных наук не прерывалась. Руководство продлило время пребывания Кандинского за границей, а к 60-летию отправило торжественное поздравление, сообщив, что его избрали почетным членом Академии, но на заседании 3 декабря 1926 года Кандинского утвердили лишь членом-корреспондентом по секции пространственных искусств. В 1930—1931 годах в Академии прошла чистка аппарата, в результате которой многие сотрудники были уволены, а некоторые даже сосланы в лагеря.

Не лучше было и в Инхуке. Казимир Малевич, в 1923 году назначенный его директором, через три года был освобожден от должности. Павел Филонов, руководивший в 1923 году отделом общей идеологии Инхука, некоторое время возглавлял коллектив мастеров аналитического искусства, но потом вернулся в Ленинград и как-то выпал из поля зрения.

Доходили и более тревожные глухие слухи об исчезновении тех, кто осмеливался на возврат в Россию. И тогда Василий Васильевич решил поехать не на родину, а во Францию, где его также хорошо знали, уважали.

Поселившись в пригороде столицы Нёйи-сюр-Сен, он тепло принимается старыми друзьями и знакомыми, среди которых X. Миро, П. Мондриан, Н. Певзнер, Ф. Леже, Д. и С. Делоне. Выставки следуют одна за другой, по два, а то и по три раза в год: 1934 — Париж, Милан, 1935 — Сан-Франциско, Париж, 1936 — Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Париж, 1937 — Берн (Швейцария), снова Нью-Йорк... Что было бы с Кандинским в нашей стране — и гадать не стоит: арестовали бы как немецкого шпиона.

За одиннадцать лет жизни в Париже Кандинский создал 144 картины и 208 акварелей, большинство которых, вероятно, многим из нас неизвестны. В книге «Василий Кандинский: жизнь и творчество», изданной в Нью-Йорке и Мюнхене, Вилли Гроуманн пишет, что в них поражает не европейское, а русское, точнее, даже азиатское очарование цвета. Их общее колористическое настроение выражало дух Москвы.

В 1939 году он принял французское подданство. В течение первых месяцев Кандинский с женой живет в горах Пиренеев. Но в августе 1940 года возвращается в Париж, занятый немцами. Свое 75-летие художник встречает в холоде, голоде, но особенно тяжело, как и в России, он переживает трудности с красками, холстом, в результате чего приходится писать на небольших листах картона, фанеры, на досках.

В. Гроуманн утверждает, что если ранние работы художника заставляли думать о Москве и раннем Стравинском, то более поздние — «золото» — наводили, рождали аналогию с двенадцатьютоновой системой художника и композитора Арнольда Шёнберга. А работам самого последнего периода творчества Кандинского Гроуманн не нашел аналогий. «Строгость их форм, сочетаемая с еле уловимыми звуками и образами, которые заставляют нас вспомнить о монгольских компонентах в предках Кандинского, не находит слов для выражения или сравнения».

В марте 1944 года Кандинский тяжело заболел, но продолжает работать и создает свое последнее произведение «Решительный прорыв». После ухода фашистов из Парижа в августе почувствовал себя лучше. В ноябре — декабре в Париже прошла последняя прижизненная выставка. 4 декабря он отмечает свое 78-летие, поет с Ниной Николаевной русские песни. Настроение веселое, бодрое. Он верит, что к рождеству окончательно встанет на ноги, доработает сценарий кинокомедии, потом приступит к постановке балета «Желтый звук, или Великаны», музыку к которому писал его давний друг Томас фон Хартман.

Однако этим планам не дано было осуществиться — 13 декабря 1944 года Василий Васильевич умер в Нёйи-сюр-Сен близ Парижа. На похоронах присутствовало всего несколько человек. Можно сказать, что смерть художника прошла незамеченной.

Но уже через год после этого состоялись сразу три выставки Кандинского — в Базеле, Нью-Йорке, Чикаго. А в 1946 году к 80-летию художника в Питтсбурге (США) прошла юбилейная выставка. При жизни Кандинского было устроено 38 персональных выставок, а после смерти — более шестидесяти. Одной из самых сенсационных оказалась выставка в Мюнхене в 1958—1959 годах.

Дело в том, что ученица и друг Кандинского Габриеле Мюнтер, жившая в Мурнау, все эти долгие годы сохраняла все личные вещи, картины, рисунки, гравюры, рукописи и корреспонденцию художника. Когда искусствовед Йоганнес Эйчнер, автор книги «Кандинский и Габриеле Мюнтер», и директор Мюнхенского музея Ленбаххауз Ханс Рётель обратились к ней с просьбой передать в музей десять картин Кандинского, она ответила: «Все или ничего».

Далее Рётель вспоминает, как он спустился в небольшой подвал. «Комната размером не более четырех квадратных метров была заполнена деревянными стеллажами с холстами разных размеров. Я затаил дыхание. Осмотрев самые большие из полотен, я бросился наверх по лестнице, обнял Мюнтер и сказал что-то вроде: «Этого не может быть!» «Я знала, что делала!» — было мне ответом».

«19 февраля 1957 года, в день празднования своего 80-летия, Мюнтер преподнесла маленькому музею Мюнхена — Городской галерее Ленбаххауз — один из самых великих даров в истории немецких музеев: 90 живописных работ, 24 произведения на стекле, 330 акварелей, гуашей, рисунков, 29 альбомов с зарисовками и около 300 гравюр Кандинского».

Выставки его картин продолжали совершать громкое турне по странам Западной Европы и Америки, проходили и в Австралии, Японии. Только в США прошло 28 выставок Кандинского. И лишь родина художника оставалась белым пятном на карте мира. Только в 1989 году наконец состоялись выставки в Москве и Ленинграде. Это оказались сотая и сто первая персональная демонстрация творчества художника.

Как ни банально это звучит, но мне, честное слово, трудно передать волнение, радость, которые я испытывал при посещениях выставки в Москве. Ведь в ту пору, когда я писал первые строки о Кандинском, мне приходилось изучать его творчество по зарубежным изданиям, фактически не надеясь на публикацию в наших журналах и газетах. Говорю это совершенно обоснованно — мне было отказано в этом в целом ряде редакций. Спасибо журналу «Дружба народов», который опубликовал главы из этой книги в № 7 за 1986 год.

Высокие просторные помещения Выставочного зала Союза художников СССР на Крымской набережной поразили необычно теплым и каким-то особо душевным оформлением. Диагональная расстановка стендов, мягкое верхнее освещение, мелодии Арнольда Шенберга, А. Веберна, А. Мосолова и других музыкальных авангардистов, которые удивительно гармонировали со звучанием красок на полотнах Кандинского, то ярких до буйности, то размытых до неясных, смутных пятен, то четко выверенных до геометрических символов.

Точно известно, что Кандинский ни разу не был на земле своих предков в Забайкалье. Однако в «Романтическом пейзаже» (1911 г.), помимо всадников, мне видится тарбаган, так называют сурка в наших местах. (Отсюда и название села — Тарбагатай, которое упоминает Некрасов в поэме «Дедушка», прототипом которого служил декабрист С. Волконский.) Еще более ясно видны тарбаганы в абстрактной «Композиции Е» (1916 г.). Что это, как не память предков?

Восточные мотивы ощущаются на графическом листе «Без названия» (1917 г.), где видны лук и стрела. Совершенно восточный облик у «Гусляра» (1907 г.). А чайные сервизы Кандинского 1920—1921 годов напомнили мне изделия фарфоровой фабрики А. Старцева, где одним из художников был японец: узоры на чашках и блюдечках, расписанных Кандинским, носят восточный характер.

В живописи, театре, поэзии японцы стремятся «достоверно передать не внешний вид, а внутреннюю затаенную в каждой вещи красоту, которая и есть истина», — пишет востоковед Т. Григорьева. Японцы высоко ценят «незримые письмена», то есть то, что «существует за строками и находит созвучие в сердце читателя». Именно поэтому цветовые пятна, извивы линий, «закорючки» Кандинского, доступные далеко не каждому из нас, японцы ощущают и воспринимают гораздо легче. То же относится и к понятию «внутренний взор» художника, о котором писал Кандинский.

Нация, которая веками развивала в себе чувство гармонии, чувство меры, «особую эстетическую ответственность, ту самую дисциплину, которая не позволяет делать вещи плохо, некрасиво», добилась поразительных успехов в науке, экономике, торговле. При всей рачительности японцы с особым рвением ищут и закупают на мировых аукционах полотна Кандинского, не жалея на них денег.

Первая выставка картин Кандинского состоялась в Японии в 1976 году, вторая — в 1987-м. Узнав о том, как много картин, оказывается, сохранилось в СССР, они уже начали переговоры об организации новой экспозиции творчества Кандинского. Признаться, меня тоже поразило огромое количество полотен художника из музеев не только Москвы, Ленинграда, но и Баку, Еревана, Тбилиси, Ташкента, Астрахани, Горького, Казани, Краснодара, Тулы, Рязани, Череповца, Свердловска, Тюмени, Омска, Красноярска и даже Владивостока! Жаль, что ни одной картины Кандинского не оказалось в Иркутске, Забайкалье, где жили предки и живут потомки этой фамилии.

Сожалею, что не привезли из США «Портрет Марии Хрущовой», из Франции — «Развитие в коричневом», «космические» работы Кандинского. То, что было у нас, в Москве и Ленинграде, далеко не полно представляет творчество художника. Но я с благоговением и благодарностью листал и листаю вновь страницы каталога выставки, превосходно изданного ленинградским издательством «Аврора». Изданный тиражом в 10 тысяч, он сразу же стал библиографической редкостью.

Очень трогательны снимки совсем еще молоденькой Нины Андреевской, на которой ей всего тринадцать лет, и Василия Васильевича с Лодей на руках. У меня есть и другие снимки, где Нина Николаевна уже замужем за Кандинским. Русоволосая худенькая московская красавица. Она была на 27 лет моложе мужа, по возрасту годилась в дочери. Но не было брака прочнее, чем их. Оставшись одна, Нина Николаевна целиком посвятила свою жизнь пропаганде трудов и творчества мужа, способствуя организации выставок, вернисажей, изданию его книг, каталогов, альбомов. Основала ежегодную премию начинающим талантливым художникам. При ее помощи в 1956 году была сделана первая попытка поставить сценическую композицию по либретто Кандинского «Желтый звук, или Великаны».

В 1989 году более успешной оказалась постановка спектакля «Желтый звук» на музыку Альфреда Шнитке, композитора, которого долгие годы не признавали у нас, клеймили как музыкального авангардиста, последователя так называемой додекафонии Арнольда Шёнберга, художника и композитора, лично знавшего Кандинского.

Нина Николаевна основала Общество Кандинского, которое возглавила мадам Клод Помпиду. Все основные работы Кандинского Нина Николаевна завещала передать после ее смерти Центру Жоржа Помпиду. Много полотен мужа она передала музею Гуггенхейма в Нью-Йорке.

По свидетельству Андрея Вознесенского, который называет Кандинского прорабом духа, Нина Николаевна решила передать в дар Советскому Союзу около тридцати работ мужа, но не успела осуществить свое желание. В начале сентября 1980 года группа художников устроила в ее честь прием в небольшом городке близ Женевы. Растроганная вниманием к ней и проникновенными речами в честь мужа, она пригласила присутствующих на ответный прием, который она решила провести на своей вилле. Но гостей, прибывших в назначенный день и час, никто не встретил. Двери не заперты, в доме — чистота, порядок, а хозяйки нет. Стали искать и нашли ее в ванной с кляпом во рту. Сейф с некоторыми драгоценностями вскрыт и очищен грабителями. Но работы Кандинского убийцы не заметили. Так, на 87-м году жизни трагически закончился путь Нины Николаевны, верной жены, друга, соратницы Василия Кандинского.

Обо всем этом и том страшном сне, который приснился Нине Николаевне в Берлине, рассказала мне В.В. Введенская, родственница Андреевских, родителей Нины Кандинской. После беседы с ней, узнав, что сестра Нины Николаевны Татьяна Николаевна Титовская умерла, я решил навестить могилу Лоди.

Она находится на территории старого кладбища, недалеко от могил Чехова, М. А. и Е.С. Булгаковых. На черной гранитной плите высечено «Лодя Кандинский. 1917—1920». А ниже много других фамилий, близких родственников Андреевских. Тут и мама Нины Ольга Платоновна Крылова, и сестра Нины — Татьяна. Могила ухоженная, за ней постоянно кто-то смотрит. Цветы, которые я принес Лоде, были не единственные. Бедный малыш Лодя даже отсюда помогает родственникам не только посещать это закрытое для простых смертных кладбище, но и быть погребенными здесь... Ну и хорошо, что он не один, что за могилой постоянно ухаживают.

По-разному относятся к Кандинскому художники и искусствоведы. Многие начисто отрицают его творчество. Другие, как, например, И. Глазунов, мирятся с ним — «средненький, но интересный художник... писавший Москву златоглавую».

Мне гораздо приятнее процитировать слова известного мексиканского художника и общественного деятеля Диего Риверы, который писал, что живопись Кандинского не просто отражает жизнь, а сама жизнь: «Он самый реалистический из всех художников, потому что его работы содержат все, что существует, плюс его собственные открытия...»

Кандинского уважали Пикассо, Фернан Леже и многие другие прогрессивные художники. И он платил им тем же. Вот как отзывался он о Леже: «Было очень приятно у Леже вчера, на меня большое впечатление произвел он. Это определенно человек со здоровыми корнями, из которых его искусство, оригинальное и сильное, вырастает органически». Таким же человеком со здоровыми корнями можно назвать и самого Кандинского.

«Борьба тонов, утраченное равновесие, — писал Кандинский в книге «О духовном в искусстве», — рушащиеся «принципы», внезапный барабанный бой, великие вопросы, видимо, бесцельные стремления, видимо, беспорядочный натиск и тоска, разбитые основы и цели, соединяющие воедино противоположности и противоречия, — такова наша гармония». Только ли о живописи здесь речь? Пожалуй, нет. Я, например, вижу в этих строках, написанных еще в 1910 году, и сложную панораму наших дней.

«Дано ли нам сегодня понять Кандинского до конца? — говорится в каталоге. — Думаю, что до сих пор, несмотря на многочисленность публикаций, Кандинский остается в науке все еще «неприрученным» гигантом искусства XX века. Его творчество не имеет здесь аналогий не только потому, что он, как и любой большой художник прошлого и настоящего, индивидуален и неповторим. Дело не в этом. В его искусстве есть выход на такие глобальные проблемы художественного творчества и человеческого существования, без которых трудно представить и понять масштабность замыслов искусства XX столетия, их неосуществленный потенциал, о котором грезили только исключительные личности художественной культуры XX века».
Примечания

1. Этот принцип не имеет ничего общего с синдромом психического автоматизма, описанным В.Х. Кандинским.

29

Выход к разгадке тайны

Ворвавшись в духовный космос психиатра Виктора Кандинского и художника Василия Кандинского, я не забывал и о грешной земле, и о том далеком подземелье, где хранилась загадочная картина, с которой начались все мои поиски. И судьба вознаградила меня совершенно неожиданно, когда я совсем потерял всякую надежду прояснить то, что мучило меня долгие годы.

Собрав множество документов, связанных с поиском потомков декабристов, я понимал, что не имею права хранить их у себя и что рано или поздно они должны стать достоянием историков. К тому же мне хотелось хоть чем-то отблагодарить тех, кто помогал мне. И я решил сдать все в какой-нибудь архив или музей, где по достоинству оценили бы фотографии, письма, другие реликвии и заплатили бы деньги их бывшим владельцам.

Узнав, что в Москве живет историк В.Е. Чижов, долгое время работавший в музее Бородинской панорамы, я обратился к нему, так как последние годы он по договору с министерством культуры Бурятии собирал экспонаты для музеев республики. Тогда он создавал концепцию первого в стране музея географических открытий, который решили устроить в Воскресенском соборе в Кяхте.

Владимир Евгеньевич сказал, что это будет не просто музей, посвященный Пржевальскому, Козлову, Обручеву, Потаниным и другим путешественникам, проходившим через Кяхту, а скорее музей дружбы народов России и народов Центральной Азии и Дальнего Востока.

Я свел Чижова поочередно с А.А. Беловым, Е.В. Казанцевой, Е.В. Петровой-Кремневой. Он тщательно изучил и те материалы, которые они передали мне ранее, и другие документы, фотографии, антикварные восточные вещи. Его заинтересовало очень многое из предложенного ими. Елена Владимировна Петрова-Кремнева настояла на том, чтобы несколько наиболее ценных вещей, в частности живописный портрет ее прапрадеда Алексея Петровича Кандинского, брата Хрисанфа, был принят музеем в дар.

Мне тоже было приятно, что отныне документы, которые они передали мне бескорыстно, теперь нашли надежное место и станут достоянием всех, кто изучает прошлое Сибири.

Так вот во время разбора архива Е.В. Петровой-Кремневой мы с Чижовым увидели фотографию дородной женщины, похожей на актрису Варвару Массалитинову, исполнительницу роли бабушки Алеши Пешкова в довоенных фильмах «Детство» и «В людях».

— Кто это? — спрашиваю я.

— Августа Дмитриевна Корнакова, кузина моей бабушки Варвары Ивановны Токмаковой, — ответила Елена Владимировна.

И хотя новое имя ничего не говорило мне, я почему-то насторожился: какая-то интуиция подсказала мне, что за внешним обликом этой симпатичной женщины, с родным забайкальским лицом вот-вот откроется что-то важное, интересное.

На обороте надпись:

«Вот и я приехала тоже к вам, дорогие родные крёсенька Алеша, Марочка. Вместе с нашими буду между вами, хотя не принимая ни в чем участия. Простите меня, дорогие, что не пишу вам... Всегда одинаково люблю и помню вас, милые. Как вы живете, здоровы ли? Что, Алеша, ты поделываешь? Если не сердитесь, что не пишу, хотя бы черкнули мне. Как ты, Марусенька, водишься с птенчиками? Так бы и посмотрела на вас! Вот железная дорога дойдет до Иркутска, приеду к вам в гости уже не в виде портрета. 1895. Декабрь» .

Догадываюсь, что речь идет о строительстве Транссиба, но почему упомянут Иркутск? И я спросил:

— Она жила там?

— Нет, под Кяхтой, а оттуда ведь не так далеко до Иркутска, — ответила Елена Владимировна. — А Марочка, Марусенька — моя тетя, Мария Ивановна Водовозова.

— Та, что издавала Ленина? — спросил Чижов.

— Она самая. Муж ее, Николай Васильевич, идейный соратник Ленина, тогда тяжело болел и через год умер, двадцати шести лет. И вот эти птенчики, которые упоминаются здесь, остались сиротами. Книги Ленина она издавала уже одна. Лет через десять Мария Ивановна вышла замуж за Василия Константиновича Хорошко, который стал известным невропатологом, академиком медицины...

— А кто родители Августы Дмитриевны? — спросил я.

— Отец — Дмитрий Васильевич Синицын, мать — Екатерина Никитична Сабашникова, тетка издателей.

— Выходит, Иннокентий Дмитриевич Синицын, который подарил Кяхтинскому музею сидейку Бестужева, ее брат?

— Именно так. А другая сестра — Александра Дмитриевна, тетя Аля, вышла замуж за Григория Александровича Шевелева, который был другом сына Бестужева, Алексея Дмитриевича Старцева.

— Боже мой! — восклицает Чижов. — Как все закручено!

— Да и сама Августа Дмитриевна — довольно известный человек. В детстве росла и дружила с Дмитрием Николаевичем Прянишниковым, который родился в Кяхте и позднее стал академиком. В юности участвовала в любительских спектаклях, пользовалась большим успехом у зрителей. Подружилась на репетициях и спектаклях с сыном дьякона Иваном Иакинфовичем Корнаковым, вышла за него замуж. Как и все кяхтинцы, тот начал было торговать, но неудачно, то и дело прогорал, слишком горячая, увлекающаяся натура. Уехали они тогда на реку Иро, в восьмидесяти верстах от Кяхты, занялись земледелием, держали скот, место бойкое, недалеко золотые прииски...

— Так это на территории Монголии! — почти воскликнул я, догадавшись, что Авгу-багша, хозяйка той усадьбы с подземельем, и Августа Дмитриевна — одно и то же лицо.

— А что вас удивляет? — Елена Владимировна не поняла моей реакции. — Граница тогда была нестрогой. Кяхтинцы свободно ездили в Монголию на охоту, рыбалку, сенокос, и монголы тоже запросто приезжали в Кяхту... Несмотря на большую семью Августа Дмитриевна умудрялась заниматься наукой — делала доклады в Кяхте на заседаниях Географического общества, писала научные труды. — Тут Елена Владимировна достала оттиски статей А. Корнаковой «Похороны Ханцзина — ламы-гелюна», «Поездка к Хубилгану-бакши, святому учителю», «Поездка на буддийское молебствие джаса», «Официальный траур в Монголии», «По поводу провозглашения монголами независимости», опубликованных в вестниках Императорского Российского Географического общества в 1904—1912 годах.

— Какие серьезные труды! — удивился Чижов, когда мы с ним перелистали и посмотрели статьи.

— Она прекрасно говорила по-монгольски, записывала песни, улигеры, сказания, лечила бедных и богатых, — рассказывала Елена Владимировна. — Монголы очень любили ее. Она часто выручала их, прятала девушек, которых хотели насильно выдать замуж за китайцев, а при переписи скота маньчжурскими чиновниками монголы пригоняли своих коров, овец, и Августа Дмитриевна выдавала их за свой скот.

Прочитав ее статьи, я узнал много нового. В 1911 году, когда Монголия освободилась от гнета маньчжурской династии, Августа Дмитриевна устроила большое празднество. Много гостей съехалось к ней из ближайших монгольских улусов. Их встречали русский и монгольский государственные флаги, вывешенные на доме Корнаковых, светильники, благовонные свечи, зажженные во всех комнатах, а вечером ее муж с сыновьями устроили ружейный салют.

«Ежедневно у нас перебывает, — писала А. Корнакова, — не менее 10—15 человек монголов, кто по делу, кто на перепутье выпить чаю, кто — повидаться с другими или обменяться впечатлениями и слухами. Одним словом, мы невольно живем общими с ними интересами».

Однажды у монгола-пастуха, жившего у Корнаковых, неожиданно умер родственник-лама. Августа Дмитриевна тут же отправилась проститься с покойным, захватив по обычаю несколько аршин белого коленкора. От начала до конца пробыв на церемонии похорон и молебствии, она описала все в статье «Похороны Ханцзина — ламы-гелюна».

Со временем урожаи пшеницы стали падать. Представление о севообороте тогда было смутным, пшеница много лет сеялась по пшенице, почва истощилась. Повысить урожаи не помогли даже прорытые канавы для орошения полей. Но хозяйство держалось на разведении скота, продаже мяса, масла, кожи, леса, которые выгодно сбывались на золотых приисках акционерного общества «Монголор».

В фондах Кяхтинского музея мне удалось обнаружить речь Ивана Иакинфовича Корнакова на золотом прииске Грота.

«Приветствую вас, господа, на далекой окраине, в тайге Монголии, вдали от своих дорогих вашему сердцу родных и знакомых! Вы герои! Вы пробудили от долгой спячки старуху Монголию, которая летом одевается в бархатный ковер, а зимою покрывается белой пеленою. Вы своей энергией и трудом вселили жизнь, дали такой толчок Монголии, что память о вас останется навсегда светлым лучом... У нас, в русской речи, есть священная пословица: «Гость, хоть и немного гостит, но много видит»... Я увидел здесь одну цельную семью, дружную, сплоченную. Вы — труженики... претерпеваете все жизненные невзгоды... В выборе вас, господа-труженики (!), фон Грот не ошибся; он взял себе таких же деятельных товарищей, как и он сам... энергией и силой воли которого я всегда поражался. Это человек всесторонне образованный и верно идущий к намеченной цели, часто не доедая и не досыпая ночей...

Итак, я поднимаю бокал за здоровье Русского царя, президента республики Мак-Кинлея, фон Грота, мистера Хенли и вас, достойные труженики... Прошу принять от моей жены, которая мысленно присутствует с вами, самые лучшие пожелания...»

Набросок этой речи находился в бумагах И.В. Багашева, редактора кяхтинской газеты «Байкал», которая начала выходить в 1897 году, И. Корнаков был очень дружен с ним.

Та речь, видимо, была подготовлена и, вероятно, даже напечатана в газете «Байкал», как и то, что я хочу процитировать ниже.

«Режиссеру любителей драматического искусства г. Уласевич!

Выслушайте мою исповедь! Душа моя невольно стремится играть роль Хлестакова! Я бы две роли Осипа отдал Александру Алексеевичу за одну — Хлестакова. Чем чаще открываю книгу и читаю «Ревизора», тем более влюбляюсь. Пожертвовал бы бородой, бровями и остатками волос, лишь бы достичь желанной цели! Осип не в моем характере. Верьте слову: хочу играть лишь одну роль — Хлестакова. И как бы сыграл! (Одному богу известно.) Как будто бы родился этим типом... Не судите меня, но поверьте искренности...

При одном воспоминании, что она (роль) отдана другому, мурашки бегают по жилам...»

Боже ты мой! Какие страсти кипели в далекой глухой Кяхте! И когда — в середине восьмидесятых годов прошлого века! Время вычисляю так, потому что в те годы Корнаковы еще не уехали из Кяхты и И.И. Попов в «Минувшем и пережитом» писал:

«Во главе любителей стояли семьи Лушниковых и Синицыных. У Лушниковых же были подобраны рабочие, которые легко справлялись с устройством сцены, с переменой декораций и т. п. У них же всегда находился запас грима и париков. Среди кяхтинцев были прямо-таки выдающиеся актеры А.Д. Синицына, а потом Корнакова, муж ее И.И. Корнаков, А.Я. Немчинов, И.Д. Синицын, сестра моей жены А. А. (Антонина Алексеевна Лушникова. — В.Б.), офицер Бородкин и др. отличались своей талантливой игрой. Дочь Корнаковых (Катерина. — В.Б.) унаследовала талант родителей и теперь играет в Московском Художественнном театре...» (Книга вышла в 1924 году и «теперь» относится к тому времени.)

Так вот кто были хозяевами той усадьбы, в которой много лет назад оказался я и увидел загадочную картину!

— И долго они жили там? — спросил Чижов.

— До тысяча девятьсот двадцать первого года.

— Погодите, — вдруг взволновался он, — выходит, Сухэ-Батор мог бывать у них! Он ведь работал на тех приисках на Иро, много раз проезжал Корнаковку, когда ездил в Россию. В августе двадцать первого года он останавливался у своего соратника, Базарына Пунцага, жившего близ Корнаковки, и наверняка бывал у Корнаковых.

— Откуда вы все это знаете? — удивился я.

— Участвовал в обновлении экспозиции дома-музея Сухэ-Батора в Кяхте... И после установления народной власти в Монголии Сухэ-Батор ездил в Москву к Ленину и тоже мог посетить Корнаковых...

Достав карту военных действий летом 1921 года, снятую из энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», Чижов показал реку Иро, где мы с удивлением увидели название села — Карнакайка.

— Это же наверняка монгольское название Корнаковки! — воскликнул Чижов.

— Именно так называлось село, где жили Корна-ковы, и фамилия их писалась через «а» — Карнаковы, — сказала Елена Владимировна.

— А сейчас селение называется Еро-Хоро, — сказал я, сличив старую карту с современной.

Начав изучать схему монгольской операции 1921 года, изображенной на старой карте, мы увидели, что Кяхта и Карнакайка со всех сторон окружены стрелами наступления войск — советских, белогвардейских, китайских, монгольских. В начале лета войска барона Унгерна прошли через Карнакайку к Кяхте, но, потерпев поражение от советско-монгольских войск, отошли обратно. У наших отличился 35-й кавалерийский полк под командованием К. Рокоссовского, который разбил белых на реке Джиде, западнее Кяхты. За это он был награжден вторым орденом Красного Знамени. Получив ранение, он лечился в Кяхте и тут познакомился с будущей женой Ульяной (Юлей) Бармой.

В начале июля 1921 года экспедиционный корпус под командованием Константина Неймана совместно с монгольскими войсками, которые вел Сухэ-Батор, прорвали линию обороны унгерновцев на левом берегу реки Иро, напротив Карнакайки, прошли к Урге (ныне Улан-Батор), освободили столицу Монголии. А Унгерна арестовали 22 августа на правом берегу Селенги у озера Модонкуль, севернее Ван-Хуре, ныне Булган.

— Какой вихрь кружил вокруг Корнаковых! — удивился я. — Как же не тронули белые?

— Как ни странно, — сказала Елена Владимировна, — выручили портреты Пржевальского и Козлова, которые были сфотографированы в русской военной форме, при всех регалиях, орденах, а в надписях выражались глубокое уважение и признательность за оказанную помощь. Вот белые и приняли Корнаковых за своих...

Далее Елена Владимировна рассказала о трагедии, разыгравшейся после того. Все уже почти улеглось, в Монголии установилась народная власть, но на заброшенных приисках и чуть выше, в верховьях Онона, Керулена, Мензы, появилась какая-то банда. Как выяснилось потом, это были остатки разбитых белокитайских войск, которых били и старая монгольская армия, и Унгерн, и воины Сухэ-Батора, и красные. Оказавшись в западне гор и тайги, гамины, как называли белокитайцев, одичали, озверели и превратились фактически в бандитов-хунхузов. Когда они стали совершать набеги на соседние селения, родные предложили уехать на время от беды, но Августа Дмитриевна сказала, что их спасет Козельщанская божья матерь. Она нашла эту икону на берегу Иро и сочла за доброе знамение. Но осенью глухой сырой ночью хунхузы налетели на беззащитную Карнакайку, сыновей Августы Дмитриевны Леонида и Анатолия убили сразу, их жен изнасиловали, а мужа увели с собой. Наутро она пошла искать его и увидела на изгороди отрубленную голову, насаженную на кол...

— Она чуть с ума не сошла от горя, — говорила Елена Владимировна, — тогда-то у нее появилась седая прядь, вот смотрите, — она показала снимки 1925 и 1938 годов. Несмотря на общую седину, четко выделялась совершенно белая прядь на правой стороне головы.

— Первый снимок сделан в Крыму. Я хорошо помню ее приезд и вечер в Олеизе, где чествовали ее. Мой папа написал стихи.

Географ, доблестный коллега,
Вы всем нам редкостный пример,
Степей, пустынь, тайги и снега,
Монгольских далей пионер...

— Где она жила тогда? — спросил я.

— Сначала у дочери Катерины Корнаковой, актрисы МХАТ, она была замужем за актером Алексеем Диким, вы, наверное, видели его в кинофильмах...

— Да, — подтвердил я, — в «Нахимове», в «Третьем ударе», где он играл роль Сталина...

— Она унаследовала талант родителей и, оказавшись в Москве, стала одной из любимых учениц Станиславского, как и Алла Тарасова. Константин Сергеевич говорил, что Катерина могла бы стать второй Дузе, если бы... — тут Елена Владимировна вздохнула. — Знаете, личная жизнь тети Кати сложилась неудачно. Разошлась с Диким, а тут как раз приехал из Владивостока Борис Бриннер, видный такой мужчина, богатый, одет хорошо. Тогда он был министром торговли и промышленности Дальневосточной республики...

— А военным министром ДВР был Блюхер, — сказал Чижов. — Так что, она — мать американского актера Юла Бриннера?

— Нет, мачеха. Юл — сын от первого брака Бориса. Катерина вышла замуж за Бориса и уехала с ним в Англию, потом в Маньчжурию, Наталия Ильина в «Возвращении» ярко описала ее трагедию. Оторвавшись от сцены, от родины, Катерина Ивановна погибла как актриса и как человек. После смерти Бориса осталась одинокой, умерла в доме престарелых в Лондоне, больная, всеми забытая. Однажды Юл Бриннер, уже в зените славы, мировая кинозвезда, приехал в Лондон, ей посоветовали обратиться к пасынку за помощью, но она отказалась, гордость не позволила...

— А Августа Дмитриевна?

— Не поехала с ней, хотя в двадцатых годах дочь была миллионершей. «Куда уж мне на старости лет», — сказала Августа Дмитриевна. Жила в Большом Знаменском переулке, сейчас это улица Грицевца, дом восемь. Там прежде жили мы, Токмаковы, потом Бриннеры, тетка Юла Бриннера Марианна Юльевна Хвисская1 и сейчас должна там жить. Августа Дмитриевна продолжала работать над трудами по этнографии и фольклору Монголии, посещала заседания Географического общества СССР. Пенсию ей назначили при содействии президента Академии наук СССР А. Карпинского, который хорошо знал ее и ценил за труды. Августа Дмитриевна общалась с актерами, писателями, художниками. Василий Ян, работая над романом «Чингисхан», подолгу советовался с ней, она подробно консультировала его, сделала много замечаний по рукописи этой книги, и Ян очень благодарил ее за помощь. Борис Пильняк использовал трагическую историю ее семьи в рассказе «Старый сыр»...

Умерла А.Д. Корнакова 30 декабря 1940 года. Из детей на похоронах оказалась только Серафима Ивановна, приехавшая с Урала, другая дочь Любовь Ивановна жила в Улан-Удэ и проводить мать в последний путь не смогла. Старшая дочь Фанни жила в Лондоне, Катерина — в Маньчжурии, узнали о смерти матери, конечно, поздно...

— Скажите, а рукописи, бумаги ее...

— Кое-что увезла Серафима Ивановна, а основное попало, по-видимому, в архив Академии наук.

— Какая интересная судьба! — сказал Чижов. — В музее географических открытий надо обязательно установить стенд в честь Августы Дмитриевны. А назвать строкой из стихов вашего отца — «Монгольских далей пионер».

— Это было бы хорошо, — говорю я. — А главное, рукописи надо бы найти, вдруг она записала такие песни и улигеры монголов, которых уже сейчас нет!

Потом я спросил Елену Владимировну, не было ли гостей в усадьбе, когда налетели бандиты. Она ответила, что у Корнаковых всегда бывало много народу и, насколько она помнит, там погиб какой-то их родственник.

— Не Кандинский?

— Этого я не знаю.

Тогда я рассказал о картине, увиденной в усадьбе Корнаковых, и показал фотографию из Усть-Кирана.

— К сожалению, никого из них не узнаю, — сказала Елена Владимировна, разглядывая ее, — но нет... В облике художника явно наши фамильные черты, многие Кандинские были такими, гуранистыми, как говорят в Забайкалье. Он даже похож на нашего дедушку Ивана Федоровича Токмакова... Такие молодые, красивые все, а ведь, наверное, никого уже нет в живых.

— Как мне сказала Казанцева, художник погиб где-то под Кяхтой, она даже думает, что в Корнаковке. Катя, Кутя, Лера уже умерли...

— Как вы сказали, Лера? — переспросила Елена Владимировна. — А как ее фамилия?

— Молчанова.

— Погодите, у нас был снимок Валерии Молчановой.

Начав перелистывать фотоальбом, она нашла фотографию красивой женщины, а на обороте надпись: «Нелли Токмаковой от Вал. Молчановой». Даты, к сожалению, нет. Всматриваемся в облик, вроде похожа, но она ли, точно сказать трудно.

— А не могла бы Елизавета Владимировна приехать к нам? — спросила Елена Владимировна.

— К сожалению, она очень плоха, с трудом передвигается даже по квартире, никуда не выходит, — отвечаю я.

— Жаль, и я ведь тоже не ахти какая путешественница, да и сестру оставить одну не могу, у нее обострение болезни.

Потом я узнал, что Гали Владимировна Петрова-Кремнева страдает примерно тем же, чем страдал и Виктор Хрисанфович Кандинский.

— А мы с Казанцевой довольно близкие родственники, — говорит Елена Владимировна. — Жаль, не знали об этом раньше.

Да. Если бы они встретились друг с другом, если бы я раньше занялся поиском и познакомил их очно, сколько интересного открылось бы в их беседах! Память, что у той, что у другой, — отличнейшая! А какие милые, интеллигентные женщины!

Среди тех фотографий, которые просматривала Елена Владимировна в поисках снимка Валерии Молчановой, я увидел фото А.И. Деспота-Зеновича! Надпись: «Варваре Тепловой. Не забудьте, что наука и образование составляют первую основу жизни. 1862 г.». Тогда она жила еще в доме Синицыных, и было ей всего одиннадцать лет. Загадка: отчего это вдруг градоначальник подарил совсем еще маленькой девочке фотографию с такой уважительной надписью. Именно тогда Варя, Бася, познакомилась с дочкой Михаила Бестужева Лёлей, которая жила по соседству, у Сабашниковых, рядом с Лушниковыми и Синицыными. А много лет спустя Варвара Ивановна вместе со своим мужем И.Ф. Токмаковым проводит в последний путь знаменитого градоначальника, поклонника Герцена и Огарева — Александра Ивановича Деспот-Зеновича, который скоропостижно умрет у них в гостях и будет похоронен на Кореизском кладбище.

А сколько дорогих мне фотографий, на которых я впервые увидел и Михаила Григорьевича Шевелева и его жену Александру Дмитриевну, родную сестру Августы

Дмитриевны Корнаковой. На одном из снимков — Н. Белов, дядя Петра Белова, автора картин «Беломорканал», «Мейерхольд». Николай Белов подарил свою фотографию Нелли, точнее Елене Токмаковой, позже ставшей женой социолога С.Н. Булгакова.

Еще более интересно было читать страницы семейного «Месяцеслова» Токмаковых, начатого дедом Ивана Федоровича. Самая древняя запись: «1804 г. В Охотске дядя мой Александр Иванович Токмаков скончался... Был Российско-Американской компании бухгалтером».

«1837 г. 23 мая в Нерчинске сын мой Федор вступил в супружеский брак с почетного 1 гильдии купца Алексея Петровича Кандинского дочерью девицей Марией Кандинской».

«1838 г. 16 апреля у сына моего Федора родился первый сын Иоанн, в Нерчинске. Восприемниками были почетный 1 гильдии купец Хрисанф Петрович Кандинский и Верхоянского 2-й гильдии купца жена Анна Ивановна Юринская».

Затем записи рукой И.Ф. Токмакова: «1867 г. 15 февраля. День нашей свадьбы. Среда 6 ч. вечера. Кяхта».

«1868 г. 26 февраля в 11 часов родилась дочь у нас в Ханькоу Елена».

«1895 г. 22 октября в Тяньцзине сын наш Сергей, 25 лет, вступил в супружеский брак с дочерью Селенгинского купца Алексея Дмитриевича Старцева Елизаветой».

Семейный «Месяцеслов» представляет собой изданную типографским способом тетрадь с чистыми страницами для заполнения их записями семейной хроники, когда кто родился, вступил в брак, умер, чтобы не забывать дни поминовения. Одним из самых печальных месяцев оказался сентябрь, в течение которого не было ни одного рождения, но много смертей:

«21 сентября 1833 года преставился дедушка мой титулярный советник Иван Яковлевич Токмаков в деревне Долгополихе на 84 году».

25 сентября 1847 года «скончался от холеры отец мой Федор Васильевич на пути из Нижнего Новгорода в Сибирь, похоронен в селении Зюрах Вятской губернии».

25 сентября 1925 года «скончалась наша дорогая Аличка Шевелева» (жена М.Г. Шевелева, сестра А.Д. Корнаковой).

29 сентября 1936 г. в Москве скончалась Варвара Ивановна на 86 году...

Среди декабрьских записей болью резанула сердце такая: «1922 г. с 3 на 4 число (по старому стилю) проводили мы дорогих наших Булгаковых из Ялты». Это написано рукой Варвары Ивановны, которая навсегда рассталась с дочерью Нелли (Еленой) и зятем Сергеем Николаевичем Булгаковым, против его воли высланного из России. Событие из ряда вон выходящее: они еще живы, но высланы навсегда, и потому Варвара Ивановна занесла такие необычные строки — одни из самых траурных в тетради.

Точную дату смерти А.Д. Корнаковой, 30 декабря 1940 г., я узнал именно из «Месяцеслова» Токмаковых.

За разговором я почти забыл о фотографии из Усть-Кирана, но Елена Владимировна сама вернулась к ней, сказав, что внимательно изучит «Месяцеслов», посмотрит старые письма, вдруг с художником Борисом Кандинским что-то прояснится.

— Он ведь довольно близкий родственник деда, видимо, приходится ему племянником, а мне дядей. Судя по вашему описанию картины, был очень талантлив.

— Полотно удивительное! Белая птица символизирует возвращение русских на Амур.

— Но неужели сторож действительно сжег ее? Какой смысл? — воскликнул Чижов.

— В том-то и дело, что нет, — говорю я. — Мне кажется, что тот сторож и офицер на снимке из Усть-Кирана — одно лицо! После разгрома белых он был ранен в ногу, не смог бежать в Маньчжурию и поселился в усадьбе Корнаковых. Картина друга-художника стала единственным звеном, связывающим его с прежней жизнью, потому он так берег ее, прятал от посторонних глаз. А когда я увидел картину, перенес в другое место, изобразив сожжение...

— А что? Очень похоже, — сказала Елена Владимировна.

— Стоя перед картиной, он точно называл имя Кути...

— Но как же картина попала за рубеж? — спросил Чижов. — Может, старик вывез ее в Маньчжурию, а потом в Европу?

— Перейти границу с рулоном? Вряд ли. Могло быть проще: он умер, а после его смерти картина попала в один из монгольских музеев, где ее могли сфотографировать иностранцы...

Итак, для окончательной разгадки тайны надо как-то попасть в Монголию, а пока решил прочитать рассказ Б. Пильняка «Старый сыр». Если в нем использована трагедия семьи Корнаковых, то могут найтись какие-то отголоски сведений о картине и ее авторе, который, но всей вероятности, погиб во время налета банды. Рассказ начинается письмом женщины в Англию из глухого степного селения. Два верблюда ходят по кругу, качая воду. Верблюды вполне могли быть у Корнаковых. Мать мужа — старуха, член Географического общества! И Хотя дальше выясняется, что она энтомолог, это — детали. «Мы ничего не знаем, что делается в мире. Осень, солнце слепит. Ночью заморозок. Вчера мать рассказывала о своем научном путешествии в Монголию».

Действие происходит где-то в Средней Азии. Утром приезжали пять всадников, посидели молча в столовой, все как один с узкими раскосыми глазами, в остроконечных меховых шапках... К вечеру пошел дождь. Ветер обшаривает все, ночь черная. Степь страшна — мокрая, темная... Шумит нехорошо. Все собрались в столовой. В такие вечера надо быть особенно дружными... Как нехорошо лают собаки, должно быть, опять волки близко. Чу — выстрел! Андрей пошел узнать, в чем дело...

Далее рассказ выводит читателя на улицу. Всадники подъехали к усадьбе, остановились. Подъехал еще один, видно, главарь банды, люди слезли с лошадей, а тот, подняв винтовку, выстрелил в небо. Из дома крикнули мирно: «Э-эй, кто там стреляет?» И вдруг сразу — огромным полымем — вспыхнул сенной сарай. Завизжала дико, умоляюще женщина: «Оставьте, ост... Пустите, я беременна...» Киргизы пьют вино из бочонка, подставляя шапки. Пожар все сильнее. Женщина выбежала из мрака на огонь, за ней — человек десять, навалили тут же, у пожарища. От крылечка выполз окровавленный человек и выстрелил в кучу киргизов. Стоящий наверху почти не целясь выстрелил из винтовки, пуля разорвала голову...

Дождь шел всю ночь. На другой день три женщины и два красноармейца хоронили троих: двух мужчин и одного недоношенного, родившегося мертвым ребенка. Комиссар, недоуменно покачивая головой, писал: «Убили мужчинов — двоих», переправил: «троих, изнасиловали двух женщинов и одну старушку...»

В конце рассказа говорится о том, что одна из дочерей хозяйки усадьбы родила косоглазенького...

Как я узнал позже, действительно, одна из дочерей Августы Дмитриевны родила «косоглазенького», и вообще, я, побывавший в Корнаковке, живо представил благодаря рассказу, как все было, вспомнил совпадение: в мой приезд тоже шел дождь и мне подумалось тогда, не в такой ли сырой вечер и темную ночь произошла та трагедия. И все же в рассказе гораздо легче, проще, чем в жизни. Наяву было страшнее, чего стоит отрезанная и посаженная на кол голова Ивана Иакинфовича, того самого, который хорошо играл в спектаклях, много лет выращивал здесь хлеб, скот, снабжал местное население и рабочих прииска продуктами, вместе с женой ездил по Монголии, помогая ей в научной работе.

Но ни о каком художнике и никакой картине в рассказе нет и намека. Борису Пильняку это не понадобилось. Сюжет и без того довольно запутан: письмо, дневник, киргизская степь, Лондон, чьи-то воспоминания...

А реальная трагедия была проще и страшнее. Эх, взялся бы кто написать о жизни Августы Дмитриевны! Она ведь того заслуживает — действительно «монгольских далей пионер»!
Примечания

1. Через несколько дней после той беседы я нашел Марианну Юльевну в Филевской больнице и спросил о ее матери. «Моя мама была Наталья Осиповна Куркутова — дочь врача-бурята из Иркутской области», — ответила она.

30

«Монголия — прекрасная страна»

Летом 1984 года мне посчастливилось попасть в состав делегации журналистов, направленных в Монголию. Вылетев вечером из Москвы, на рассвете мы оказались в Иркутске, почти родном городе, ведь я родился на берегах той же прекрасной Ангары, где стоит Иркутск, только ниже по течению, примерно на полпути к Братску. Вскоре наш Ту-154 вновь набрал высоту и чуть не сразу оказался над Байкалом, укутанным легкой дымкой тумана. Острые гольцы Хамар-Дабана стерегли утреннюю дрему славного моря, преграждая путь лучам восходящего солнца.

Вскоре за этим хребтом под крыльями самолета четко, как на карте, обрисовались Гусиное озеро, пойма Селенги, на левом берегу которой спит вечным сном Николай Александрович Бестужев. Даже с огромной высоты мне удалось рассмотреть мемориал в честь декабристов, сооруженный на могилах Бестужева и Торсона.

Скользнув взглядом вниз по течению Селенги, увидел розовые от утреннего солнца кварталы Улан-Удэ, в окрестностях которого прошло мое детство. Пока разглядывал хорошо знакомые места, мы оказались над Кяхтой. Как же быстро — в считанные минуты — пересечено это пространство, которое, по сути, не так уж и велико: Байкал, Улан-Удэ и Кяхта видны с самолета одновременно. А ведь в начале века путь из Иркутска в Кяхту длился почти неделю. Не случайно кяхтинцы пользовались торговым трактом через перевалы и отроги Хамар-Дабана, а в конце прошлого века провели изыскания для постройки железной дороги, напрямую связывающую их городок с Иркутском. Среди изыскателей был и сын А.М. Лушникова Алексей Алексеевич, о котором говорилось выше.

Прильнув к иллюминатору, вижу место слияния Орхона с Селенгой. Это уже территория Монголии. Выше по течению в Орхон впадает река Иро, та самая, где жили Корнаковы. Густой туман почти полностью закрывает таежные пади, хвойные леса на склонах гор, меж которых мчит свои быстрые воды река Иро. И селение Еро-Хоро, как теперь называется Корнаковка, рассмотреть не удалось.

Скользнув над сопками в долину реки Толы, мы приземлились в аэропорту Улан-Батора и сразу же попали в объятия ослепительного монгольского солнца, не столь расцвечивающего пейзаж, сколь выжигающего краски своими яркими лучами. Диковинные мелодии горлового пения, доносящиеся из радиоприемника, сразу же заполнили слух, когда мы ехали к городу.

До чего же изменился Улан-Батор за четверть века, с тех пор когда я впервые побывал здесь. Город стал выше — в центре появились девяти- и двенадцатиэтажные дома, раздался в плечах — кварталы ушли далеко за прежнюю черту планировки. Но виделись в падях гор сотни юрт, в которых до сих пор живут многие монголы.

Ознакомившись с десятидневной программой пребывания в Монголии, я расстроился: маршрут, утвержденный еще до нашего приезда, не предусматривал заезда в те края, откуда можно было бы попасть на реку Иро. Нам предлагалась очень далекая и потому весьма дорогая поездка на озеро Хубсугул. И как я ни пытался «отколоться» от группы, уговорить монгольских друзей и руководителя группы помочь мне попасть в желанное место, это не удалось.

Во всех музеях я спрашивал о картине, но ни на стенах, ни в запасниках ничего подобного не оказалось. Более того, искусствоведы утверждали, что такой картины в Улан-Баторе, да и в других местах Монголии, наверняка нет.

Побывав в Академии наук, на предприятиях, мы через несколько дней вылетели в Мурэн, километров за шестьсот с лишним на запад, съездили к отрогам Саян, затем на озеро Хубсугул, которое называют младшим братом Байкала, так как оно образовалось в одну геологическую эпоху с нашим славным морем. Одна из речушек, впадающих в Хубсугул, буквально кипела от хариусов, и мы за несколько минут наловили целое ведро голыми руками. Дело в том, что монголы по своим давним поверьям считают рыбу святой и не ловят ее. Сейчас многие из них уже начинают ловить и есть ее, но все же рыбы в Монголии еще очень много.

Удивительно красив и сказочно богат этот горный край. Здесь открыты огромные залежи полезных ископаемых. Под стать исполинским вершинам и люди этого уголка Монголии. Не случайно именно здесь жил самый высокий житель страны Гонгор, рост которого был 2 метра 64 сантиметра. Обладая необычайной силой, он ворочал, катал большущий камень весом 640 килограммов. Здесь же, в Мурэне, жил и первый монгольский «воздухоплаватель» Геленхуу. Соорудив крылья из шкур, он прыгал со скал, самая высокая из которых достигала 120 метров. А было это еще в 1920-х годах.

Почти все специалисты, рабочие и араты, с которыми мы общались, свободно говорили по-русски, так как многие из них учились в СССР или ездили к нам на практику, в командировки, туристические поездки.

Делясь впечатлениями о поездке, мои друзья Генрих Волков и Рейнгольд Вид говорили о том, что их прежние представления о духе и характере монголов полностью изменились. Это и понятно, ведь во многих книгах они изображались чересчур степенными, медлительными, по-восточному непроницаемыми. Но неторопливые вековые ритмы кочевников сменились быстрыми темпами жизни и быта современных монголов.

С прошлым страны мы познакомились в музеях и в действующем буддийском монастыре Гандан-хийт. До революции в Монголии было 740 монастырей. Каждая семья обязывалась сдавать в них одного, а то и двух мальчиков, которые становились хубраками, а затем монахами с обетом безбрачия. А монгольские девушки по приказу маньчжурского императора насильно выдавались за китайцев и маньчжуров. Помните, как Авгу-бакша прятала их у себя и в Кяхте?

В музее «Сум» мы увидели музыкальный инструмент «чомгом-гандан», который использовался при богослужениях. Эти страшные трубы, издающие тонкие, печальные звуки, изготовлялись из бедренных костей восемнадцатилетних девушек, умерших или погибших от несчастных случаев. Всячески поддерживая подобные дикие обычаи, маньчжурская династия Цин фактически обрекала монгольскую нацию на вымирание.

Именно поэтому монголы сознательно тянулись к русским, шли на сближение с Россией, видя в ней единственный шанс на спасение. После революции в Монголии наша страна первой протянула руку дружбы братскому монгольскому народу, оказав ему военную, хозяйственную, морально-политическую поддержку.

С радостью узнал я, что не забыто в Монголии и имя Августы Дмитриевны Корнаковой. О ней появились первые статьи в газетах и научные публикации в журналах.

Однако все это, так сказать, парадная сторона поездки. И я погрешил бы против истины, если бы не рассказал о некоторых деталях оборотной стороны. Например, бросалось в глаза порой полное копирование стиля и методов работы, которые царили в ту пору в нашей стране. После встреч, бесед на фабриках, заводах, в госхозах и в ЦК МНРП, где нас принял очень высокий партийный деятель, мы еще больше утвердились в этом мнении.

А встретившись с Лхамсуреном, тем самым, который сопровождал нас в той давней поездке, я узнал, сколько всякого пришлось пережить ему за эти годы. Не вдаваясь в детали, он очень кратко рассказал, что поначалу все шло хорошо — дослужился до министра, потом занялся дипломатической деятельностью, жил и работал в разных странах, а потом у нас, в Москве.

Но время от времени в Монголии раскрывались так называемые антипартийные заговоры. Это началось еще при маршале Чойбалсане, который, во всем копируя Сталина, проводил политику репрессий против своего народа. При Цеденбале крови уже не было, но «заговоры» периодически обнаруживались, и десятки толковых, умных людей, чем-то не угодивших Цеденбалу или его жене А.И. Филатовой, снимались с постов, ссылались в отдаленные аймаки. Так же в расцвете сил был отстранен от активной деятельности и Лхамсурен. Сейчас он на пенсии, живет в Улан-Баторе...

Когда я заговорил о картине в подземелье, Лхамсурен с трудом понял, о чем речь. Для него тот эпизод оказался настолько мимолетным, незначащим, что он забыл о нем. Но он ведь не видел картины, да и старик заверил, что ничего такого в подземелье нет и не было. Я рассказал ему о репродукции картины, которую увидел в Болгарии, но Лхамсурен слушал с какой-то недоверчивой улыбкой, а поняв, что я был бы рад, если бы он при случае съездил в Корнаковку, ответил, что вряд ли даже дом тот сохранился, не то что картина. И он, пожалуй, был прав.

Сейчас монголы, как и мы, переживают сложные времена, но «Монголия — прекрасная страна», как поется в песне, которую слышал там. И мне очень хочется побывать на реке Еро-гол, где жила замечательная русская женщина, внесшая огромный вклад в основание дружбы между нашими братскими народами.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.