Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.


В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.

Сообщений 1 страница 10 из 40

1

В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.
«Люди исчезают.., но привязанность к ним остается вечной, и тем сильнее, чем отдаленнее от нас действующие лица. Не доказывает ли это родственной связи человеческого рода, передаваемой из поколения в поколение?..»

Николай Бестужев.

«...Беспрестанное внимание к прошедшему может осветить для нас будущее».

Иван Якушкин.

Повесть Владимира Бараева «Древо: декабристы и семейство Кандинских» рассказывает о многолетнем поиске, в ходе которого удалось найти потомков Н. Бестужева и семейства Кандинских. Это своего рода поисковый детектив о разгадке тайны необычного полотна, увиденного в глухом подземелье. Действие переносится из наших дней в глубь веков и увлекает читателя в разные углы Сибири и Дальнего Востока, в Китай, Корею, Японию, Монголию, Болгарию, возвращает в Москву, Ленинград... В итоге читатель получает возможность увидеть корни и крону большого древа Кандинских, связанного с родом Бестужевых, Сабашниковых и других знаменитых фамилий России.
Содержание

От автора
Картина в подземелье
За дымкой времени
Поездка во Владивосток
Как кяхтинцы помогали декабристам и Герцену
Прекращение поиска
Архив Будылиной
В доме на Пушкинской
«...Хорошо, что у русских есть Владивосток»
Внуки декабриста
Евдокия
Елизавета
Николай, Дмитрий, Александр
Найдены правнуки Бестужева
Встреча с Алексеевой
Точку ставить рано
Из истории сахалинской нефти
Потомки Лушникова
Поиск кяхтинского сундука
Нерчинский портрет
«Москва — Париж»
Сюрпризы Болгарии
Фотография из Усть-Кирана
Подвиг психиатра
«Внутренний взор» художника
Выход к разгадке тайны
«Монголия — прекрасная страна»
Полеты над Сибирью
«В потомках наше племя оживет...»
У порога царства Эрлэн-хана

Послесловие

Приложения

Родословная Бестужевых
Родословная Кандинских
Родословная Сабашниковых
Иллюстрации

0

2

От автора

Многое предстанет в этой книге:

— и загадочное полотно в глухом таежном подземелье, которое десятилетия спустя «всплывет» на болгарском берегу Черного моря...

— и заснеженные могилы декабристов на крутом берегу Селенги в Забайкалье...

— и далекий остров Путятин, где я узнал о потомках Николая Бестужева...

— и таинственный сундук с письмами декабристов, спрятанный где-то в Кяхте...

— и страшные псевдогаллюцинации психиатра Виктора Кандинского, погибшего в самоотверженном поиске рубежей между нормой и отклонениями, гениальностью и безумием...

— и причудливые импровизации его кузена Василия Кандинского, полотна которого лишь недавно стали появляться после долгих лет забвения...

Странные сны-видения вплетаются в реальную ткань жизни, ритмы шаманских камланий прорываются сквозь гул мотора. Смутные догадки, ассоциации автора чередуются со строгими научными выводами ученых.

И все это — лишь ответ на вопрос, заданный мне в Московском Доме художника: почему я занялся декабристами?

Тогда я ответил, что родился и вырос в местах их каторги и ссылки, сказал о генетической благодарности первенцам свободы, которые так много сделали для моих сородичей-бурят и всех сибиряков.

Однако далеко не все так просто. Дело ведь не только в месте рождения или почтении к декабристам. Немало моих земляков испытывают к ним эти чувства, следят за статьями, книгами о декабристах, но далеко не все испытали такие глубокие эмоциональные потрясения, которые увлекли бы их в дали пространства и времени.

Давность событий, обилие фактов постоянно сбивали меня с последовательности повествования. Многое помнится четко, а кое-что забылось. И тут на помощь пришли записи, сделанные в пути, в разных углах страны, и письма, фотографии из семейных альбомов давно умерших людей.

Старые картины, фотографии выхватывают из тьмы времен то фигуру шамана с бубном, то сестру милосердия, держащую под уздцы лошадь на сопках Маньчжурии, то группу молодых людей на качелях в солнечный летний день 1913 года. Пытаясь оживить эту идиллическую картину, я вдруг услышал их голоса, смех, увидел, как одна из девушек спрыгнула на землю и побежала на берег реки и... Однако не буду спешить, даже вслед за такой милой девушкой.

Явное стремление к занимательности и детективной форме не может скрыть некоторой сумбурности изложения, уходов, отступлений в сторону, что, впрочем, отражает ложные ходы и тупики поиска. В какой-то степени на манере письма не могло не сказаться мое духовное или, выражаясь еще высокопарнее, идейно-политическое развитие, которое происходило весьма своеобразно.

Окончив школу в Улан-Удэ и каким-то чудом попав сквозь мелкое сито конкурса в Московский университет (тема вступительного сочинения: «Сталин — великий знаменосец мира»), я начал учебу на философском факультете под грохот идеологической канонады в честь «Марксизма и вопросов языкознания». А одновременно мы начали штудировать «Материализм и эмпириокритицизм», эту «подлинную вершину философии». Никогда не читав книг Беркли, Канта, Юма, смутно представляя, какие это мыслители, мы стали разоблачать, громить их, как и русских богоискателей — Богданова, Булгакова, Луначарского. Разоблачили и пошли дальше — добивать историческую школу Покровского, «Историю философии» Александрова, разносить вейсманистов, морганистов, генетиков, кибернетиков.

Таким вот образом я — правнук шамана, внук насильно крещенного в проруби Ангары, сын ветерана партии, трижды исключенного и трижды восстановленного в ее рядах, начал штурмовать вершины науки с ужасающими пробелами и искажениями в знаниях. На семинарах по литературе я, прочитавший лишь «Хаджи-Мурата», с трудом одолевший в школе «Войну и мир», разоблачал Толстого за непротивление злу насилием, и он стал для нас не великим писателем, а просто зеркалом русской революции.

Чего уж говорить о декабристах, которые были для меня абстрактными рыцарями, «кованными из чистой стали»?

И все же было в нас неосознанное внутреннее сопротивление, неприятие канонов. Помню споры и недоумения по поводу многих положений последней работы Сталина «Экономические проблемы социализма». Помню шок и оцепенение в зале при моих вопросах: «Куда делось отрицание отрицания?», «Если церковь надстройка, то над каким базисом?» Подобные наивные вопросы мы задавали чаще не на семинарах, а самим себе.

Как выяснилось позже, подобные вопросы ставили и пытались на них ответить не только в студенческие годы, но и после окончания МГУ многие однокашники по факультету — Лен Карпинский, Арчилл Ильин, Юрий Карякин, Борис Грушин, Неля Мотрошилова, Мераб Мамардашвили, Леня Селескериди...

Постоянную работу мысли и духу задают возвращаемые в лоно культуры философские трактаты Н. Бердяева, С. Булгакова, П. Флоренского, Н. Федорова, проза и пьесы М. Булгакова, А. Платонова, В. Набокова, неизвестные ранее стихи Гумилева, Ахматовой, Цветаевой, полотна Кандинского, Малевича, Филонова, Шагала...

Все это невольно заставляет нас изучать возвращенное из небытия, сопоставлять его с прежними ценностями, исправляя вывихи, искривления эпохи политического дальтонизма, нравственной глухоты и цинизма, пересматривая общую картину и контекст нашей культуры. Странное и страшное идеологическое месиво, которым пичкали нас в университете, дает отрыжку и в наши дни. Потому-то в идеологии и культуре надо перестраиваться и тем, кто не лгал, не предавал близких, не отказывался от убеждений, ибо познание истины, усвоение духовных ценностей — процессы на всю жизнь. Стоит им остановиться, как тут же начнутся застой, омертвление личности.

В поиске истинных духовных ценностей я «вышел» на декабристов, как мне казалось, неосознанно, почти случайно — после того как побывал на их заброшенных могилах в Забайкалье. Начав поиск их потомков, который неоднократно заходил в тупик и прерывался, я временами терял надежду на успех и представить не мог, что в конце концов удастся найти правнуков Николая Бестужева, других кровных и духовных наследников декабристов, среди которых окажутся потомки Басниных, Боткиных, Кандинских, Корнаковых, Сабашниковых и других русских фамилий, корнями уходящих в забайкальскую землю.

Герцен писал о печальной загадке: «Как у молодого поколения недоставало ясновидения, такта, сердца понять все величие, всю силу» декабристов? Лишь в последние десятилетия начались первые сдвиги — стали появляться научные труды, художественные фильмы, телеспектакли, книги, более верно и достойно оценивающие величие их духа.

Дух революционных преобразований, ненависть к рабству, беззаветная любовь к отчизне, вера в ее высокое предназначение, «возбужденное чувство человеческого достоинства», уважительное отношение ко всем народам — все эти благородные черты и нравственные установки декабристов должны заряжать и вдохновлять нас в нынешней жизни.

0

3

Картина в подземелье

После международной встречи по легкой атлетике мы ехали на маленьком автобусе из Улан-Батора к границе СССР. Сборная Бурятии, за которую я выступал, завоевала второе место после спортсменов Китая, но опередила команды Монголии и Корейской Народно-Демократической Республики. Усталые после жарких баталий, мы дремали под ровный рокот мотора, но в ушах еще звучали выстрелы стартовых пистолетов, торжественные марши при награждении победителей, слова тостов на заключительном банкете.

Вспоминалось и посещение буддийского храма-дацана, где нам показали сотни больших и малых бурханов, скульптуры хранителей Будды, богини Тары, поэта Милорайбы, воспевающего бурханов и чутко прислушивающегося к жалобам несчастных. Больше всего запомнилась трехликая Ушнишавиджая (Зугдэр-Намжилма) — богиня трех времен: прошедшего, настоящего и вечного, в которое входит и будущее.

Въезжаем на крутые подъемы, мчимся со спусков, а вокруг — голые сопки, горы, поросшие леском. Монголия вовсе не степная, а скорее горная страна. По обе стороны дороги — стада овец, коров, всадники-араты то подгоняют отбившихся животных, то, как изваяния, стоят в дыме костра от комаров и слепней.

Кочевья гуннов, уйгуров, киданей роились здесь в давние времена, а позднее полчища Чингисхана начали отсюда свои походы сначала на чжурчженей, затем двинулись в Среднюю Азию, на Кавказ, Русь. Что влекло орды гуннов, монголов в столь дальние края — засуха, бескормица или какие-то пассионарные силы, о которых пишет историк Л.Н. Гумилев? А может, просто безграничная, ненасытная жажда власти и богатства?

Любуясь необычными пейзажами, которых я никогда доселе не видел, я вдруг почувствовал, что они почему-то кажутся знакомыми, словно я уже бывал здесь. Неужто память предков всколыхнулась во мне? Отец говорил, что наш род происходил из Монголии. Из-за какой-то вражды и гонений пятеро братьев бежали вниз по Селенге, обосновались возле Гусиного озера, но после гибели одного из них переправились через Байкал и обосновались на Ангаре. Незадолго перед смертью отец сказал мне, что его дед был шаманом. Именно это обстоятельство принесло ему много осложнений в жизни. Узнав, что шаманское звание передавалось по наследству, я понял, что мои пращуры могли бежать из Монголии из-за гонений со стороны лам. Но каких усилий стоила ламам эта победа, ведь немало притягательного и даже полезного было в обрядах шаманов, которые передавали и духовное богатство предков — традиции, сказания, эпосы, рецепты народной медицины, приемы охоты и рыбной ловли.

Раздумывая об этом, я задремал и увидел во сне высокого шамана, увешанного бляхами, железками, шкурками зверей. Глядя в темное небо, он бьет в бубен, пританцовывает у костра и причитает нараспев:

Клянусь быть отцом сиротам,
Лечить и больных, и старых,
Не обходить чужеродных,
Калек и деток малых.

Клянусь перед всеми навеки
Передавать в предсказаньях,
Что скажет ладонь человека
Или лопатка баранья.

Но если я клятву нарушу,
Пусть дом мой развалится тут же,
Огонь в очаге пусть потушат
Свирепые ветры и стужа.

Пусть вьюга над юртой воет
И стены покроет иней,
И все, что предсказано мною,
Как сновидение сгинет...

«Это же клятва, которую приносил сородичам мой прадед при посвящении в шаманы», — догадался я, проснувшись.

Сомнения в монгольском происхождении все же одолевали меня, пока я не встретился с профессором М. Герасимовым, который по черепам восстанавливал облик древних людей. Во время интервью, которое я брал для «Комсомольской правды», Михаил Михайлович сразу же определил мою национальность, а затем сказал, что у меня есть и русская, и тунгусская кровь, как и у многих западных бурят, но доминирующие черты — монгольские.

— А рост от русских? — спросил я.

— Нет, от халха-монголов.

Видя мое изумление, Герасимов пояснил, что халха-монголы были высокорослые астеники.

— Но я почти не видел высоких монголов.

— Самые высокие, сильные вошли в гвардию Чингисхана. Одни погибли в междоусобных войнах, другие — в битвах с чжурчженями, китайцами, а большинство ушло в походы на запад. Чингисхан, Батый принесли много горя, страданий не только другим народам, но и Монголии, обескровив, остановив ее развитие. А в том, что чингисиды основали династии в Средней Азии, Иране, Индии, Крыму, — утешение для монголов сомнительное. Награбленные богатства не дошли до них и никак не улучшили положения Монголии...

Свернув с трассы к живописным скалам, мы остановились на привал. Во время обеда шофер-монгол полушутя-полусерьезно предложил капнуть водки в костер: «Скоро будем пересекать албанай-харгы — дорогу блуждающих духов. Как бы они не увели нас в сторону». Подумав, что тот намекает на выпивку, тренер категорически возразил. Шофер усмехнулся: «Дело ваше, но эжин — дух-хозяин здешних мест может обидеться». Мы посмеялись, но только тронулись в путь, как на первом спуске на полном ходу лопнуло переднее колесо, и мы едва не свалились с обрыва.

Пока шофер менял баллон, с запада начали наползать черные тучи, и, когда мы продолжили путь, разразилась сильная гроза. В одной из низин поток размыл мост, мы были вынуждены искать брод, потом по колено в холодной воде толкать автобус. В конце концов мы действительно сбились с пути и лишь поздно вечером добрались до какого-то глухого таежного селения на берегу реки Иро.

За ужином пришлось выпить от простуды. Шофер тоже выпил и сказал, что зря мы не послушались его, вот эжин и наказал нас. Я невольно подумал, не родственник ли монгольский эжин знаменитому джинну из арабских сказок?

Однако дело было, пожалуй, не в злых блуждающих духах. Как раз в этих местах проходит так называемая ось Воейкова. Известный русский климатолог изобразил ее на карте мира в виде гигантского воздушного потока, пересекающего Евразию с востока на запад. Тут не обычные лепестки розы ветров, а своего рода гигантский острог высокого давления, шипы которого то и дело тревожат живущие окрест племена и народы. И к вечеру, когда мы подъезжали к границе, колыхнулись, зашевелились колючки оси Воейкова, этой огромной аэродинамической трубы, приносящей ветры, дожди, туманы.

Однако главное событие того долгого, полного приключений дня произошло поздним вечером.

После ужина я вышел на высокое крыльцо, сел на лавку под большим навесом. В облике усадьбы, где мы остановились, было явно сибирское — высокий бревенчатый дом с мезонином стоял на большом каменном фундаменте, во дворе множество деревянных строений — завозня, баня, конюшня с сеновалом. Переводчик Лхамсурен сказал, что до революции здесь жила семья русских из Кяхты, они выращивали хлеб, занимались извозом. После гражданской войны на них напала какая-то банда. Хозяина усадьбы и его взрослых сыновей убили. Вдова, похоронив их, уехала с невестками в Россию. Через некоторое время здесь поселился одноногий русский, бывший белоказак, и стал сторожем. Много таких, бывших, оказалось в Монголии, они жили не только вдоль границ, но по всей территории страны.

Дождь поутих, но ручьи еще бежали с горы по двору к реке, неугомонно шумевшей невдалеке. Обильные капли, тревожно шурша, стекали с крыш и ветвей деревьев. Не в такой ли сумрачный, сырой вечер налетели бандиты? Рассказ о давней трагедии взволновал меня. Как говорил Лхамсурен, монголы очень любили, уважали эту семью, называя хозяйку Авгу-багша (Авгай — по-монгольски почтительное обращение к женщине, а багша — учительница, впоследствии выяснилось, что имя хозяйки — Августа). Вдруг сторож что-то знает о ней? Вот он как раз идет с обходом по двору с «летучей мышью» в одной руке и с посохом в другой.

Остановившись у двери в полуподвал под домом, он огляделся, достал ключ, отомкнул большой висячий замок, со скрипом открыл массивную дверь и, войдя в нее, неожиданно выглянул. Странно: сторож, а ведет себя воровато. И тут я, не знаю почему, сбежал с крыльца, спустился вниз и пошел за сторожем на свет фонаря.

Вскоре шаги затихли и послышались невнятные слова. Старик обращался к какой-то женщине по имени Кутя. Выглянув из-за угла, я увидел, что он стоит перед большой картиной. На холсте прекраснейший пейзаж: берег широкой реки, вдали острова, синие горы и солнце за облаками. А на переднем плане — не то белая птица, не то девушка, взмахнувшая белой косынкой. Очертания смутны, размыты.

Старик поставил фонарь на ящик и начал протирать позолоченную раму. «Что за картина? Почему здесь, в подземелье?» Сквозняк донес до меня пыль, и я чихнул. Сторож вздрогнул, оглянулся. В глазах недоумение, злость. Бормочу несуразицу, мол, заблудился, извините.

— Ступай отсюда! — закричал он, приподняв посох.

Я ответил, что не смогу выйти один, тогда он велел следовать за ним. Услышав, как я стукнулся головой о балку, он назвал меня армавирской каланчой, из чего я понял, что он с Кубани, и сказал ему, что был там в прошлом году. От удивления он даже остановился: шутка ли, впервые видит человека, недавно побывавшего на его родине. Потом спросил, как там Екатеринодар, я объяснил, что теперь это Краснодар, а он покривился: «Вот гады — перекрасили!» Сказал ему, что был там на первенстве России по легкой атлетике, город — зеленый, красивый, затем спросил, что это за картина, но в ответ услышал: «Поговорим завтра». Однако утром его в сторожке не оказалось — уехал на отару.

Рассказал об этом Лхамсурену, тот взял ключи, спустились с ним в подземелье, не без труда нашли место, где висела картина. На стене — лишь следы гари, а на полу уголья.

— Зачем он сжег ее? Это же преступление! — в отчаянии крикнул я. Переводчик заверил меня, что узнает все на обратном пути, а сейчас пора в дорогу — автобус отправлялся.

0

4

За дымкой времени

Доехав до Алтан-Булака, мы распрощались с монгольскими друзьями, прошли через погранзаставу и оказались в Кяхте. Нас сразу же встретили высокие купола Воскресенского собора, а правее — толстые стены бывшего гостиного двора. Множество товаров прошло через него из России в Монголию и Китай, а оттуда шли караваны с чаем, шелком, фарфором.

Соратник Петра I Савва Рагузинский основал этот форпост русской торговли с Востоком в 1727 году, когда был подписан Кяхтинский трактат. Многое осталось от прошлого в облике города — и купола соборов, и еще один гостиный двор, очень похожий по архитектуре на такие же дворы в Костроме, Владимире, Суздале, Верхнеудинске (нынешнем Улан-Удэ). Много русских фамилий дала миру кяхтинская земля: академик Прянишников, издатели Сабашниковы, медик Боткин и его брат, встречавшийся с Герценом, Карлом Марксом. Радушно принимали кяхтинцы декабристов Бестужевых, Волконского, Трубецкого, Горбачевского. Отсюда начинали свои путешествия Пржевальский, Потанин, Обручев, Козлов. Позднее здесь служил и воевал Рокоссовский, женившийся на кяхтинке, учился космонавт Рукавишников...

Может, и сейчас здесь растут будущие знаменитости, но какой же это тихий, маленький городок. Трудно поверить в его былую славу торгово-чайной столицы. Заехать в музей и вообще познакомиться с Кяхтой тогда не удалось.

Случай в подземелье мои товарищи не приняли всерьез. Знакомый врач сказал, что все это, видимо, пригрезилось мне после волнений, усталости от соревнований и приключений в пути, отчего у меня могли возникнуть псевдогаллюцинации, так называемый синдром Кандинского. Однако, расспросив подробно, как все было, и обследовав меня, он убедился, что нервы у меня в порядке. А я спросил, не родственник ли тот Кандинский художнику-абстракционисту? Врач ответил, что не знает этого.

Вернувшись домой в Улан-Удэ, прочитал в энциклопедии, что психиатр Виктор Хрисанфович Кандинский родился в Нерчинском уезде в 1849 году, а художник Василий Васильевич — в Москве, в 1866-м. Наверное, просто однофамильцы. Далее прочитал, что в творчестве художника самодовлеющая игра цветовых пятен и линий постепенно вытеснила образы реальной действительности. Постепенно! Выходит, по времени он вполне мог оказаться автором той картины и написал ее, когда был реалистом — пейзаж-то классический по исполнению, но уже «заболел» абстракционизмом — то белое размытое пятно.

Вскоре пришло письмо из Монголии. Лхамсурен написал, что старик начисто отрицал встречу со мной в подземелье и будто там никогда и не было никакой картины. Зачем же он так? Что побудило его на явную ложь? Тут что-то не так. Какая же тайна кроется за всем этим?

Зимой поехал в Кяхту, чтобы поискать в краеведческом музее сведения об Авгу-багше, порасспрашивать старожилов о ней. Придя в фонды рано утром, когда поздний зимний рассвет еще только брезжил, я получил кипу бумаг и, зарывшись в них, увлекшись стариной, не заметил, как наступили вечерние сумерки. Опыта архивной работы не было. Зачитался свидетельствами очевидца похорон Льва Толстого, сведениями о пребывании в Кяхте американца Джорджа Кеннана, автора известной книги «Сибирь и ссылка», принялся смотреть бумаги И. Багашева, редактора газеты «Байкал», выходившей здесь в конце прошлого — начале нынешнего века, но никаких упоминаний о Кандинских и Авгу-багше не нашел. Много лет спустя я с удивлением найду именно в бумагах Багашева то, что мне нужно. Как же близок я был к цели тогда, в середине пятидесятых годов, и вполне мог достичь ее, если бы поработал еще немного и не отвлекся на постороннее!

Директор музея Р.Ф. Тугутов слышал о том, что на реке Иро жила какая-то русская семья, но фамилии вспомнить не мог. Услышав о трагедии той семьи, Родион Филиппович заметил, что подобных историй в гражданскую войну было много. Страшную массовую казнь устроили белые в 1921 году, уничтожив перед отступлением тысячу шестьсот пленных комиссаров и красноармейцев.

Тогда же я впервые услышал легенду о бестужевском сундуке. Уезжая из Забайкалья в Москву, Михаил Бестужев оставил у своего воспитанника Алексея Лушникова рукописи, рисунки брата Николая, письма декабристов. Перед смертью в 1901 году Лушников завещал открыть сундук не ранее чем через пятьдесят лет. Хранился он у его сына Глеба, но во время гражданской войны сына убили белые, и следы сундука исчезли...

По пути из Кяхты заехал в Новоселенгинск к родственникам. От них узнал, что здесь когда-то жили декабристы и в пяти километрах от села похоронены Николай Бестужев и Константин Торсон. Несмотря на лютую стужу и сильный ветер, а дело было в декабре, я решил сходить на могилы. Двоюродный брат Валера Бартуков дал мне свои лыжи, показал гору, за которой надо было искать их, и к концу короткого зимнего дня, обморозив щеки и нос, я добрался до заброшенных могил.

Верхушки двух чугунных крестов чернели над сугробами. Раскопав и очистив их от снега, прочитал надписи, потом узнал, что рядом с Бестужевым и Торсоном похоронены жена и малолетний сын Михаила Бестужева Коля.

Трудно передать состояние, охватившее меня. Стою в сумерках, поземка струится меж крестов, прямо на глазах заметая надписи снегом забвения. Что я знал тогда о декабристах? То, что они первыми подняли знамя революционной борьбы против самодержавия. Их философские взгляды, выдававшиеся за материалистические и сводившиеся практически к примитивному атеизму, не задевали ума и сердца. Многое перечеркивала по отношению к ним чрезмерно выпячиваемая, фактически вырванная из контекста фраза Ленина: «Страшно далеки они от народа».

Но когда я почти случайно оказался на могилах двух из замечательнейших людей, живших и похороненных в такой глуши, узнал из рассказов старожилов о том, как много сделали они для местных жителей, — учили, лечили, помогали, чем могли, только тогда я вдруг испытал огромнейшее эмоциональное потрясение от величия их сибирского подвига и... чувство вины за фактически полное забвение их памяти. Во всей Восточной Сибири не было тогда ни одного музея или хотя бы небольшого памятника им.

Много лет спустя, начав писать книгу о Михаиле Бестужеве, я узнал из архивов и других источников о мельчайших подробностях восстания декабристов и решающей роли Бестужевых: именно старший брат Николай вывел на Сенатскую площадь Гвардейский Морской экипаж — более тысячи человек, а его братья Александр и Михаил — Московский полк. Недаром потом в Петербурге говорили: «Всему виной Бестужевы».

Вернувшись поздно вечером к своим родичам, я узнал, что у Николая Бестужева будто бы было двое детей от неофициального брака с буряткой, дочерью пастуха. Узаконить его мешали различие вероисповеданий и положение государственного преступника: тень отца могла пересечь жизнь сына и дочери. Отношение к детям декабристов тогда было суровое — они лишились права носить фамилию отца и не могли рассчитывать на учебу в приличном заведении и на хорошее место службы.

Детей записал на свою фамилию друг братьев Бестужевых Дмитрий Дмитриевич Старцев, селенгинский купец. Сын Алексей стал приказчиком в Кяхте, потом завел свое дело, уехал в Китай. Дочь Бестужева Екатерина Старцева, выйдя замуж, тоже оказалась в Китае, но где, точно никто не мог сказать — следы терялись за дымкой времени и в туманности географии.

Никакой клятвы найти потомков Бестужева я тогда не давал, да и как мог решиться на совершенно невозможное. Но с тех пор заснеженные могилы на крутом берегу Селенги не давали мне покоя.

Вскоре после этого я оказался в командировке по заданию газеты в Баргузине, увидел могилу Михаила Кюхельбекера, морского офицера, тоже принявшего активное участие в восстании декабристов, сфотографировал старый дом, где жил он вместе с братом Вильгельмом, знаменитым Кюхлей, лицейским другом Пушкина, и написал статью. А 29 октября 1960 года опубликовал свою первую статью в центральной прессе («Литературная газета») — «Реставрировать дом декабристов», поставив вопрос о создании музеев декабристов в Новоселенгинске и Баргузине. На этот призыв откликнулся правнук декабриста Михаил Петрович Волконский, предложив идею создания музеев и в других местах — Иркутске, Чите, Петровском Заводе.

Однако, несмотря на это, дом Кюхельбекера вскоре был снесен «за ветхостью», а музеи декабристов в Восточной Сибири появились гораздо позднее.

0

5

Поездка во Владивосток

Работая в газете, я не оставлял занятий спортом и через несколько лет оказался на первенстве Дальнего Востока по легкой атлетике. Солнечным днем Ил-14, поднявшись в Иркутском аэропорту, почти сразу оказался над Байкалом. Тень самолета скользила по легким облакам. Перелетая с одного на другое, она то и дело срывалась на ослепительную синеву славного моря, сверкающего мириадами солнечных бликов, потом вдруг снова стремительно взлетала под самые крылья самолета, окруженная радужным ореолом, вспыхивающим от влаги облаков и испарений Байкала. Позднее это удивительное зрелище то и дело вспоминалось мне. Как часто, радуясь находкам и четко видя цель, я верил, что вот-вот ухвачу суть дела, но вдруг, разом теряя все нити и обрывая их, падал с высоты радужных надежд.

Нашу команду поселили в гостинице «Челюскин». Говорили, будто она до революции принадлежала человеку, который проиграл ее в карты и застрелился. Легенда ничуть не тронула бы меня, если бы мне не сказали, что отец этого картежника якобы жил на острове Путятине, а фамилия его — Старцев. «Не сын ли Бестужева», — подумал я и решил съездить туда после соревнований.

Погода и настроение прекрасные. Небольшой теплоходик вышел из бухты Золотой Рог и направился в сторону Уссурийского залива. Многоярусные ряды домов на склонах гор полыхали окнами, отражающими лучи закатного солнца. Армада кораблей стояла на рейде. Особыми размерами и осанкой выделялся «Архип Куинджи», с борта которого доносился магнитофонный голос певицы:

Огни Владивостока.
Дорога далека...

Словно боясь нарушить очарование вечера, пассажиры теплохода стояли на палубе молча. До чего же прекрасен Владивосток на закате солнца! И насколько четко, ясно видны его дома, улицы, настолько туманно, загадочно для меня его прошлое. Город недавно отметил свое столетие, но в юбилейных статьях и брошюрах рассказывалось в основном о советском периоде. Лишь позже я узнал, как много сделали для Владивостока отцы и деды наших поэтов Новеллы Матвеевой и Вадима Шефнера. Узнал, что именно здесь родился Юл Бриннер, которого малолетним увезли в Америку, где он стал известным киноактером. Но как найти потомков Николая Бестужева? Где и кто они?

Один из пассажиров сказал, что о Старцевых может рассказать старейший житель острова Евсеев, который «все знает». Теплоход прибыл на Путятин поздно вечером. С пристани мне показали огни общежития рыбзавода, где можно переночевать, и я направился туда по еле видной во тьме тропинке. Тихо, тепло. Какие-то неясные шорохи в траве и кустах да шелест крыльев летучих мышей, которых, видимо, привлекла моя светлая куртка. Неприятно и даже жутковато идти незнакомой тропой в полном мраке.

Первое, что я увидел утром из окна своей комнаты, — море и горы на материке, залитые солнцем. Бой курантов и звуки гимна из репродуктора, но диктор вдруг говорит: «Спокойной ночи, товарищи!» До чего относительно все в мире: москвичи только ложатся спать, а тут уже семь утра — разгорается новый день.

Спускаясь по тропинке, которой вчера поднимался наверх, увидел, что ночью шел у самого обрыва старого карьера. Шаг в сторону — полетел бы вниз.

Александр Матвеевич Евсеев, старик лет семидесяти, встретил меня настороженно, неприветливо, не пустил даже во дворик, пришлось говорить через калитку. Дело в том, что один из журналистов назвал его за умение варить панты, лечить травами кудесником. Местные острословы переиначили слово в «колдуна», и с тех пор дед стал испытывать недоверие к тем, кто приходит к нему с пером и блокнотом. Однако мне удалось разговорить его. Когда он сказал, что Старцева звали Алексей Дмитриевич, я взволновался так, что Евсеев спросил, не потомок ли я Старцева.

— Нет, с чего вы взяли?

— Похожи на него, тот тоже был черноволосый, скуластый.

Новое подтверждение того, что это именно тот Старцев — сын Бестужева и бурятки, обрадовало еще больше, и я попросил рассказать все, что дед помнит.

— До Старцева остров был необитаемым, — говорил Евсеев, — он завел конный завод, оленеферму, племенной скот, построил фарфоровую фабрику, кирпичный завод. Глину добывали вон там. — Он показал на место, где я проходил ночью и утром. — Дочь вышла замуж за генерала Штаффахера, отец ей чайные плантации в Китае завещал. Сын Владимир, кутила, картежник, проигравшись в карты, застрелился, а младший сын Сергей продал остров и укатил в Петербург...

Позже выяснилось, что все сказанное о детях Старцева — либо выдумка, либо смещение в памяти. Звали их не так, было их пятеро, а не трое, ни один из сыновей не пил, не кончал самоубийством. Самого Старцева Евсеев вряд ли помнил, тот умер, когда Евсееву было три-четыре года.

Во Владивостоке я обратился к одному краеведу.

— Ничего хорошего о Старцеве сказать не могу, — заявил тот. — Купец, воротила. Остров подарил ему цесаревич Николай. Вот читайте.

Беру вырезку из газеты «Советская Россия». Собкор С. Костерин в статье «Остров сокровищ» писал, что в 1891 году, когда будущий царь Николай II возвращался из кругосветного путешествия, местные власти и богатеи устроили в его честь пышный прием. Захмелев от вина, речей, подарков, цесаревич будто бы решил одарить среди прочих и Старцева. Выражаю сомнение в достоверности фактов и говорю, что легенду о подарке цесаревича еще надо проверить.

— Не тратьте время, копнете глубже — найдете детей Старцева в правительстве Меркулова. Читали «Пароль не нужен»? Юлиан Семенов хорошо показал, как купцы сотрудничали с белыми и японцами...

Логика неотразимая: Меркуловы купцы, сотрудничали с белыми, Старцев — купец, значит, и он... И вообще, раз купец, значит плохой человек — самодур, предатель. Но мне вспомнились слова Горького, который, создав множество произведений о купцах, однако написал в 1932 году: «Литература наша пристально купцом не занималась. Для дворян-писателей купец — не герой, а для разночинцев — хозяин и враг. Островский, «обличая» московского купца, умилялся: свинья человек, а забавный!» Далее Горький говорил о том, как купцы помогали художникам, скульпторам. Однако «погружение в искусство, филантропию не всякого купца удовлетворяло: Савва Морозов, калужанин Горбунов, пермяк Мешков и многие другие искренне и не без риска для себя помогали революционерам».

0

6

Как кяхтинцы помогали декабристам и Герцену

Из Владивостока мы возвращались поездом. На вокзале в Чите купил книгу Е.Д. Петряева «Люди и судьбы». Перелистав ее, сразу нашел в именном указателе А.Д. Старцева и на 25-й странице прочитал: «Почти вся Сибирь писала Герцену через Кяхту. Письма отправлялись обычно через торговую контору А.Д. Старцева (сына декабриста Н.А. Бестужева) в Тяньцзине».

Сколько бесценных фактов в одной только фразе! И то, что Старцев — сын декабриста, и его точное местожительство в Китае, и то, что он сотрудничал с Герценом!

Прежде чем приступить к рассказу о том, как кяхтинцы помогали декабристам и Герцену, следует кратко обрисовать Кяхту середины прошлого столетия. Бурное торгово-экономическое развитие города сопровождалось строительством учебных заведений, в которых работали выдающиеся востоковеды Никита Бичурин (отец Иакинф), Осип Михайлович Ковалевский, педагоги и писатели В.П. Паршин, Д.П. Давыдов — автор знаменитой песни «Славное море — священный Байкал» и многие другие.

Николай Бестужев оказался первым из декабристов, посетивших Кяхту. Прибыв на поселение в Селенгинск, он вместе с братом Михаилом испытывал жестокие материальные трудности. И хотя местные купцы Старцевы, Лушниковы, Мельниковы всячески помогали им, Николай Александрович выхлопотал разрешение на поездку в Кяхту, чтобы заработать на портретировании, и в ноябре 1840 года отправился туда. Через три месяца к нему приехал брат Михаил, который обрисовал пребывание в Забалуй-городке, как он называл Кяхту: «Звуки бальной музыки почти каждый вечер, а звуки оттыкающихся пробок раздавались чуть ли не с зарей и до поздней ночи. Вся Кяхта, начиная с директора таможни, рвала... нас из одного дома в другой...»

Н. Бестужев сделал десятки портретов, заработав более тысячи рублей. До нас дошла лишь самая малая часть его работ — портреты Наквасиных, сестер Агнии и Марии Сабашниковых, Н. Бичурина. Они опубликованы в монографии И. Зильберштейна «Художник-декабрист Николай Бестужев», вышедшей в Москве в 1977 году.

Успех Н. Бестужева как художника объяснялся не только его мастерством живописца, но и довольно высоким культурным уровнем кяхтинцев, которые уважали в нем и художника, и выдающегося литератора, историка, одного из вождей восстания.

Кяхта была связана с соседним Селенгинском множеством родственных связей. Так, племянница селенгинского городничего Серафима Савватьевна Скорнякова вышла замуж за кяхтинца Василия Никитича Сабашникова (их дети стали известными издателями). Ученик Бестужевых Алеша Лушников, женившись на Клавдии Кандинской, переехал из Селенгинска в Кяхту. Там же оказался родной сын Николая Бестужева Алеша Старцев, который познакомился и подружился здесь с купеческими детьми — Ваней Токмаковым, Мишей Шевелевым, Петром Першиным, женившимся на дочери Дмитрия Дмитриевича Старцева. Позднее Першин-Караксарский (так он подписывал свои труды) напишет прекрасные воспоминания о братьях Бестужевых, Иване Горбачевском, Михаиле Кюхельбекере. Отец Миши Шевелева Григорий Александрович еще в 1830 году по доносу провокатора Медокса пострадал за помощь декабристам. История эта малоизвестна и настолько поучительна, что на ней стоит остановиться особо.

Сын директора Большого театра в Москве Роман Медокс в молодости вел бурную жизнь. Апогеем его авантюрных успехов стал 1812 год, когда он, выдав себя за свитского офицера Соковнина, приехал на Кавказ якобы для сбора средств на войну с Наполеоном. Гражданский и военный губернаторы соревновались, кто из них окажет лучший прием «любимцу царской фамилии», каковым Медокс себя выдавал. Устраивали в его честь балы, военные парады, собрали и вручили десять тысяч рублей, приготовили еще столько же. Ну чем не Хлестаков, прототипом которого Медокс, видимо, и был!

После разоблачения он бросился в бегство, но был пойман и посажен в Шлиссельбургскую крепость. Просидев четырнадцать лет, он познакомился там в 1826—1827 годах с арестованными декабристами и, представив себя пострадавшим от царя, вошел к ним в доверие. Трудно гадать, каким образом, но в 1829 году Медокс оказался в Иркутске, затем в Верхнеудинске. Очень добрый, доверчивый человек, Григорий Александрович Шевелев и вся его семья были очарованы весьма образованным, музыкальным, знающим все европейские языки человеком. Приняли его по-сибирски хлебосольно, позаботились о теплой одежде, стали приглашать в лучшие дома Верхнеудинска, возили на свою знаменитую заимку на Верхней Березовке. Немаловажным обстоятельством радушного приема было то, что Медокс представился соузником декабристов по Шлиссельбургу. Шевелев открылся ему, что содействует тайной переписке их с родственниками. И тут Медокс напросился доставить очередную почту из Петровского Завода, где отбывали каторгу декабристы. Съездив туда и доставив груз, Медокс тут же сообщил об этом Бенкендорфу, присочинив, что нащупал нити нового заговора против царя. Ценой жестокого предательства Медокс явно хотел добиться возвращения в Россию, да еще с наградой и хорошей должностью за услуги по разоблачению «заговора». Однако переполох, поднятый Медоксом, вскоре улегся: никаких подтверждений доноса не нашлось. Но дела Г.А. Шевелева после этого пошли плохо. Местное начальство стало чинить ему препятствия. Он разорился, имущество его описали, а сын его Михаил даже в середине 1850-х годов с трудом поступил в Кяхтинскую школу переводчиков китайского и монгольского языков.

Кяхтинская торговля в конце 1850-х годов вступала в пору расцвета. На гербе города появилась золотая голова дракона — символ торговли с Китаем. После заключения русско-китайских договоров 1858—1860 годов в Айгуне, Тяньцзине, Пекине, по которым граница между Россией и Китаем прошла по Амуру, началось бурное заселение Приамурья и Приморья русскими. Воскрес, как феникс из пепла, Албазин, основаны Благовещенск, Хабаровск, Владивосток.

В марте 1861 года из Кяхты в Китай отправился первый торговый караван. Трое друзей Алексей Старцев, Иван Токмаков и Михаил Шевелев ушли с ним. Токмаков вскоре стал совладельцем одной из первых китайских чайных фабрик — в Ханькоу, а в 1875 году совместно с Шевелевым основал еще две фабрики — в Цзюцзяне и Фучжоу. Позднее они занялись морскими перевозками, учредив в 1880 году русскую компанию «Добровольный флот», от которой ведет летосчисление наше нынешнее Дальневосточное пароходство. Корабли Токмакова и Шевелева связывали порты Китая, Японии, России, причем ходили не только во Владивосток и на Сахалин, но и в Петропавловск-Камчатский, Одессу. А Алексей Старцев занялся сухопутной перевозкой продукции фабрик Токмакова и Шевелева из Китая в Монголию, Кяхту, строительством домов в Тяньцзине, где и обосновался. О размахе его деятельности свидетельствует расписка 1871 года, найденная мной в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина:

«Я, нижеподписавшийся, дал сие условие китайским подданным Тун Мин-цзинь, Ян Лян-куй и Чен Шенцай1 в том, что я обязан в течение семи дней дать им на доставку... под одну тысячу верблюдов байхового и кирпичного чая... Если вышеозначенные подрядчики в течение десяти дней доставят мне от одной до пяти тысяч верблюдов, я не имею права отказываться, а обязан взять и отправить чай... в чем и подписуюсь:
Селенгинский первой гильдии купец

Алексей Старцев».

Лихая расписка, не правда ли? В ней полная уверенность в успехе и бравада размахом дела.

Хлопоты с погрузкой и отправкой огромных караванов, строительство жилых домов и типографии в Тяньцзине, поездки по ярмаркам в разных местах Китая, плавания в Нагасаки, Порт-Артур, Чифу, Владивосток... Не забыл ли он об отце-декабристе, о деле, за которое тот пострадал? Нет и нет! Старцев никогда не снимал перстня из кандалов отца, оправленного в золото. Каков символ: под блеском золота — муки долгих лет каторги во глубине сибирских руд! Но помимо чисто внешнего есть и главное, глубинное: именно Старцев наладил бесперебойную доставку из Лондона «Колокола» и «Полярной звезды», а также почты, которую отправляли в Лондон тайные корреспонденты Герцена.

Однако вернемся в Кяхту начала 1860-х годов. В это время она стала не только крупным торговым центром, но и своего рода культурной столицей Забайкалья. В салоне Сабашниковых почитали за честь побывать все приезжие знаменитости. Выпускница Иркутского девичьего института, Серафима Савватьевна была развитой, эмансипированной женщиной, исключительно радушной, приветливой хозяйкой. В доме Сабашниковых бывали художники К. Рейхель, К. Мазер, писатель С. Максимов, автор «Сибири и каторги», дирижер из Иркутска Редров, солофлейтист из Голландии Совле, многие декабристы, ссыльные поляки, М. Бакунин, генерал-губернатор Н. Муравьев-Амурский.

Михаил Бестужев, приехав в Кяхту с женой и детьми в апреле 1862 года, не узнал прежней «песчаной Венеции» — прекрасные мосты, тротуары, ухоженные дороги, уличное освещение облагородили внешний вид «Забалуй-городка». Музыка в городском саду, танцы в доме общественного собрания, звонкие голоса девочек в женской гимназии, открытой всего десять дней назад...

Гимназия настолько понравилась Бестужеву, что он без раздумья отдал дочь Лелю на учебу, а «тяжелую обязанность второй матери» взяла на себя Сабашникова, пригласившая ее жить в их доме. Серафима Савватьевна «так деликатно, так обязательно-просто сделала предложение, — писал М. Бестужев, — что, право, можно было подумать: уж не я ли делаю ей одолжение?»

Кроме того, в Кяхте появились воскресная школа, приходское училище, аптека, типография, построенная при участии и денежной помощи А. Лушникова. Помимо Воскресенского, Троицкого, Успенского соборов здесь действовали католический и протестантский костелы, буддийский храм и даже мечеть, что свидетельствовало о том, что здесь жили купцы со всех концов света. Не случайно в трех работах К. Маркса и в статье Ф. Энгельса «Успехи России на Дальнем Востоке» писалось о Кяхте как об одном из важных центров мировой торговли.

«О как ты изменилась, моя старая знакомка Кяхта, — писал М. Бестужев, — ...помолодела, расфрантилась, приняла лоск европеизма».

Как раз в это время вышел первый номер «Кяхтинского листка» — первой в истории Забайкалья газеты. «Третьего мая мы приветствовали новорожденное дитя... Парнишка здоровый, опрятненький, с замечательной физиогномиею и уж царапается». Бестужев не остался безучастным к рождению газеты и написал большую статью в виде письма к сестре. Вышепроцитированные строки взяты как раз из него.

Надо сказать, что рождение «Кяхтинского листка» и включение его в борьбу за гласность — реальный, конкретный ответ на призывы Герцена в «Колоколе» и «Полярной звезде», голос которых доходил до Кяхты и получал отзвук поразительно быстро. Первая книжка «Полярной звезды», вышедшая в 1857 году, в тот же год оказалась в Кяхте. Несмотря на огромное расстояние от Лондона до глухой восточной окраины России. Все последующие выпуски альманаха и «Колокола» поступали сюда не позднее, а порой и раньше, чем в Петербург.

После смерти Николая I Россия переживала некоторую эйфорию, связанную с амнистией декабристов, подготовкой крестьянской реформы, нарастанием революционной ситуации. «Лучше с революцией погибнуть, — писал Герцен в 1855 году, — нежели спастись в богадельне реакции». А два года спустя в «Колоколе» он заявил, что мы «искренне предпочитаем самое бурное и необузданное развитие застою...».

Не считая Сибирь колонией России, Герцен вместе с тем признавал за провинциями полное право «на всяческую автономию, на вольное соединение, на полное расторжение», предупреждая, однако, что «мысль федерализма и расчленения... так же как мысль национальности, можно довести до карикатуры преувеличениями». «Казенные патриоты, — писал он, — кричат с ужасом о сепаратизме, они боятся за русскую империю, они чуют освобождение частей от старой связи и в федеральном их соединении конец самодержавия». По глубокому убеждению Герцена, все зло приносит «централизация... убивающая все индивидуальное, характерное, местное».

Эта мысль Герцена нашла отклик у неизвестного кяхтинца, пославшего письмо в «Иркутские губернские ведомости» (№ 16, 1860 г.): «Беда — эта централизация, которая, не умея мешать злоупотреблениям и беззаконным деяниям чиновников, всегда сумеет помешать в разумных намерениях. Там, где власть меньшая должна во всем просить утверждения и не имеет тени «Self-government» (самоуправление — англ. ), там, в благородном стремлении, она похожа на человека, связанного по рукам и ногам... Пока какой-нибудь проект пройдет Яковлеву лестницу2 разных инстанций, пока он испытает критику десяти ничего не знающих столоначальников и десяти еще менее знающих советников, проходит много времени, теряется иногда случай сделать полезное... Эта система централизации, вселяя недоверие к постановленным ниже себя, отняла и убила самостоятельность и признание своего «Я» не только во всех служащих, но и во всем русском народе, она-то и мешает Кяхте идти вперед».

Еще за год до этого «Иркутские губернские ведомости» объявили, что «столбцы ее газеты всегда открыты для желающих воспользоваться полезною гласностью. В Иркутске не опасаются такой гласности, а, напротив, вызывают ее». Однако эта позиция испугала чиновников. «С каждым нумером «Губернских ведомостей», — писал кяхтинский пограничный комиссар В. Карпов, — ведут кого-нибудь из нас на распятие, а мы рукоплещем, доберутся наконец и до всех».

Еще более радикальную позицию заняла другая иркутская газета, частная, «Амур», которую редактировал М. Загоскин и в которой сотрудничал М. Петрашевский. «Амур» ратовал не только за гласность и свободу слова, но и за свободу труда, свободу выбора способов и средств экономического развития, агитируя за свободу частных предприятий, так как «казенный способ промышленного производства уже не первое столетие тяготит Россию».

Газета «Амур» стала объединять разрозненные группы сибирской общественности и начала действовать как орган намечавшейся демократической партии, за создание которой помимо Петрашевского высказывались известные в Сибири общественные деятели Н. Ядринцев, Н. Пестерев, а также выдающийся врач, соратник С. Боткина Н. Белоголовый, учителями которого были декабристы П. Борисов, А. Поджио, А. Юшневский.

Как стало возможно такое в Иркутске? Куда смотрели местные власти? Дело в том, что генерал-губернатором до 1861 года был Н. Муравьев-Амурский, который неоднократно утверждал, что любит гласность, внимательно читал «Полярную звезду» и «Колокол», сквозь пальцы смотрел на чтение и распространение их в крае. Пример этих изданий навел его на мысль о пользе печати как отдушины для спускания паров общественного мнения. Пусть разряжаются страсти и напряжение умов, рассуждал он, пусть пишут о безобразиях в откупном деле и о недостатках в городе и губернии, не все же, мол, узнавать из-за границы, а то кое-кто забывается от полной бесконтрольности и безнаказанности. Потому-то он и разрешил издавать «Амур», став личным, если можно так выразиться, цензором газеты.

Однако его родственник М. Корсаков, губернатор Забайкалья, который вскоре сменит Муравьева-Амурского на посту генерал-губернатора всей Восточной Сибири, с тревогой писал ему: «Газета «Амур» идет скверным направлением, далеко не тем, какое следует ей иметь... Нельзя ли переменить ей название или просто закрыть, пусть бы все пропадали со своим умничаньем и галиматьей».

Став генерал-губернатором, Корсаков, человек более ограниченный, менее развитой и более послушный властям, начал преследовать газеты. Однако, по свидетельству П. Кропоткина, прибывшего в Иркутск в 1862 году, «реакционная волна, поднимавшаяся в Петербурге, еще не достигла столицы Восточной Сибири».

В такой вот обстановке и начал выходить «Кяхтинский листок» — уже на излете революционной ситуации, но перед самой волной реакции.

Еженедельник необычного, почти квадратного формата 23 х 28 сантиметров (чуть больше нынешнего «Футбола — хоккея») печатался тиражом около 300 экземпляров. Для Кяхты той поры количество немалое. Около одной трети тиража уходило по подписке в Селенгинск, Верхнеудинск, Петровский Завод, Читу, Иркутск и другие места Сибири.

В передовой статье первого номера «О свободной торговле в Монголии», написанной, очевидно, градоначальником А. Деспот-Зеновичем, сообщалось, что благодаря Пекинскому договору 1860 года в Ургу (ныне Улан-Батор), в разные улусы Монголии отправлено пять караванов с русскими товарами. «В настоящее время... наши купцы могут торговать на всем пространстве этой страны беспошлинно и совершенно беспрепятственно».

В программе газеты, изложенной в ходатайстве о ее выходе, посланном в Петербург, Деспот-Зенович больше «нажимал» на коммерческий характер издания, в котором намечалось печатать в основном сведения о местной и заграничной торговле. Правда, упоминалась и цель «знакомить русскую публику с одной из самых отдаленных и своеобразных местностей России». Однако в первом же номере газеты появились две статьи, задевшие духовенство, мещан и торговцев.

В статье «Об открытии Троицкосавского женского училища» автор В. Мерцалов заметил, что речь священнослужителя была произнесена малопонятным для детей языком. А в рубрике «Кяхтинская летопись» высмеивалась привычка кяхтинцев, взятая у щедринских глуповцев: «Доказывать существование кулаков и крепких слов, водворять мир с помощью Клико или — как выражается местный славянофил — «елея радования».

В последующих номерах новорожденный листок стал, по выражению М. Бестужева, царапаться еще больше. В купце, требующем потуже натягивать ситец на аршин, в чиновнике, подписывающем бумаги, не читая их, и в том самодуре, который, чтобы насолить обществу, купил своим кучерам несколько лучших билетов на концерт приезжего скрипача-виртуоза, прототипы были сразу же опознаны и осмеяны кяхтинцами.

Настоящая буря разыгралась по выходе статьи «Кнут в Монголии», в которой рассказывалось о некоторых русских курьерах, позволяющих себе «ловко владеть нагайкой» против монгольских извозчиков, а также уже упоминавшегося письма декабриста М. Бестужева. Живо описав яркие впечатления от нового облика Кяхты, он вместе с тем подверг едкой критике деятельность бывшей таможни: «Не слышно уже более безумолчного скрипа перьев, рокового шума бюрократической машины, как будто нарочно устраиваемой для того, чтобы плющить и дробить семена жизни и деятельности». Описывая нелепую ситуацию, возникшую из-за отсутствия директрисы женской гимназии, которую тщетно ждали из Петербурга, отчего занятия начались гораздо позже, Бестужев написал, что «эти барыни, надутые столичной атмосферою, скорее вредны, чем полезны... Они приезжают в отдаленный край, чуждые и месту, и жителям, не знакомые с туземною жизнью и ее потребностями и не задумываясь начинают все комкать в столичные формы...» Далее декабрист пожелал «Кяхтинскому листку» не только царапаться («это сделает других осторожнее»), но и castigat ridendo mores3.

В том, что смех — великое оружие, кяхтинцы убедились, когда один из героев статьи П. Першина-Караксарского вызвал автора на дуэль, но, встретив всеобщее осуждение, струсил и отказался от поединка.

Появление новой газеты с восторгом приняла передовая общественность Восточной Сибири. «Для нас было праздником получить первые номера «Кяхтинского листка». Мы рады товарищу, — писалось в газете «Амур». — Для нас, поборников прогресса, всякий шаг вперед, где бы он ни проявлялся, есть торжество».

Газета сплотила вокруг себя передовых людей не только Кяхты, но и многих мест Забайкалья. Активными корреспондентами стали М. Зензинов из Нерчинска, П. Кельберг из Селенгинска. Много писем, информации торгового характера присылали из Пекина, Ханькоу, Шанхая, Тяньцзиня, Калгана агенты кяхтинского купечества И. Нерпин, Н. Иванов, И. Сабашников, Н. Головкин, М. Шевелев. Последний, прекрасно изучив китайский язык, стал своего рода корреспондентом-переводчиком. Так, он перевел указ китайского императора о смерти французского адмирала Проте, убитого во время восстания тайпинов в 1862 году.

«Этому изданию, — писал П. Першин-Караксарский, — обрадовались, точно светлому Христову Воскресению, и всеми мерами ему способствовали: собирали для него сведения, писали статьи, вербовали подписчиков. Явилась местная обличительная литература, всполошившая весь чиновный мир».

Статья М. Бестужева и другие публикации «Листка» насторожили администрацию края. Председатель Совета главного управления Восточной Сибири генерал Жуковский сделал замечание градоначальнику Кяхты Деспот-Зеновичу за разрешение к печати статьи Мерцалова с критикой священника, статьи «Кнут в Монголии» и письма Бестужева. Генерал-губернатор М. Корсаков поддержал Жуковского. Но поразительной оказалась реакция Деспот-Зеновича, одного из редких прогрессивных администраторов того времени. Он смело и с достоинством ответил Корсакову, что «честная, откровенная полемика не может не быть допущена... Как цензор, будучи обязан не стеснять печати без уважительной причины и законного основания, я не имел права не пропустить и статьи Бестужева, в которой он высказывал свое личное мнение о воспитательницах, не задевая никого персонально».

Догадываясь о сгущающихся тучах, Деспот-Зенович закончил письмо так: «Я постоянно защищал свободу торговли и частной деятельности... И в те немногие дни, которые мне остается провести здесь, я не изменю своим убеждениям и твердо буду стоять за свободу, и пока я здесь, не позволю, чтобы самовластие таможни находило себе место в Кяхте».

Огромнейшую роль в открытии «Кяхтинского листка» и, выражаясь современным яаыком, в организации и сплочении редакционного коллектива, авторского актива газеты сыграл преподаватель уездного училища Петр Саввич Андруцкий — однокашник по институту и духовный брат Добролюбова. Именно общность идейных взглядов, твердость духа, самоотвержение в личной жизни и позволили Андруцкому во многом повторить жизненный подвиг Добролюбова. Вряд ли можно сравнивать масштабы их деятельности, звучание столичного журнала и провинциального листка, но эта первая забайкальская газета фактически зеркально отразила накал острой идейной борьбы начала 60-х годов, разгоревшейся и в центре России, и на ее далекой окраине.

К сожалению, общность судеб однокашников проявилась и в скоротечной чахотке и преждевременной смерти Андруцкого, который всего на год пережил своего знаменитого друга. Из-за этого издание «Кяхтинского листка» прекратилось в сентябре 1862 года, всего через пять месяцев со дня выхода первого номера. Помня о том, что Андруцкому понадобилось целых два года, чтобы получить разрешение на выход газеты, Деспот-Зенович не захотел начинать новый тур челобития и унижений перед властями. И обстановка подсказывала, что разрешения на этот раз не дадут.

Вскоре «реакционная волна» все-таки докатилась до Восточной Сибири. Воскресные школы как «рассадники материализма и социалистической пропаганды» были закрыты в Иркутске, Кяхте, Чите. Отправлен в отставку губернатор Забайкалья Б. Кукель: формально в наказание за бегство Бакунина через Амур за границу, а по сути — за передовые взгляды, многолетнюю дружбу с братьями Бестужевыми и другими декабристами. За серию статей, разоблачающих безобразия на Амуре, выслан из Читы в Европейскую часть страны Дмитрий Завалишин. Единственный в своем роде случай. Выражая ему сочувствие, М. Бестужев написал ему, что предвидел это давно. «Ты обольстился звуком: гласность, но в России эта гласность еще долго будет трубою, которую будет затыкать капельмейстер в мундире». Далее Михаил Александрович сообщает, что его письма В. Штейнгейлю об Амуре «ходят в Петербурге из рук в руки, наконец попали в руки царя... Я этим обстоятельством очень доволен: во-первых, он в них не увидит противоречия твоим статьям, а во-вторых, и его (то есть самого царя! — В.Б.) я не пощадил, потому что, как ты ни обвиняй графа (имеется в виду Н. Муравьев-Амурский. — В.Б.), коренное зло есть: половинные меры и недостаток энергий в высшем правительстве».

Отныне чтение и распространение «искандерщины» стало уже криминалом, но, несмотря на это и вопреки всему, издания Герцена продолжали поступать в Сибирь из Китая чайными караванами Старцева. Призыв Герцена к декабристам и их потомкам присылать письма и мемуары, брошенный в «Полярной звезде» еще в 1857 году, начал давать всходы. В острой идейной борьбе конца 50 — начала 60-х годов воспоминания декабристов братьев Бестужевых, Матвея Муравьева-Апостола, Ивана Якушкина, опубликованные Герценом, сыграли огромную роль, о чем свидетельствуют признания как друзей, так и врагов.

Так, П. Вяземский, прочитав воспоминания декабристов, писал: «Ни в одном из них нет и тени раскаяния и сознания, что они затеяли дело безумное, не говоря уже, преступное... Они ничего не забыли и ничему не научились. Они увековечились и окостенели в 14 декабря. Для них и после 30 лет не наступило еще 15 декабря, в которое могли бы они отрезвиться и опомниться». Эти строки, принадлежащие человеку, в котором давно отгорели «души прекрасные порывы», лучше иных хвалебных слов говорят об остроте и злободневности воспоминаний братьев Бестужевых и их соратников.

Так декабристы в конце 50 — начале 60-х годов вновь вышли на арену борьбы с самодержавием. Таким образом, декабристы не только разбудили Герцена, но и помогли пробудить интерес передовой России к их делу, за которое они пошли под картечь и на виселицу.

Только в свете всего этого можно представить, какое важное дело вершили молодые кяхтинцы, иркутяне, помогая Герцену в распространении его трудов, и какому риску подвергал себя и своих помощников сын Н. Бестужева Алексей Старцев. Он рисковал и своей торговой деятельностью, и прекрасным местом, приносившим ему огромные доходы, и даже личной свободой, ведь в случае разоблачения его могли не просто отозвать в Россию, лишить всех прав, но и сослать на каторгу.

И вот однажды дело повисло на волоске. В кяхтинском гостином дворе помощник Старцева таможенник Владимир Мильер, присутствуя при разгрузке очередного верблюжьего каравана, отложил в сторону особо помеченные коробки, в которых вместо чая были запакованы «Колокол» и «Полярная звезда». Один из грузчиков обратил внимание, что коробки гораздо тяжелее обычных. На беду рядом оказался пограничный комиссар, вполне возможно, тот самый В. Карпов, который доносил о том, что газета ведет всех на распятие. Услышав это, он потребовал распечатать коробки и...

Владимира Мильера тут же схватили, но он как-то сумел скрыть нити, ведущие в Тяньцзинь, и Старцев остался в тени. Мильера отстранили от таможенной службы и перевели в Нерчинск. Легкий исход произошел оттого, что он был сыном Юлия Георгиевича Мильера — гувернера в иркутском доме декабриста Сергея Волконского, сын которого Михаил стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. В детстве они фактически росли вместе, дружили, и Михаил Волконский замял дело, посодействовав смягчению наказания. Между прочим, в то время, когда В. Мильер жил в Нерчинске, его родной дядя Жан Батист Мильер стал одним из активнейших деятелей Парижской коммуны, редактировал газету коммунаров, а после жестокого подавления Коммуны был расстрелян.

После выхода закона, по которому все издаваемое Герценом подлежало уничтожению и изъятию из библиотек, во многих местах Восточной Сибири комплекты «Колокола» и «Полярной звезды» остались нетронутыми. Так, управляющий Нерчинскими заводами, известный прогрессивный горный инженер Оскар Дейхман сохранил в своей библиотеке все имевшиеся у него издания Герцена.

А караваны Старцева продолжали доставлять их из Китая в Кяхту, откуда они расходились по всей Сибири. Попробуйте проследить маршрут доставки подпольной литературы по карте мира и вы поразитесь грандиозности этой фактически кругосветной эстафеты. Пароходы из Лондона шли через Атлантику с остановками в Дакаре (запад Африки), Кейптауне, на островах Мадагаскар, Цейлон. Далее Сингапур — Сайгон (ныне Хошимин) — Гонконг — Шанхай — Тяньцзинь. А сухопутный маршрут по Китаю мне посчастливилось уточнить в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина: Тяньцзинь — Пекин — Чжан-Цзянкоу — (Калган) — Эрлянь. На территории Монголии: Улан-Ула — Сайншанд — Хара-Айраг — Урга — Зун-хара — Маймачин (ныне Алтан-Булак) — Кяхта.

Были и другие каналы проникновения слова Герцена — через западные границы, в частности через Константинополь, через Николаевск-на-Амуре и даже, как доказывают ученые, через Аляску, которая до 1866 года входила в Русскую Америку! Какие огромные пространства! Как сложно, рискованно было все! Взять хотя бы финансовую сторону — сколько денег нужно было для транспортировки! Конечно, Герцен был богат, однако расходы столь велики, что ему пришлось дать объявление в «Колоколе» с просьбой присылать деньги для помощи «нашему общенародному делу». И к нему стали поступать средства от самых разных лиц со всех концов России, в том числе и из Кяхты. Нет сомнения в том, что среди добровольных кредиторов оказались и те, кто лично встречался с ним, — кяхтинцы Филипп Сабашников, Василий Кандинский, В. Боткин, иркутяне Н. Белоголовый, Н. Пестерев и другие, а также те, кто заочно способствовал распространению изданий Герцена — Алексей Старцев, Алексей Лушников, Иван Токмаков. Впрочем, кто-то из них мог тоже лично встретиться с ним. Определить точнее, кто помогал в те далекие годы, очень и очень трудно.

Помощь Герцену со стороны сибиряков заключалась не только в денежных средствах, доставке изданий из Лондона, но и в огромной моральной поддержке, которая вооружала и вдохновляла Герцена и Огарева на продолжение беспримерной в истории борьбы с самодержавием из-за кордона. Набат «Колокола» не просто тревожил слух врагов и поклонников вольной печати. Ведь благодаря герценовской критике не был назначен министром внутренних дел Я. Ростовцев, сняты с постов генерал-губернатор Москвы Закревский, генерал-губернатор Западной Сибири Гастфорд, не назначен, как предполагалось, наместником Кавказа или Польши Н. Муравьев-Амурский.

И хотя реакционная волна захлестнула воскресные школы, приостановила издание «Амура», «Кяхтинского листка» и множество других прекрасных начинаний, произведения Герцена, несмотря на неимоверные трудности и риск, продолжали распространяться по России. Общеизвестен факт, что «Колокол» и «Полярная звезда» продавались на Нижегородской ярмарке. Некоторые историки утверждают, что именно отсюда они попадали в Сибирь. А мне кажется, могло быть и наоборот. И вот почему.

Талантливый иркутский публицист, горячий поклонник Герцена Евгений Рагозин поддерживал постоянную связь с Нижним Новгородом, где его брат Виктор был управляющим пароходного общества «Дружина» и развозил, рассылал по всей Волге воззвания Герцена «К молодой России», «Золотые грамоты», «Колокол» и другие нелегальные издания. По доносу Виктор был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Не исключена возможность того, что именно Е. Рагозин, получая эти издания из Кяхты, пересылал их из Иркутска в Нижний Новгород.

Борьба за гласность закончилась принятием в 1865 году пресловутого валуевского закона о печати, окончательно спеленавшего всю печать страны. Но и тогда иркутская газета «Сибирский вестник» позволила себе выступить со следующим чуть ли не самоубийственным воззванием:

«Громите, разоблачайте наши административные и общественные недостатки... клеймите и разглашайте все то, что только нарушает благо граждан и уродует и без того эту жалкую жизнь, только не молчите, не молчите, ради бога, сидя в захолустьях и отдаленных местечках!.. Вот каковыми правилами должны руководствоваться публицисты, изобличающие эту жизнь, если желают содействовать правительству в его преобразованиях и, любя родину, желают ей развития и процветания.

Пора уже и нам скинуть маску и называть предметы их собственными именами, пора уже не бояться света и гласности из-за каких-нибудь гнусных, своекорыстных расчетов, из-за потери теплого местечка или начальнического благоволения».

Автором этой статьи был профессор Афанасий Прокофьевич Щапов, сын сельского пономаря и бурятки, изгнанный за острые выступления и лекции из Казани, а затем из Петербурга в Сибирь. Его имя пользовалось авторитетом у передовых людей, но жизнь оборвалась, к сожалению, рано — он умер 46-летним в 1876 году.

Имена и деяния многих кяхтинцев, иркутян, названные выше, стали известны мне гораздо позднее. Написанное здесь — плод долгих разысканий в архивах и старых книгах, журналах, газетах. А тогда, увидев фамилию В.С. Кандинского среди добровольных помощников Герцена, я не знал его имени, отчества, не знал, кем он приходится художнику В. Кандинскому. Меня больше волновала судьба Алексея Старцева и его детей, внуков. Ведь найти их — значило найти потомков Николая Бестужева.
Примечания

1. Китайские фамилии даются по ранее принятому в русском языке написанию (теперь написали бы Минцзинь).

2. Лестница Иакова — библейское сказание о лестнице, ведущей к небу, которую Иаков видел во сне.

3. Смехом исправлять нравы (лат.).

0

7

Прекращение поиска

Однако дальнейший поиск прервался, так как я уехал в аспирантуру МГУ, а затем на целину, где более четырех лет проработал в газете «Молодой целинник». В 1961 году был создан Целинный край, Акмолинск переименовали в Целиноград, целина обрела второе дыхание. Коллектив редакции, созданный по конкурсу ЦК ВЛКСМ, оказался очень сильным. Здесь я впервые узнал жесткую творческую конкуренцию, когда в печать идет далеко не все написанное тобою. Здесь мы познали и горячий, искренний порыв тысяч целинников и беззастенчивую эксплуатацию энтузиазма со стороны функционеров, в общем — все показные и оборотные стороны жизни. Здесь мне довелось испытать чувства человека, пишущего в корзину.

Вернувшись из Целинограда в Улан-Удэ, я стал работать социологом в Бурятском институте общественных наук, но, съездив в Саяны и написав серию очерков, опубликовал их в журнале «Байкал», и вскоре меня неожиданно пригласили на должность заместителя главного редактора этого журнала. Работа в нем вроде бы не имеет прямого отношения к теме этой книги, но я все же решил кратко рассказать о ней, ибо без того, что мне пришлось пережить в «Байкале», я, вероятно, не занялся бы декабристами.

Только что заступив на должность, я познакомился с Натаном Эйдельманом, Вольдемаром Смилгой, Ларисой Васильевой, которые приехали на творческие встречи от издательства «Молодая гвардия». Сопровождая их по Прибайкалью, слушал их выступления перед охотниками Баргузина, рыбаками Байкала, школьниками, студентами, научными работниками Улан-Удэ. Натан Эйдельман, тогда еще малоизвестный, издавший всего две книги, увлек меня своими рассказами о декабристах и Герцене, а позднее написал специально для «Байкала» статью «Селенгинск — Лондон», в которой рассказывалось о связях Герцена с забайкальцами.

На следующий год, поехав в Москву на стажировку в журнал «Дружба народов», я познакомился с С. Баруздиным, Я. Смеляковым, а также с А. Стругацким, С. Гансовским, А. Белинковым. Завлит театра имени М. Ермоловой Е. Якушкина познакомила меня с Еленой Сергеевной Булгаковой, которая любезно предоставила мне возможность прочитать «Собачье сердце», «Багровый остров», «Зойкину квартиру» и другие, тогда еще не опубликованные произведения М. Булгакова.

Мой земляк аспирант МГУ Юрий Буданцев, с которым мы учились в улан-удэнской школе № 1, свел меня с новомировцами И. Виноградовым, Ю. Буртиным, М. Хитровым. С кем-то из них я даже поднялся на второй этаж к заместителю главного редактора В. Лакшину. (К огромному сожалению, мне не удалось встретиться с А. Твардовским, который в те дни был болен.) Новомировцы отнеслись к планам «Байкала» с большой симпатией и в то же время с сомнением в возможности опубликовать собранное мною в Москве. Они посоветовали мне заручиться поддержкой такого известного и популярного писателя, как К. Чуковский, который, к большому моему удивлению, согласился написать врезку к главе А. Белинкова из его книги о Юрии Олеше. Мне посчастливилось несколько раз встретиться с ним на его даче в Переделкине и получить драгоценные строки патриарха нашей литературы.

В итоге в «Байкале» появились фантастические повести А. и Б. Стругацких «Второе нашествие марсиан» и «Улитка на склоне», глава из книги А. Белинкова о творчестве Юрия Олеши «Поэт и толстяк», статьи Ф. Зигеля о «летающих тарелках», А. Зайцева «Боги приходят из космоса».

И вот тихий провинциальный журнал, о котором доселе почти никто за пределами Бурятии не знал, вдруг получил большую всесоюзную прессу. В центральной печати одна за другой появились критические рецензии и реплики по адресу «Байкала». «Огонек», «Литературная газета», «Наука и религия», «Советская Россия» чуть ли не залпом выстрелили и по «летающим тарелкам», и по богам из космоса, и по «Улитке на склоне», и по «Поэту и толстяку». Правда, «Новый мир» похвалил нас за Стругацких, но именно эта похвала больше всего насторожила местное руководство: тогда А. Твардовский и его журнал подвергались массированным атакам. Шел 1968 год. «Пражская весна», закончившаяся введением танков в августе, обернулась для «Нового мира» и для «Байкала», осмелившегося пойти за ним в кильватере, самой суровой осенью.

После строгого внушения, которое первый секретарь Бурятского обкома партии А. Модогоев получил в Москве, была создана комиссия по проверке деятельности журнала. Закончилось все это многочасовым заседанием бюро обкома партии.

То заседание, запомнившееся мне на всю жизнь, позволило позднее легче понять и описать состояние, которое испытывал во время допросов Михаил Бестужев, герой моей книги, написанной много лет спустя. Мне пришлось несколько раз брать слово, но никто не слушал меня толком — обрывали на полуслове, не давая объяснить то, о чем сами же спрашивали. Все было — и перекрестный допрос, и нелепые обвинения, и натяжки, и оскорбления.

В конце концов мне пришлось уехать из Улан-Удэ. Более полугода не удавалось устроиться ни в одном месте. Лишь с помощью друзей-молодоцелинников меня взяли собкором «Пионерской правды» по Северному Кавказу. Живя в Краснодаре, много ездил по станицам и аулам, неоднократно бывал в Армавире, где некогда жил казак, с которым судьба свела в Монголии, вспоминал и картину в подземелье, которую он почему-то сжег.

Время от времени тревожили глухие, как далекое горное эхо, думы о декабристах. Проезжая по ущельям и перевалам Кавказа, невольно вспоминал о том, что Якубович еще до восстания служил здесь, что Одоевского, Лорера, Бестужева (Марлинского) перевели сюда из Сибири. Одоевский подружился тут с Лермонтовым, который посвятил ему большое стихотворение, а Бестужев (Марлинский) погиб под Адлером. Тело его, правда, не было найдено, из-за чего возникли толки о том, что он оказался в плену.

И однажды в Карачаево-Черкессии я услышал, будто в ауле Архыз еще в середине 1940-х годов жила семья горцев под фамилией Бестужевы — потомки Марлинского, который якобы не погиб в 1837 году, а прожил тут до 1876-го, оставив после себя много детей. После войны их потомки были высланы в Среднюю Азию, двое из них учились во Фрунзенском пединституте. Я отнесся к этому скептически, удивившись живучести легенды. Однако кое-какие сомнения шевельнулись: а вдруг в самом деле? Но как и когда проверишь?

Из Сибири дошли известия о том, что за поиск потомков Николая Бестужева взялись несколько энтузиастов. Один из них, иркутянин В. Зоркин, точно установил, что они живут во Владивостоке, и собирался выехать туда.

Во время празднования 150-летия восстания декабристов я побывал на юбилейной сессии Академии наук СССР в Московском Доме ученых. Послушав доклады, сообщения историков, с удивлением узнал, что потомки Н. Бестужева еще не найдены. В. Зоркин, прилетевший из Иркутска, сказал, что, будучи во Владивостоке, выписал в адресном столе всех Старцевых, обзвонил, обошел многих из них, они оказались просто однофамильцами.

Начинать все заново — дело почти безнадежное, однако, вспомнив заснеженные могилы на берегу Селенги и чувства, охватившие меня тогда, я все же решился на поиск.

0

8

Архив Будылиной

В это время в моей жизни произошло важное во многих отношениях событие — переезд в Москву. Вести поиск здесь гораздо легче: к твоим услугам и архивы, и библиотеки, и множество людей, причастных к судьбам потомков декабристов. А хочешь попасть в нужное для поиска место страны, рано или поздно туда можно выбраться в журналистскую командировку.

Для начала я прочитал почти все, что было написано о братьях Бестужевых и до революции, и в наше время. В книге М. Барановской «Декабрист Николай Бестужев» упомянута М.В. Будылина-Кафка, родственница А. Старцева, сына Н. Бестужева, и приведены ее слова о том, что она была племянницей жены Старцева, который заменил ей отца. Далее цитировались ее строки:

«Он был умный и благородный человек, необыкновенно добрый, талантливый самородок. Близкие и окружающие его не знали о том, что он сын Н.А. Бестужева; сам А.Д. Старцев об этом никогда не говорил. И только спустя некоторое время после его смерти в шкатулке, ему принадлежавшей, были обнаружены бумаги, свидетельствующие о том, что он является сыном декабриста и бурятки. Будучи коммерции советником, А.Д. Старцев, когда ему предложили вступить в дворянское сословие, категорически отказался. Последние годы жизни сын Н. Бестужева провел на острове Путятине, где и скончался в 1905 году».

В этой книге я впервые увидел портрет Старцева. На отца, Н. Бестужева, не похож — восточная кровь матери оказалась более «густой». Но в чертах есть и европейское — прямой крупный нос, большие глаза, волосы хоть и черные, но довольно пышные, чуть вьющиеся, бородка густая, плотная.

М. Барановская, работавшая в Государственном Историческом музее, к сожалению, была нездорова. Мы договорились о встрече, но вскоре Мария Юрьевна скончалась. Она жила в доме на территории Новодевичьего монастыря, ее муж известный архитектор-реставратор П. Барановский, которому мы обязаны спасением храма Василия Блаженного на Красной площади, разрешил ознакомиться с архивом Марии Юрьевны, взять из него множество снимков, репродукций, касающихся декабристов. Однако адреса М. Будылиной-Кафки в записных книжках не оказалось.

В Мосгорсправке ответили, что Будылина-Кафка в Москве не проживает. Есть лишь единственный Кафка — Борис Вячеславович. В надежде, что он знает ее, я направился к нему в старинный дом в Савельевском переулке близ станции метро «Кропоткинская». Дверь открыл старик с очень живыми острыми глазами.

— Вы Борис Вячеславович Кафка?

— Собственной персоной, — улыбнулся он.

— Не знаете ли вы Марию Васильевну Будылину-Кафку?

— Еще бы, она моя первая жена, но мы давно разошлись. Еще до революции, — уточнил он. — А зачем вам она нужна?

— Она племянница Старцева, а он — сын Николая Бестужева.

— Об Алексее Дмитриевиче слышал, но то, что он сын декабриста — для меня новость. Но у Марии Васильевны, наверное, другая фамилия, она вышла замуж за моего бывшего друга Петра Вощинина. Я постараюсь узнать ее адрес. Позвоните, пожалуйста, через несколько дней и, если можно, в четный день. В нечетные дни я на работе, — видя мое крайнее изумление, пояснил он и с улыбкой сказал, что ему ровно сто лет, но он работает на полставки в Научно-исследовательском институте кондитерской промышленности, и с гордостью добавил, что недавно получил авторское свидетельство за изобретение какой-то конфетной машины...

Не дожидаясь второй встречи с ним, я запросил в Мосгорсправке адрес Вощининой, но и на этот раз его не оказалось. Через несколько дней я снова пришел к Б.В. Кафке.

— Обзвонил всех общих с Марией Васильевной знакомых, но, к сожалению, это были звонки на тот свет, — вздохнул он, — боюсь, что и она... Впрочем, не буду брать греха на душу.

— Вы можете сказать, где она жила, хотя бы приблизительно?

— Для этого надо вспомнить, когда мы с ней виделись, хотя бы приблизительно, — грустно усмехнулся он. — Было это до войны, Отечественной, — на всякий случай уточнил он, — жила она, дай бог памяти, на Люсиновской. Дом деревянный, двухэтажный...

Борис Вячеславович ненадолго умолк, потом продолжил:

— После первой встречи с вами многое вспомнилось — и то, как мы поженились, и то, что Петя Вощинин был на свадьбе шафером. Потом они стали музицировать, Маша неплохо пела, Петя прекрасно играл на рояле. Ну и, как говорится, спелись, — снова усмехнулся он, но в шутке послышались отзвуки давней душевной боли. — Особенно красивой Маша не была, но характер золотой, знала все европейские языки, да и китайский, она ведь родилась в Тяньцзине. А Петя был из дворян, родители — помещики из Смоленской губернии. Мы познакомились в студенческие годы, я учился в Высшем техническом, сейчас это МВТУ имени Баумана, а он — в Петровско-Разумовской академии, ныне ТСХА, потом работал там, закладывал нынешний Тимирязевский парк, был сподвижником Вильямса...

Сколько интересных судеб открывается при поиске! И хоть они не имеют прямого отношения к конечной цели, обойти их нельзя, они создают своеобразный психологический фон. Можно, конечно, опустить все перипетии, тупики, но без них многое теряется. Уже с самых первых шагов поиск начал сводить меня с чрезвычайно интересными людьми, из истории судеб которых создается представление о духовной истории всего нашего народа.

Выход из тупика открылся совершенно неожиданно. Из Улан-Удэ прилетел мой давний товарищ по молодежной газете Е. Голубев. Он тоже интересовался декабристами, немало писал об их жизни и деятельности в Сибири. Евгений Александрович познакомил меня с внучатой племянницей декабристов Бестужевых В.К. Алексеевой, которая неоднократно встречалась с Будылиной, видела снимки Старцева и его потомков.

Договорились с ней поехать в ближайшее время, но собрались лишь через месяц. Вере Константиновне было уже под восемьдесят, и для нее это путешествие стало подвигом. Доехали на троллейбусе до Добрынинской площади, прошли на Люсиновскую улицу, и вдруг Вера Константиновна в растерянности остановилась — дом, где жила Будылина, исчез, на его месте — скверик. Увидев старушек, сидящих на лавочке, спросили, не знают ли они Марию Васильевну. На счастье, одна из них указала путь.

— Дойдите до площади, поверните направо по Серпуховке, там старый дом...

Нашли его легко, но женщина, открывшая дверь, сказала, что Будылина умерла три недели назад. Надо же так опоздать!

— Вещи, бумаги увез мужчина лет шестидесяти. Адреса, фамилии его не знаю, — сказала соседка, — но у меня есть телефоны, по которым надо было звонить, если с ней что-то случится.

Полистав записную книжку, она нашла номера, я записал их, и мы ушли. После долгих многоступенчатых звонков наконец удалось найти крестника Будылиной А.А. Белова. Он не выбросил ее бумаг, хотя уже собирался. Встретившись с ним в мастерской его брата художника П.А. Белова, мы стали разбирать два больших чемодана, до отказа набитых бумагами.

— Один чемодан с материалами по архитектуре, искусству, — говорил Алексей Алексеевич, — я уже отнес по завещанию Марии Васильевны в Центральный научно-исследовательский институт теории и истории архитектуры, где она работала много лет. А об этих бумагах она ничего не написала...

Перелистываем старые альбомы. Множество фотографий — с детства до последних лет. Грустно видеть, как милая, озорная девчушка с бантиками на голове, а затем очаровательная гимназистка буквально на глазах превращалась в зрелую, строгую, но обаятельную, а затем и в преклонного возраста женщину. На первых снимках — улыбки, смешные, забавные позы, запечатленные любительской камерой, затем взгляд становится все более сосредоточенным, в глазах появляются грусть и тревога. А с последних снимков на нас смотрела немощная дряхлая старуха с потухшим взором, бесконечно усталыми глазами, жаждущими покоя...

В отдельном пакете снимки, подаренные ей в разное время. На фотографии — круглолицый гимназист в фуражке и кителе с блестящими пуговицами. На обороте детский почерк: «Марусе, в день ее отъезда из Владивостока, отъ Бори Бриннера. 1899 годъ».

— Это отец американского актера Юла Бриннера, — говорит А.А. Белов. — Видели кинофильм «Великолепная семерка»? Мария Васильевна говорила, что отец Бориса, Юлий Иванович, был женат на крещеной бурятке из Иркутска. А сам родом из Швейцарии, но принял российское подданство...

Позднее я узнал, что Ю.И. Бриннер, как и Старцев, Шевелев, многое сделал для развития Дальнего Востока — помимо торговли занимался поисками каменного угля, золота, закупал и строил корабли. После революции Бриннеры уехали за границу.

Через некоторое время после встречи с А. Беловым я нашел последнюю из Бриннеров, оставшихся в СССР, Марию Юльевну Хвисскую, тетку Юла Бриннера. Она лежала в Филевской больнице и незадолго до своей смерти успела сообщить мне, что ее матерью была Наталья Осиповна Куркутова, дочь врача из Иркутска, крещеного бурята, на которой и женился Юлий Иванович...

Могла ли представить М.В. Будылина, что бумаги, которые, казалось, дороги были только ей, будут так интересны и нужны еще кому-то? Среди фотографий лежала выписка из церковной книги православной церкви в Тяньцзине о ее крещении в 1889 году. Восприемницей была Елизавета Николаевна Старцева — жена Алексея Дмитриевича! Это родная сестра ее матери Надежды Николаевны. Из свидетельства о браке Марии Васильевны с Б.В. Кафкой в Москве в 1911 году узнал, что Борис Вячеславович — австриец по происхождению, а значит, вполне мог быть родственником знаменитому писателю Францу Кафке. Что же я не спросил об этом тогда?

Какие фамилии на обороте снимков! — Андрей Хитрово, Аркадий Небольсин, Сережа Свербеев, Владимир Крашенинников, Володя Неупокоев, Мила Середин-Соба-тина, мичман Мордвинов... Все они подарили фотографии на память еще в конце прошлого века, а значит, жили в Китае и во Владивостоке, где провела детство Маша Будылина.

А вот она с подругами по Алферовской гимназии в Москве.

— Гимназия находилась в районе Плющихи, — говорит А. Белов, — вот Грипли Сахарова, Наташа Гальперин, почему-то они произносили фамилию именно так, не склоняя. Смотрите, какие красавицы! Все они окончили гимназию с медалями. Наташа вышла замуж за Эфроса...

— Наталья Давыдовна Эфрос! — воскликнул я. — Так я на днях видел ее в «Литературном наследстве». Такая ясная голова, блестящая память, столько помнит и знает!

— И Мария Васильевна была такая же. У нее много трудов по археографии, истории архитектуры, она издала письма Лейбница, Коперника, Декарта, написала книгу об архитекторе Львове...

Все это интересно, любопытно, но меня интересует другое... И вот Белов раскрывает большой конверт, вынимает из него фотографию человека с восточной внешностью, похожего на того, чей снимок опубликован в книге М. Барановской, но тут он явно старше. Неужто сын Бестужева? И точно — на обороте надпись: «Мой дядя Алексей Дмитриевич Старцев».

— Наконец-то! — невольно вскакиваю я. — Как же хорошо, Алексей Алексеевич, что вы сохранили все это!

В том же конверте еще несколько портретов Старцева и групповой снимок, где он сидит с мальчонкой на руках, рядом жена, худенькая большеглазая русская красавица, две девочки стоят по бокам, а впереди — два мальчика, пяти и семи лет. Явно семья Алексея Дмитриевича, но как зовут детей? На обороте ничего не написано. Снимок сделан в Москве, на краю его — тиснение: «П. Барбашевъ. Москва».

На трех фотографиях, сделанных в Пекине, Москве, Петербурге в начале этого столетия, — миловидная девушка с совершенно восточными чертами лица. «Дорогой сестре Марусе от Кати Гомбоевой».

— Это внучка Николая Бестужева от его дочери, которую тоже звали Екатериной, — вспомнил я, — она вышла замуж за Гомбоева. А нет ли снимка самой Екатерины Дмитриевны?

Перебрали кипы писем со штемпелями Пекина, Тяньцзиня, Нагасаки, Сингапура, Коломбо, Кейптауна, Лондона... Это путь, по которому ехала сестра Марии Васильевны, Надежда Васильевна, когда вышла замуж за англичанина Вилли и стала жить в Англии.

На многих снимках — ее дочь маленькая Надя: Китай, Москва, Петербург, а с 1907 года — Лондон. Там и умерла в 1925 году Надежда Николаевна Будылина, родная сестра жены А. Старцева. А в 1929 году ее внучка Надя вышла замуж за англичанина, офицера в отставке Дональда, потерявшего в одном из сражений руку.

Переписка М. Будылиной с родными продолжалась до 1941 года, а затем из-за сложностей военного времени прервалась...

За один вечер мы конечно же не могли просмотреть все. Мне пришлось много раз приходить в мастерскую П.А. Белова, главного художника Центрального академического театра Советской Армии. В маленькой комнатушке близ Солянки Петр Алексеевич рисовал не за мольбертом, а за простым письменным столом. И однажды я увидел картины с очень странными сюжетами: на одной — в раскрытую пачку папирос «Беломор» выходят или загоняются толпы людей; на другой — изображение режиссера Всеволода Мейерхольда анфас и в профиль а ниже — его обнаженное тело.

Заметив, что я обратил внимание на эти работы, Петр Алексеевич смущенно сказал, что он просто экспериментирует. Каково же было мое удивление, когда несколько лет спустя я увидел эти и другие картины Петра Белова на выставках и репродукциях в газетах и журналах. Очень скромный, до застенчивости, человек, Петр Алексеевич, с которым мне приходилось не раз встречаться, не афишировал свое, можно сказать потаенное, творчество. Лишь после его смерти миллионы советских людей открыли неведомое доселе его творческое лицо.

Найти имена детей Старцева так и не удавалось. К счастью, В.К. Алексеева в свое время переписала со слов М. Будылиной их имена. Сопоставив их с изображениями, мы примерно определили каждого, но в заочном опознании могли быть ошибки. И тут А. Белов обнаружил последнюю телефонную книжку Марии Васильевны. Начав звонить по этим номерам, я познакомился наконец с Г.Ф. Забугиной, 3. Н. Мартьяновой, встретился с ними.

— Таких людей, как Александр и Дмитрий Алексеевичи Старцевы, не было, нет и не скоро будет, — сказала Галина Филадельфовна. А Зинаида Николаевна посоветовала обратиться к родственнице Старцевых Елене Владимировне Петровой-Кремневой...

0

9

В доме на Пушкинской

Елена Владимировна жила в доме № 7 по Пушкинской улице. Неприметный с виду, задвинутый в глубь двора дом этот знаменит во многих отношениях. Начать с того, что он построен по проекту архитектора Баженова — чуть ли не единственное гражданское здание в Москве, связанное с его именем. Здесь, до того как поселиться в Хамовниках, жил и работал Лев Толстой. Елена Владимировна сказала, что именно в той комнате, где мы сидим, в начале 1866 года Лев Николаевич читал главы из «Войны и мира», а внизу, в полуподвале, находился игорный зал, в котором Пушкин будто бы проиграл в карты одну из глав «Евгения Онегина». Посещал это заведение и Некрасов, приезжая в Москву из Петербурга. И кажется, здесь же начался скандал во время карточной игры, после чего композитора Алябьева посадили в тюрьму, а затем сослали в Тобольск. Сейчас дом заселен многочисленными жильцами коммунальных квартир, в основном лимитчиками. Часто бывая здесь, я был свидетелем спекулятивных сделок, пьяных дебошей, даже драк. Одним словом, шум продолжается, но совсем на другой основе...

Объясняя свое родство со Старцевыми, Е.В. Петрова-Кремнева сказала, что ее дядя Сергей Иванович Токмаков был женат на дочери Старцева Елизавете Алексеевне.

— А Иван Федорович Токмаков вам не родственник?

— Это мой дедушка, — ответила Елена Владимировна.

Было отчего взволноваться, когда я услышал это, ведь он — один из ближайших друзей и компаньонов Старцева.

Елена Владимировна показала на большой фотопортрет, на котором изображен пожилой узколицый человек с раскосыми глазами. Я спросил, почему у него такая внешность, и услышал, что его мать Мария Алексеевна — урожденная Кандинская, а Кандинские были восточных кровей.

— Жена Лушникова Клавдия Христофоровна — тоже Кандинская, — говорю я, — выходит, вы родственники Лушниковым?

— О них не слышала. Но я знала Марию Христофоровну Земляницыну и ее сестру Нину Христофоровну. Они из Кандинских, и, видимо, Клавдия Христофоровна — их сестра. А Мария Христофоровна училась в Смольном институте с Надеждой Константиновной Крупской...

— Вот это поворот! А почему ваш дедушка оказался в России, ведь он жил в Китае?

— Заболел туберкулезом, и врачи посоветовали вернуться на родину. Однако в Забайкалье он не поехал. Решил обосноваться в Крыму, в начале восьмидесятых годов построил в Мисхоре большую усадьбу, назвав ее Олеиз — по-гречески это что-то вроде оливковой рощи, — и перевез туда семью. Его старшая дочь, моя тетя Лена, но все в доме называли ее Нелли, вышла замуж за Сергея Николаевича Булгакова...

— Социолога?

— Да, за того самого, которого критиковал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», зато другая дочь Токмакова, моя тетя Маша, вышла замуж за Водовозова, идейного соратника Владимира Ильича. Они были одногодки, познакомились еще в Самаре, где вместе выступали против народников. К сожалению, Николай Васильевич умер двадцати шести лет от роду, но успел написать много работ против народников и легальных марксистов, а главное, основал вместе с женой первое марксистское издательство в России...

— Слышал! Именно оно выпустило первые книги Ленина «Экономические этюды и статьи», «Развитие капитализма в России».

— Эти книги тетя Маша издала уже одна, после смерти мужа.

— Какие дети у Ивана Федоровича! Одна дочь замужем за Булгаковым, другая — за Водовозовым, а его сын, то есть ваш дядя, Сергей Иванович Токмаков, женился на внучке Николая Бестужева!

— Постойте, выходит, Бестужев — отец Старцева?

— Конечно! А вы знали Старцева?

— Нет, но у нас есть его фотографии, которые он дарил дедушке.

Тут я увидел одни из самых первых снимков Алексея Дмитриевича, сделанные, видимо, в Китае, а может, даже в Кяхте, то есть до 1861 года. Здесь он худощав, узколиц, более русский на вид.

— А вы слышали, — спрашиваю Елену Владимировну, — что вашего дедушку упоминал Михаил Бестужев в письме к своей дочери Леле?

— Что вы? Нет. И оно опубликовано?

Достаю первый выпуск иркутского издания «Сибирь и декабристы» и читаю письмо, написанное 29 января 1866 года из Селенгинска в Москву, где жили сестры и дочь М. Бестужева:

«Всем другим я твой поклон передал, и все тебе тоже кланяются, а в особенности твои взрослые подруги по Кяхтинской гимназии Грушенька Старцова и Варенька Теплова. Обе они выходят замуж, первая за богатого — купца Лосева, а вторая за Токмакова, которого ты хорошо знала в Кяхте.

Но свадьба их отложена до возвращения его из Тянзина, что, может быть, продолжится год или более».

— Боже мой! Варенька Теплова — это моя бабушка. Свадьба состоялась в 1867 году, выходит, была отложена на год, а их первенец — Лена, она же Нелли, родилась в Ханькоу 26 февраля 1868 года... Но дедушка уехал в Китай много раньше.

— И вместе с другими кяхтинцами помогал переправлять «Колокол» и «Полярную звезду».

— Мы ничего этого не знали...

— Старцев, Токмаков, Шевелев скрывали все, опасно было афишировать это.

— Вы и Шевелева знаете? — удивилась Елена Владимировна. — Так ведь его женой была Александра Дмитриевна Синицына, двоюродная сестра той самой Вареньки Тепловой, о которой писал Бестужев. Они росли вместе, а матери их — из рода Сабашниковых...

— Какие удивительные связи! — поразился я и, раскрыв родословную Сабашниковых, составленную мною, увидел, что сестры Сабашниковы Екатерина, Агния, Марфа вышли замуж соответственно за Дмитрия Синицына, Дмитрия Старцева, того, что вырастил детей Николая Бестужева и дал им свою фамилию, и за Николая Хрисанфовича Кандинского...

— А вообще-то не могу понять, почему дедушка и бабушка ничего не рассказали о знакомстве с Михаилом Бестужевым, о помощи Герцену, — вздохнула Елена Владимировна. — Допустим, раньше нельзя было, но потом-то, в конце жизни можно бы... Но вы знаете, столько знаменитостей бывало у нас в Крыму — и Горький жил, и Леонид Борисович Красин, его приглашал еще в девяностые годы Николай Васильевич Водовозов, с которым они познакомились и подружились на студенческих сходках в Петербурге, бывал Красин и позднее. У нас же скрывались агенты «Искры», потемкинцы...

— Выходит, традиции не прерывались — сначала были связаны с декабристами, потом с большевиками...

И действительно, на примере всего двух поколений семьи Токмаковых — Водовозовых наглядно прослеживались нити, связующие столь далекие по времени этапы русского освободительного движения. Испытав могучее духовное воздействие декабристов и Герцена, отец И.Ф. Токмаков помогал им чем мог, а его дочь М.И. Водовозова перешла к прямой пропаганде идей Ленина.

0

10

«...Хорошо, что у русских есть Владивосток»

Дальнейший поиск потомков Н. Бестужева усложнялся тем, что я не знал, когда Старцев переехал из Китая в Россию, не знал точных дат его жизни. Пытаясь найти сведения о нем, решил отыскать прежде всего некролог, ведь смерть такого известного на Дальнем Востоке деятеля обязательно должна была отразиться в газетах. Многие вечера и выходные дни провожу в Химках, где находится газетный фонд библиотеки имени В.И. Ленина, в Государственной исторической библиотеке. Листаю номера «Приморского листка», «Уссурийской мол вы», «Владивостока», «Восточного вестника», «Амурской газеты»... Многих номеров нет, порой за несколько месяцев и даже лет. Читаю газеты, книгу Н.П. Матвеева, деда поэтессы Новеллы Матвеевой, «Краткий исторический очерк г. Владивостока», вышедшую в 1910 году, по крупицам выписываю факты, имена, нужные мне. Лишь малую часть решил привести здесь.

1877 год — во Владивосток прибыл первый русский торговый пароход «Батрак», принадлежащий Токмакову и Шевелеву. Это за три года до основания ими же общества «Добровольный флот».

1879 год — во Владивостоке 8837 жителей, из них 5700 инородцев. Многие иностранцы скупают городские участки — органист лютеранской церкви Отто Рейн, купец из Гамбурга Дикман, швед де-Фриз, американцы Карл и Оскар Смиты, Генрих Купер, крещеная китаянка Мария Купер. Юлия Бриннера среди них пока нет, его фамилия появится через год, когда он приедет из Швейцарии.

«Земля продавалась порой за чечевичную похлебку, за водку». Н. Матвеев свидетельствует: «Пьянство, картеж и сплетня — вот три кита, на которых держалось тогдашнее местное высшее общество».

1883 год — начало переселения крестьян из России.

В газетах то и дело мелькают сообщения о заходе в бухту Золотой Рог китов, которых тут же убивают с бортов кораблей. (Сейчас их тут и в помине нет.)

1890 год — отмечается 30-летие основания Владивостока. Однако впервые название города появилось в циркуляре генерал-губернатора Н. Муравьева-Амурского 15 ноября 1859 г.

1891 год — 11 мая прибыл из Японии цесаревич Николай. 18 мая он засыпал первую тачку в полотно железной дороги — так состоялась закладка великой Транссибирской магистрали, вошедшей в строй всего через 9 лет. (С весны 1900 года можно было проехать из Петербурга во Владивосток, не пересаживаясь в тарантас. Через Байкал поезда переправлялись на стометровом ледоколе-пароме, а от Сретенска до Хабаровска грузы и пассажиры доставлялись пароходами. В 1903 году поезда пошли через Харбин по Восточно-Китайской железной дороге, которую построили русские. Открытие Кругобайкальской ветки с 50-ю тоннелями состоялось в марте 1905 года, Амурской железной дороги (Нерчинск — Хабаровск) — в 1916 году.)

В июне 1891 года «А. Д. Старцев получил разрешение приобрести 1000 десятин острова Путятин. Вся остальная часть острова — в долгосрочной аренде».

Вот вам и царский подарок! Более того, не наследник одарил Старцева чем-то, а Старцев преподнес ему во Владивостоке большую нефритовую печать с цзырами (надписями) и драконовыми головами. По простоте и открытости характера Алексей Дмитриевич рассказал друзьям о приобретенной редкости эпохи императора Цзянь-Луня, и они посоветовали подарить ее цесаревичу. Не стоит осуждать и обвинять Старцева в верноподданничестве. Подобные подношения делались во все времена, в том числе и в совсем недавние. Вполне возможно, нефритовая печать хранится в одном из фондов Эрмитажа в Ленинграде. Вот бы найти! Даже сей маленький осколок от знаменитой коллекции Старцева может рассказать нам о том, что было собрано в ней.

1892—1894 годы — строительство на Путятине идет полным ходом. «Владелец не останавливается перед затратами. Постоянное сообщение между Владивостоком и островом поддерживается пароходом «Чайка», купленным Старцевым».

Позднее мне удалось найти в Рукописном отделе Государственной библиотеки имени В.И. Ленина письма Старцева, отражающие переломный этап в его жизни. 28 марта 1892 г. он писал из Тяньцзиня Российскому генеральному консулу в Пекине П.С. Попову: «В Чифу (ныне Яньтай. — В.Б.) я пробыл долее, чем думал, целых 7 дней, ибо желающих ехать во Владивосток китайцев оказалось очень много, но все они люди без средств... поэтому мне пришлось делать им двухмесячный кредит... Это-то меня и задержало. На трех наших пароходах отправятся до 1500 рабочих».

1895 год — музей и библиотека Императорского Российского Географического общества расположились в доме, пожертвованном почетным членом отделения А. Старцевым. Еще в 1890 году он принял активнейшее участие в организации в Кяхте отделения ИРГО, внес большие суммы для приобретения экспонатов музея, пожертвовав для него двухэтажный каменный дом, сохранившийся до сих пор. Правда, кяхтинский музей в 1925 году переведен в другое здание. Старцев выделял деньги также и для строительства и реконструкции церквей в Сибири, Китае, на Дальнем Востоке, строил школы, библиотеки, выплачивал стипендии детям малоимущих родителей.

1897 год — население Владивостока — 24,3 тысячи. «В самом центре города находится целый ряд незастроенных участков наших крезов Старцевых, Шевелевых и т. д., которые, как бы сговорившись, упорно уклоняются от постройки домов на своих пустырях. Русско-Китайский банк предлагает г. Старцеву 100000 р. за участок его на Светланской улице... но названный собственник не соглашается его продать».

Напрасно газета «Владивосток», кстати, постоянно нападавшая на Старцева, обвиняла его и Шевелева. Через несколько лет эти «крезы» построят здесь одни из лучших многоэтажных каменных домов, которые до сих пор украшают центр города. Так, в 1908 году на пожертвования Старцевых начнется строительство первого в крае «родильного павильона».

1899 год — в отчетах с Амурско-Приморской сельскохозяйственной и промышленной выставки рассказывалось во всех газетах о хозяйстве Старцева на Путятине, а в особенности о выведении им новой породы лошадей. В 1893 году он доставил на остров 5 жеребцов и 10 кобылиц чистокровной орловской породы, затем пригнал из Монголии табун лошадей. Из 80 в пути погибло 46. Через пять лет на острове было уже более 200 лошадей. «Маштачки завода Старцева — поистине благодеяние для края, в особенности из-за невысокой цены. Эта лошадь повезет и воду и воеводу». Рассказывалось и о большом стаде племенного крупного рогатого скота. «Несмотря на то, что в 1896 г. около ста коров забили из-за бескормицы, сейчас у Старцева — 84 головы».

В отчетах писалось и о кирпичном заводе, производстве цемента, механической и столярной мастерских, где делалась прекрасная мебель. «Изделия его фарфоровой фабрики, единственной в крае, являются выдающимися — большие вазы, тонкие чайные сервизы, обыкновенный столовый фарфор... Такая работа, как бюст Пушкина в натуральную величину, является образцовой... за что он по справедливости получил большую серебряную медаль».

1901 год — «на копях, принадлежащих Уссурийскому горнопромышленному товариществу на вере А.Д. Старцев и К° и расположенных на 30-й версте Уссурийской железной дороги, на глубине 75 футов, после долгих и упорных изысканий был пересечен пласт бурого угля превосходного качества».

Просмотрел все газеты за 1905 год — некрологов о Старцеве нет. В «Памятной книжке Приморской области» за 1908 год в списке коммерческих судов, приписанных к Владивостокскому порту, значится и «Чайка», винтовой пароход, принадлежащий А.Д. Старцеву, Селенгинскому первой гильдии купцу, коммерции советнику, потомственному почетному гражданину.

Выходит, он умер не в 1905-м! Дошел до 1910 года. Нет! И лишь глянув почти случайно в «Приамурские ведомости», газету, выходившую в Хабаровске, в номере от 9 июля 1900 года наконец увидел некролог: «30 минувшего июня, на острове Путятине, скончался от разрыва сердца коммерции советник Алексей Дмитриевич Старцев...»

Навсегда запомню тот солнечный день, когда в светлом зале Государственной исторической библиотеки недалеко от площади Ногина я нашел эти строки. Помню, читаю и ловлю себя на мысли, что вряд ли кто когда-либо читал некролог с такой радостью. Даже неловко стало. Но ведь это была радость открытия!

«Ближайшею причиною, вызвавшею преждевременную кончину А. Д., послужили, как полагают близкие, последние события в Тяньцзине. (Имеется в виду восстание ихэтуаней. — В.Б.) Мы слышали, что А. Д. не столько огорчила потеря домов, представлявших весьма крупную ценность, сколько потеря его знаменитой коллекции предметов буддийского культа; эта коллекция, единственная в мире по полноте, была известна иностранным ученым, и Парижский музей (имеется в виду Лувр! — В.Б.) 2 года тому назад предлагал А.Д. Старцеву за его коллекцию бурханов и предметов буддийского культа 3 миллиона франков, но Старцев отказался продать свою коллекцию...

Нужно думать, что не уцелела и не менее знаменитая библиотека Старцева; мы слышали от М.Г. Шевелева, выдающегося знатока Китая, Кореи и Японии, что библиотека Старцева, находившаяся в Тяньцзине, заключая чрезвычайно редкие и древние книги по востоковедению, как печатные, так и рукописные, не имела равной в мире; стоимость этой библиотеки, по словам М.Г. Шевелева, не могла быть измерена никакими суммами...»

А вот после этих строк у меня защемило сердце. Каким благородным, прекрасным человеком надо быть, чтобы посвятить всю свою жизнь помимо торговой и хозяйственной деятельности еще и собиранию уникальных духовных сокровищ. И каким ранимым, уязвимым оказался Алексей Дмитриевич, не сумевший пережить потерю этих редкостей!

Любовь ко всему прекрасному, необычному, будь то древние тибетские рукописи, скульптуры, созданные в буддийских монастырях, или современное фарфоровое производство, поразительный патриотизм и интернационализм, которые он наверняка перенял от своего отца декабриста, позволили ему постичь не только духовные сокровища России, но и понять, полюбить культуру Востока. Удивительная обстоятельность, осмотрительность, предприимчивость в делах помогли ему добиться необыкновенных успехов во всей своей многогранной деятельности.

И вот, прибыв впервые во Владивосток в мае 1891 года и побывав на прекрасном острове Путятине, он поразился его сказочной красоте и, узнав, что остров необитаем, решил откупить его у казны и перебраться во Владивосток окончательно. Что толкнуло его на такой шаг — любовь к родине, которой он решил посвятить все свои силы и средства, или неустойчивость внутреннего и международного положения Китая? Вероятно, и то и другое. Но все не так просто.

Действительно, с одной стороны, Китай сотрясают опиумные войны, восстания, иностранная интервенция, а с другой — успехи русско-китайских отношений, развитию и укреплению которых он всячески содействует; широкая популярность Старцева в торговых, дипломатических кругах. Об этом свидетельствует его участие в переговорах 1886 года между Китаем и Францией. Хорошо владея европейскими языками, которым его начинал учить еще Н. Бестужев, прекрасно разговаривая на китайском, маньчжурском, монгольском, А. Старцев во время переговоров переводил с китайского на французский и наоборот! Даже в наши дни далеко не всякий окажется способен на такое. За успешное завершение переговоров он был удостоен высшей награды Франции — ордена Почетного легиона.

Старцева уважали и высшие сановники типа Ли Хун-чжана, и простые китайцы, называвшие его бао-ши — драгоценный камень. И было за что! Он организовал строительство в Китае телеграфных линий, железных дорог, в том числе и КВЖД, построил первую в Китае образцовую железную дорогу, проехав по которой, Ли Хун-чжан пришел в восторг. И благодаря этому вскоре была построена ветка Тяньцзинь — Пекин.

Свидетельством популярности Старцева в дипломатических кругах было предложение ему стать консулом Голландии в Тяньцзине, которое он принял в 1895 году с благодарностью. Однако дела в России помешали этому.

Совершенно неизвестным ранее было его участие в защите независимости Кореи, что стало ясным при чтении тех же писем в Ленинской библиотеке. 12 июня 1885 года Старцев предупредил генерального консула России в Пекине П.С. Попова о том, что немецкие корабли «Улисс» и «Наутилус» отправились из Китая на поиск лучших гаваней и островов Кореи. В октябре того же года, будучи переводчиком во время переговоров между российским дипломатом Ладыженским и Ли Хун-чжаном, Старцев записал в коммюнике: «Россия и Китай не будут занимать корейской территории». Когда же Ли Хун-чжан решил вставить фразу «Корея есть вассал Китая», Ладыженский не без воздействия Старцева отказался от этих слов.

Эти переговоры, длившиеся почти два месяца, сблизили Россию и Китай, упрочили независимое положение Кореи. В частности, в результате твердой позиции Ладыженского, как отмечал Старцев, «англичане согласились сдать обратно порт Гамильтон» (так назывался ранее один из портов Кореи. — В.Б.).

Однако удобные и стратегически важные пункты Кореи не давали покоя немцам, англичанам, японцам. Дело дошло до того, что в 1895 году корейский правитель попросил защиты у России.

«Военное наше судно с письмом корейского короля нашему императору, — писал Старцев Попову 2 сентября 1895 года, — было отправлено экстренно во Владивосток, и, представьте себе, это экстренно отправленное судно за недостатком угля кое-как добралось до моего острова, даже не дошло около мили, ибо машина, сжегши все деревянные части, сама остановилась. И взявши у меня взаймы угля, могло дойти до Владивостока. Еще полчаса — унесло бы в Японию, ибо шторм был порядочный. Подобная беспечность — не запастись углем достаточно — удивительна!»

Полон удовлетворения комментарий Старцева к телеграмме агентства Рейтер от 15 февраля 1896 года о том, что Россия берет на себя право гарантировать автономию Кореи: «Что-то теперь скажут японцы и англичане?»

Знаменательно, что слова, вынесенные в заголовок этой главы: «Хорошо, что у русских есть Владивосток», взяты из письма Старцева о происках иностранцев против Кореи. Далее письмо обрывается — потеряна следующая страница. Но раскрыть контекст довольно просто — речь идет о большом стратегическом значении Владивостока для России, ведь именно эта крепость, за создание которой ратовал Михаил Бестужев еще в 1857 году, стала надежным форпостом обороны восточных рубежей нашей отчизны. Но Владивосток стал и подлинным форпостом мира и дружбы на Дальнем Востоке. Уважение русского народа к другим нациям отражено в названиях торговых и военных кораблей той поры — «Алеут», «Америка», «Гиляк», «Калевала», «Камчадал», «Кореец», «Маньчжур», «Тунгуз», «Японец»...

Как истинный патриот России и подлинный интернационалист, Старцев всеми своими деяниями укреплял дружбу между народами России, Китая, Кореи, Японии. Проявляя безусловные дипломатические способности, которыми обладал его отец Николай Бестужев, он делал все, чтобы не военными, а мирными путями решать противоречия между странами Востока и Западной Европы.

Поражают, и его недюжинные организаторские способности, природный ум, практическая хватка, умение разумно рисковать, смотреть вперед, широта и размах дел, с которыми Старцев в короткое время — всего за несколько лет — достиг удивительных успехов на острове Путятине, чем дал огромный толчок развитию промышленности, сельского хозяйства, культуры, освоению природных богатств Приморья.

Хорошо, что у нас есть Владивосток! И хорошо, что у колыбели его развития стояли кровные и духовные наследники декабристов Старцев, Шевелев, Токмаков, богатый опыт которых можно и нужно изучать, использовать и в наши дни, когда мы пытаемся возродить и чувство подлинного хозяина земли, и разумные методы руководства экономикой.

0


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.