ДЕКАБРИСТЫ

Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Из переписки отца Петра Мысловского.


Из переписки отца Петра Мысловского.

Сообщений 21 страница 30 из 42

21

Фон Фок М. Я. Отношение, 26 октября 1828 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 132. — [Т. XII].

ОТНОШЕНИЕ

Секретно.

Господину Иркутскому Гражданскому Губернатору.

III Отделение собственной Его Императорского Величества Канцелярии покорнейше просит Ваше Превосходительство доставить содержащимся в Читинском остроге Государственным Преступникам приложенное при сем назидательное послание протоиерея Казанского собора отца Петра Мысловского, отправить к Г-же Фон-Визиной препровождаемое при сем письмо от сего же Священника и благоволить о получении сих писем уведомить оное отделение.

Управляющий Отделением

Фон Фок

№ 4205

26 октября 1828.

22

Муравьев-Апостол М. И. Письмо Мысловскому П. Н., 4 ноября 1828 г. Вилюйск // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 134—136. — [Т. XII].

М. И. МУРАВЬЕВ-АПОСТОЛ — П. Н. МЫСЛОВСКОМУ

Муравьев-Апостол Матвей Иванович (1793—1886), отставной подполковник, член всех тайных обществ с момента их возникновения, участник выступления Черниговского полка; брат Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1796—1826), казненного 13 июля 1826 г. и Ипполита Ивановича Муравьева-Апостола (1806—1826), покончившего с собой после поражения мятежа.

Публикуется по списку, сделанному рукой Н. Н. Шереметевой: ГАРФ. Ф. 126. Оп. 1. Д. 214.

***

Вилюйск, ноября 4, 1828-го года.

Я получил, почтенный Петр Николаевич, ваши письма от 13 окт(ября) и от 2 янв(аря) сего года. Не полагая, что первые письма ваши давали мне право отвлечь ваше внимание от занятий, более приятных вашему сердцу, я не смел отвечать на оные, поблагодарив душевно Бога, что Ему угодно было удостоить меня знать, что вы здоровы и конечно благополучны.

М. И. Мурвьев-Апостол

Второе ваше письмо, полученное мною 14 числа прошедшего месяца, заставило меня приняться за перо. Говорить вам, любезный батюшка, о чувствах, свято хранимых в сердце, которые временем, рассеянием и разлукою делаются мне, как бы сказать, ежедневно любезнейшими, — я смел считать не нужным. Вспомните время нашего знакомства, ваши посещения и тот ужасный час, когда, объявив мне ужасную тайну, вы силою слова Божия исторгли меня от земных привязанностей, в которых я находил прежде единственную цель страстных моих желаний, и указали мне высокое предназначение временного нашего бытия. Да воздаст вам Тот, который сказал: “болен — и посетитесте мене; в темницах бех и придосте ко мне!” О себе вам скажу, что после нашей разлуки 17 августа 1826-го года я содержался в крепости в Финляндии до 3-го окт(ября) 1827-го года38, когда мне было объявлено, что меня везут. Неизвестность моего назначения, а может быть, отчасти и привычка, — вы не поверите, любезный батюшка, как все предметы, нас окружающие в заточении, делаются нам близкими, — словом сказать, весть сия, что за мною одним приехали, меня опечалила. 6 окт(ября) 1827-го года г-н шлиссельбургский комендант объявил мне перемену моей участи. Первое движение моего сердца было пасть перед милосердием Государя Императора и со страхом и трепетом испросить его благость и чтобы ему угодно было на место меня облегчить жребий Ивана Дмитриевича39, который имеет жену, детей, но я вспомнил, что мне отказано говорить о моих чувствах и что моления мои должны быть обращены Единому Богу.

6 (октября) я был отправлен в Сибирь с Алек(сандром) Алек(сандровичем) Бестужевым40. На пути в Ярославль надежда увидеть мою дорбрую Катеньку41 исчезла и в первые мгновения больно сотрясла мое сердце. Когда ж вспомнил, что сестра моя в кругу своего семейства, что сестра моя должна оставить священные свои обязанности, чтобы удовлетворить ничтожнейшему желанию, — я принес Богу душевное благодарение, что Его Благости угодно было не услышать мою молитву.

В конце декабря прошлого года я был разлучен с моим товарищем и 14 генваря 1828 года достиг места, назначенного мне на жительство. По милости отца моего я был в состоянии купить себе юрту и с 19 апреля живу в своем уголке. Несколько книг, заботы хозяйственные суть удовольствие мое и заботы. Если я ко всему моему рассказу прибавлю, что я имел два раза счастие приобщиться к Святым Таинствам, вы будете иметь полное и подробное описание о всем том, что со мною было после последнего и короткого нашего свидания. Я прошу Бога, любезный батюшка, чтобы удовольствие, которое я имею теперь с вами беседовать, было изображено в каждой черте. Да сохранит вас Всевышний и да благославит он вас в вашей супруге, в ваших детях и в нас во всех. Сердечно вас любящий и душевно почитающий — ваш сын

Матвей Муравьев-Апостол

23

Мысловский П. Н. Письмо Фонвизиной Н. Д., 23 августа/3 октября 1829 г. С. Петербург // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 120—123. — [Т. XII].

7

С. Петербург. 1829. августа 23 дня.

Знаю, милая дочь моя, что это письмо слишком зачерствеет, прежде нежели Вы его прочтете. Но случай столько благоприятен, что грешно было бы для меня не писать, тем более, что и сам я очень давно уже не писал к Вам, да и от Вас не имел ни строчки.

С чего же начать письмо? С вопроса: не сердитесь ли Вы на меня, что столь давно лишаете меня истинного удовольствия — читать Ваши любезные строки? Вы скажите на это: за Вами очередь остановилась. Согласен. Но буде бы Вы знали, что есть на это чертовские препятствия, разумеется — от недосугов моих происходящие, то, верно, не стали бы вести означенной очереди. Бог свидетель, рад бы, по меньшей мере, раз в месяц писать к Вам, естли бы только была на то малейшая возможность. Что делать? Не живи так, как хочется, а живи так, как Бог велит. Впрочем, я верные всегда имею об Вас известия или здесь, или из Москвы. В последнее время я не мог не сожалеть об Вас даже до кручинушки сердечной, и если все то правда, что я слышал, то не могу также не пожурить Вас, друг мой сердечный, за Вашу неосторожность, следствием коей Вы сделались матерью — но без дитяти. Также не совсем хвалю Вас и за то, что Вы позволяете себе писать всякую всячину, иногда непростительную для себя, в другой раз обидную для кровных или для самого Прав(ительства). Что тут доброго? Посудите о том с большим хладнокровием, которого Вам всегда почти не доставало. Ах, дочь моя, которую я еще более люблю в самой неосторожности ее! Поберегите себя и других многих. Поберегите злополучных! Знаете ли, что Вы, — Вы, их жены, можете и сделать их если не щастливыми, то конечно покойными, можете и ввергнуть в вящую бездну гибели. Притом не скрою от Вас, что и родные Ваши крайне сокрушаются на счет Вашей пылкости, и буде позволите сказать, даже опрометчивости. Простите мне, что я слишком откровенно с Вами говорю. Ежели Вы не утушили в себе детской ко мне привязанности, которая всегда меня столь много возвышала, то не должны трогаться советом отца. Не лишайте меня, друг мой, сего священного титла, ни права говорить все полезное Вам.

Так давно не писавши, столько есть различных материй для письма, что не знаем, за что и взяться. Ограничусь тем, что скажу Вам только о себе и о моем семействе. В продолжении нынешнего года, по милости Божией, все у меня было хорошо. Старший сын женился. Все остальные здравствуют. Ныне же летом я исполнил долг столько же священный, сколько и сладкий для моего сердца. Я со всем домом ездил к моему родителю, и усладивши старость его до высшей степени, наиболее усладился и сам. Не могу достаточно описать Вам тех радостей, кои вкусил я на моей родине. Перенеситесь Вы мыслию в лоно крови и родства, и тогда малое еще получите понятие о моем пребывании в отчизне.

Вот Вам новый товарищ в Вашем переселении22. Не имею нужды описывать доблести почтенной этой дамы: Вы сами скоро в том уверитесь на самом опыте, но я буду просить Вас принять ее в Ваше содружество и искреннюю приязнь. Живите друг для друга: и африканские степи не пустыня, если есть в них хоть одна душа, сочувствующая нам.

Прошу изъявить мое нарочитое почтение любезному супругу Вашему, а чрез него и Ивану Дмитриевичу23 и всем прочим. Скажите им, что я столько же помню их, сколько желаю, чтоб Господь не забыл Вас и их — не забыл вписать в великую книгу милосердия своего. Простите. Всегда был и всегда буду Вашим усерднейшим —

П. М.

3 октября.

Весьма кстати не отослал я еще письма моего к Вам, написанного в прошедшем месяце. Вчерась получил вновь Ваше письмо, любезнейшая дочь моя, от 11 числа августа, и сегодня спешу отвечать Вам. К Вам пишут все, а от меня — нет, как нет. Причины объяснены, остается только уверить Вас, что впредь буду я поисправнее, чем доселе.

Благодарю Бога, милующего Вас насчет здоровья. Естли правду сказать — что же более и требуется для Вас в нынешней Вашей жизни? Ваше здоровье может поддерживать здоровье и друга Вашего. Ваше терпение будет и для него образцом и школою доброго же терпения. Не позволяйте, друг мой, себе никаких желаний, которые или не согласовывались бы с благоразумием, или заключали в себе единые химеры: мечта всегда кончится мечтой. Ищите существенности, т. е. награды, в точном исполнении долга Вашего. На всякое дело благое просите у Господа помощи, и Вы получите оную непременно. Молитесь Богу чаще и занимайтесь чтением Свящ(енных) книг, а преимущественно Евангелия и Псалтыри. Гусль Давыда удивительно как сладка, а наипаче во дни скорби и сетования. По всей правде — это небесная поэзия.

Вы отгадали радость мою издалека касательно величайшего снисхождения и пощады к нещастным24. Уверяю Вас, что это слово — радость — отнюдь не изображает еще всех ощущений души моей от беспредельной благодарности к Промыслу Небесному и Земному — сердце мое хотело выпрыгнуть при чтении письма Вашего. Слава Господу Богу! Слава и Царю великодушному и благосердному! Вот, друг мой, не исполняются ли надежды мои на милосердие Божие? Припомните, коликратно просил я Вас совершенно ни о чем не заботиться, предаться Святому Провидению? Сколько раз убеждал Вас к кротости, послушанию и равнодушному перенесению жребия своего? Упование, говорит Апостол, не посрамит, а слово Божие никогда не преходит без точного исполнения. Небо изменится, прейдет, но не слово Всемогущего. Молитесь к Нему пламеннее, полагайтесь на Него всеми силами души Вашей: может быть — почему знать? — скажу словами Евангелия: больша сих узрите.

С чувствами отца, не престающего любить чад своих, принял я от Вас, или, прямее сказать, чрез Вас изъявленное мне усердие из Острога. Это евангельская лепта для меня. Я пишу ко всем им с нынешнею же почтою. Между тем поручаю Вам передать особенное мое благожелание тем, о коих Вы упомянули в письме своем. При сих словах что-то хотел я сказать особенное, но — право — позабыл. Вы и они прочитайте недосказанное в моем сердце.

С Над(еждой) Николаевною я часто переписываюсь. Благочестивая жена сия крайне мне по сердцу. Ее уменье покоряться воле Божией есть нечто драгоценное. Она теперь в Рославле для раздела имения. Поездка Насти25 требовала сего размежевания. Я уверен, что Вы эту милую голубушку не раз прижмете к сердцу своему при свидании. Боже, не остави всех Вас!

Я здоров и мое семейство также. Все до единого из домашних моих свидетельствуют Вам не простое почитание. У них что-то больше на уме и на сердце. О себе в особенности скажу то только, что я с начала сего года надел уже очки, и без них ни пишу, ни читаю. По летам моим, казалось бы, еще рано знакомиться с сими пособиями глаз, но делать нечего. Лучше сквозь стекла или что другое видеть, нежели очи имать и не видети. О! Что надлежит до друзей моих: я узнал бы, увидел бы их и закрытыми глазами.

Наш Собор приходит к окончанию насчет исправления. Вся внутренность его облечена в чрезвычайное велелепие на счет щедрот монарших. Спаси Его Господь повсюду! Для успеха в работах мы должны были остановить на несколько недель и богослужение. Не думайте, однакож, чтоб мне негде уже было молиться за Вас: олтарь молебный я всегда ношу в сердце моем!

Прощайте, дочь моя. Не брошу пера, дондеже паки благословлю Вы. Прощайте. Господь с Вами!

24

Мысловский П. Н. Письмо Бенкендорфу А. Х. (?), 6 июня 1832 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 136—137. — [Т. XII].

П. Н. МЫСЛОВСКИЙ — А. Х. БЕНКЕНДОРФУ (?)

Бенкендорф Александр Христофорович (1783—1844), граф, начальник III отделения и шеф корпуса жандармов (с 1826 г.).

Публикуется по автографу: ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826 г. Д. 61. Ч. 56. Л. 6.

***

Ваше Высокопревосходительство!

Якушкина в продолжение нынешнего года неоднократно просила: да разрешится ей терновый путь к нещастливцу — мужу ее. Она, имея пред глазами пример подобных жен, воспользовавшихся благостию милосердного Царя, еще в начале сего года сделала все возможные, и может быть, выше сил своих приготовления к пути роковому, быв удостоверена, что и ей равномерно не откажут в принятом ею намерении.

Жребий самого Якушкина, осмелюсь сказать, тесно соединен был с священнейшей обязанностью моею в 1826 году. Еще смелее выразить: аз родих, в узах его. Я никогда не могу забыть того умиления к Спасителю, которое почувствовал узник сей в душе своей по действию животворной веры, дотоле ему неизвестной, и которое, уповаю, сопроводит его на ту сторону гроба42. Жена же Якушкина совершенно известна мне только по редким качествам кротости, беспрекословного повиновения судьбам небесным и земным, и прочих добродетелей, украшающих юную женщину. К сему, как Духовник, присоединить честь имею, что несчастье не в силах разорвать уз верной и истинной любви Якушкиных; напротив, она как-то еще крепче связует сердца их. Они решились вместе погрязнуть в бесславной ничтожности, а естли угодно будет Небесам, никогда не вставать из живой могилы.

А потому дерзаю всепрепокорнейше просить Ваше Высокопревосходительство: благоволите исходатайствовать Высочайшее у Его Императорского Величества разрешение ехать ей, Якушкиной, к мужу. Да запишется имя ее в книгу политического небытия.

С чувством беспредельного высокопочитания и высокопочтеннейшей особе Вашей пребыть честь и щастие имею

Вашего Высокопревосходительства всепокорнейший слуга

Протоиерей Петр Мысловский.

6 июня 1832.

25

Мысловский П. Н. Письмо Шереметевой Н. Н., 29 июня 1832 г. С. Петербург // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 137—138. — [Т. XII].

1

29 июня (1832 г.) Утро. Петров день. С. П(етер)бург.

Можете быть уверены, как больно для меня омрачать сей день какой-либо неприятностью для ближнего, а тем более для особы, мне всегда любезной и душевно уважаемой. Мои гаданья сбылись, предчувствия не обманули. Не трудно было предвидеть: обыкновенный ход дел частью нарушился. Ждал, ждал, и наконец, только что за перо — является чиновник с приглашением. Куда? Только что не на погребенье... Невозможно утерпеть, чтобы прежде, нежели Вы получите от меня казенное письмо, не предварить Вас насчет дела. Ах! для чего нельзя поручить бумаге всех внутренних движений, несмотря на то, что она повидимому глуха и нема. Нет, она умеет иногда и проговариваться; ее умеют и подслушивать. Самое средство доставления к вам письма сего ясно покажет вам, что и мне, и вам предложит особенную на сей раз осторожность. Но согласитесь, что мне чем более, тем менее доверяют. Прошу выслушать, Государь решительно не хочет, чтобы ваша Настя и все подобные ей жены ехали отныне к мужьям. Не теряйтесь в придумывании причин на сие: во сто лет не нападете на них. К сему по крайнему секрету просоединить могу, что Царь, давши один раз закон, признает себя слабым воспротивиться желаниям. Если хотите — он даст вынужденное повеление отпустить вашу дочь к мужу, но верьте мне, что это позволение хуже будет самого строжайшего запрещения. Вот критическое положение, которое вам хорошенько обдумать должно. Я трепещу, чтобы с разрешением воли для одной не умножилась неволя для многих. Тогда посудите, что станется со всеми. Но мое положение еще затруднительнее вашего. Вообразите, мне же поручено и чувствовать самому, и вам писать совершенно в обратном смысле. Казенное пиьмо обнаружит противоречие сердца моего с пером. Но вам непременно надобно будет на что-нибудь решиться. Середины нет тут не малейшей — либо в огонь, либо в воду. Письмо сие напишется в таком тоне, что вы во всяком случае можете приложить его в письме к А. Х.43 Это будет значить, что я порученнное мне вполне исполнил. Ради Бога, не лишите меня доверенности, которая во многих случаях может быть полезна несчастным. Повторяю Вам: непременно отпустит... но что-то не договаривается. Коли же Настя пожертвует желанием своим желаниям высших, то именно сказано мне, что эта жертва весьма будет приятна и никак не останется без какого-либо вознаграждения — я знаю, что вы не остановитесь на сем, но, может статься, потребуете моего совета. Чтоб прекратить на сей час переписку, которая может прекратиться и навсегда, я советовал бы послушать Царя. Так дела текут. Таков оборот обстоятельствам, не от нас однакож зависящим. Притом не твердил ли я вам почти во всяком письме, что на все должна быть воля Божья, а с сею волею, отдающеюся в сердцах царевых, наш долг согласоваться. Заключаю письмо свое тем, что во всяком случае не медлите отвечать А. Хр., с приложением письма моего, которое, я надеюсь, получите вы с одною же почтой, но из разных мест. Простите. Бог да наставит вас в избрании пути, или лучше сказать: да укажет вам на путь, им же назначенный.

Письмо сие по прочтении сейчас в огонь, а меня уведомьте, на что именно решитесь. За вас, право, не стыдно будет мне услышать, что я или не успел, или не хотел убедить вас. Боже, помози им в начинаниях сердец их. Сам покажи им путь, им же да идут. С Тобою везде свет и истина, без Тебя мрак и неправость.

Вам душевно преданный П.

26

Мысловский П. Н. Письмо Шереметевой Н. Н., 1 июля 1832 г. С. Петербург // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 138—141. — [Т. XII].

2

Милостивая Государыня, Надежда Николаевна.

Не знаю, с чего начать письмо мое к вам, судя по содержанию, сие, должно сознаться, что весьма трудно брать назад слово свое, но еще труднее противоречить себе самому. По крайней мере, я не запомню, чтобы когда-либо был я в подобном положении.

Когда делились мнения и голоса, разумевшие частные по случаю возникшего некогда вопроса: должно ли несчастным женам следовать в Сибирь за осужденными их мужьями, Вы, конечно, помните, что я всегда был на стороне говоривших не отрицательно, и гораздо ранее, чем Правительство сделало на сей раз свои постановления. Сверх побудительных причин, находимых тогда в отношениях житейских и гражданственных, мне казалось, я не мало заблуждался, опираясь еще в данный раз на слово Божие: Бог сочета, человек да не разлучает.

Не удивляйтесь, Милостивая Государыня, ежели я теперь, по прошествии шести лет, задумал или решился говорить вам в обратном смысле. Будущее для нас сокрыто, настоящее не совсем нам понятно. Оттого часто обстоятельства нами, а не мы ими управляем. Что делать? Где те счастливые прозорливцы, которые в состоянии были бы приподнять завесу непостижимую, дабы посмотреть, что за нею делается?

Ваша любезная дочь решилась отправиться к мужу. Знаю, что не один порыв молодости, но и сердце участвует в сем предприятии. Во всякое другое время я стал бы утверждать, что решимость сия должна быть занесена в книгу славы. Пять или шесть лет тому назад я всем сердцем благословлял бы полет этой горлицы юной. Кажется, сам бы повязал ей крылья. Но в настоящем времени, смею сказать, предприятие сие не заключает в себе ничего, кроме взаимных и общих невыгодностей... А потому, любя ваше спокойствие, как бы собственное свое, ни на минуту не теряя из виду выгоды вашей, я должен просить и умолять вас, чтобы вы силою матерьней любви вашей, а также основательностью доводов постарались удержать дочь вашу от предприемлимого пути. Не желайте изыскивать в уме вашем причины, по которым я даю совет мой вам, ниже теряться в напрасных догадках. Все в жизни зависит от условий, которые настолько от нас не зависят, между тем, прихотливое время переменяет это все по собственному своему произволу. Довольно на сей раз покориться внутреннему чувству, которое убедительно говорит, что из многих зол всегда должно избираться меньшее, равно как из многих благ самое большое. Скажут, может быть, отправление в Сибирь есть глубокое самоотвержение; оно, точно, могло бы быть таковым, ежели жизнь следующих туда принадлежала только им самим и их мужьям. Нужно, чтобы не сказали таковым самоотверженным словами апостола Павла: ревность ваша не по разуму; тот не венчается, кто незаконно страждет.

Знаю, что совет мой не будет отвечать общим вашим желаниям, заранее чувствую, что вы, а паче дочь ваша будет недовольна моим намерением или мыслию, но сии последние тем не менее чисты и клонятся к одному благу. Но это еще не все: ежели бы вы даже стали бранить меня за даваемый совет, и тогда я не перестану говорить вам: надо покориться необходимости, надобно послушаться гласа рассудка, надобно пожертвовать собственным своим утешением спокойствию и благу других. И в сем именно заключаться будет самоотвержение любезной вашей дочери.

Без сомнения, захотите вы и убедиться на сей раз чем-либо основательнейшим и более очевидным, нежели воображаемым. Попытаюсь представить с моей стороны некоторые, хотя и слабые, доводы.

1-е. Позволение ехать не должно считать ни правом для просящих и решающих ехать, ни обыкновенной милостыней для дающих позволение. Я вам сказал выше, что все зависит от условий политики правительства, определяющей сии условия. Действует через то ко благу всех и каждого, так что почти каждому из нас можно применить текст сей: “Создание может вопрошать Создателя: почто мя тако создал еси?” 2-е. Ежели бы и хотел позабыть незабвенного зятя вашего, то никак не был бы в силах того сделать. Можно сказать об нем, что излишний разум привел его к безумию, а безумие обратило на стезю здравого рассудка; но сей последний привел его к чистой и несомненной вере в Иисуса Христа, которой ему недоставало. Обращаясь к прошедшему, я как бы вижу в лицо того смиренного грешника44, который, загладив перед Богом грехи свои истинным и нелицемерным раскаянием, сложив руки свои крестообразно и утопая в водах слезных, говорил мне: “Отец мой, размыслите, кому вы предносите Божественную чашу сию. Подумайте, не оскорбится ли Спаситель наш прикосновением и самим соединением с ним величайшего из грешников!” Но это мало нашего нынешнего разговора: я только хочу сказать вам о мнении его насчет отправления жен в Сибирь. “Если кто, — сказал он мне однажды, — хочет видеть жену свою в ссылке с собою, то наверное не я”. — “Отчего так?” — Просто оттого, что когда у детей моих невозвратно потерян отец, то несправедливо, даже бесчеловечно было бы отнять у них и мать. Нет, пусть буду лучше один в несчастьи, а жена моя должна заступить и свое, и мое место к нашим детям”. После сих слов и чувств, истинно благородных даже в устах грешника гражданского, судите, может ли зять ваш равнодушно увидеть и без болезни некоторой прижать к сердцу своему дочь вашу, а свою жену. И если он столь нежно заботится о детях своих, то не тем ли паче надлежит подумать об них матери, согласно желанию отца их и своим матерьним чувствам. Быть может, время переменит в нем решимость сию, точно так, как и во мне мои мысли, однако же все-таки страшно подумать, когда внучки ваши, пришедши в возраст и рассудок, станут вопрошать вас о родных своих: “скажите, где наши родители? Существовали ли они на свете?” Верьте, тогда никто для вас и для малюток ваших не возвратит и не заменит дочери и вместе матери. Отсутствие ее похитит у вас и у них все драгоценное на свете. 3-е. Положим, что дочь ваша уже у цели желанной своей. Вообразите, что она уже в сообществе подобных ей жен и даже близ сердца страдальческого; скажите мне, что это будет за жизнь без жизни и кто поручится, как долго протечет она даже в этом горьком положении. А что будет с женою юною, ежели муж ее вскоре или через несколько времени перестанет существовать на свете? Делить ей сердце свое между гробом друга и между отдаленнейшим жилищем круглых сирот своих, сидеть на безвестной могиле его и проливать слезы позднего уже раскаяния, желать и не сметь оглянуться назад, подобно жене Лота, замечать гробовой покой, а видеть внутрь и вне себя мятеж бесконечный? Должно сознаться, что это состояние будет гораздо превыше сил пустынной голубицы. А засим что? Сраженная дикой скорбью или отравленная собственным своим ядом, бедняжка неминуемо ляжет костьми тут. Я страшусь, если кто при похоронах ее скажет со стороны: “это самоубийца, но только в смысле косвенном и самом тончайшем”. А с сиротами что станется? О, они, может быть, скажут с пророком: “мало меду вкусих матерь наша, нам же оставила в удел скорбь и слезы”. 4-е. Для жен сих думать, что они в состоянии усладить присутствием своим участь несчастных мужьев их есть некоторого рода спесь, наиболее нетерпимая в смысле духовном. Ибо Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. А что, ежели сделается не по-нашему? Что, если вместо чаянного утешения жены сии или хоть одна которая-нибудь из них принесет туда горечь и отраву. Что, ежели Богу не угодно будет, чтобы они являлись туда ангелами-хранителями? Тяжко будет страдальцам жаловаться и вопиять на виновниц новых своих бедствий, а сим последним еще тягостнее будет сделаться таковыми.

Мне частию больновато, что письмо мое столь длинное и утомительное. Я могу сказать вам с одним писателем иностранным, что никак не мог сделать его короче, ни сжать сердечных моих чувствований. Остается пожелать всем спокойствия душевного, без которого и в Москве, и в Сибири, и на том свете мы будем жертвою страданий. Простите и верьте, что по изменившемуся времени и обстоятельствам могут перемениться во мне и мысли, но не дружба, но не то истинное уважение, которое привык сохранять к вашим добродетелям.

Душою преданный вам духовник ваш,

протоиерей Петр Мысловский.

С. Петербург. 1832. Июля 1 дня.

27

Шереметева Н. Н. Письмо Мысловскому П. Н., 19 июля 1832 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 141—143. — [Т. XII].

Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВА — П. Н. МЫСЛОВСКОМУ

Публикуется по автографу: ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826 г. Д. 61. Ч. 56. Л. 9.

Приложено письмо П. Н. Мысловского М. Я. Фон Фоку (ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826 г. Д. 61. Ч. 56. Л. 8.)

***

Саввин монастырь. Июля 19 (1832 г.)

Письмо Ваше на пакете от 6-го получено мною 15 июля, тотчас не могла отвечать: эти дни была больна и вчера через силу сюда приехала; нынче день кончины мужа моего, и вот 24 года, как этот день, когда только могу, здесь бываю. Итак, почтеннейший Петр Николаевич, прямо с могилы человека, который мне доказал, что есть счастье на земле — 10 лет с половиною провела как нельзя благополучнее. Тогда горя не знавала. Боже милостивый, упокой душу его и детей его сподоби Царствия Небесного, каким путем Ему угодно довести до сего блаженства, буди Его Святая воля.

Со всей откровенностью Вам отвечаю, уверена, почтеннейший Петр Николаевич, что Вас мне уверять не нужно в том, что Вы сами, как отец духовный, знаете, что для сердца моего необходимо, буде говорить должно, то сказать со всею простотою все, что оно ощущает, не заботясь о том, что люди скажут, а дай Бог всегда помнить то, что Всевышний все видит. Да будет Он между нами посредником, Ему, поверьте, что помню всегда, и в сию минуту, что Ему нужно, чтобы намерение было чисто, и с сим чувством Вам отвечаю.

Пишете — отсоветовать дочери ехать; о ней должна Вам говорить, как о человеке, которого Вы мало или совсем почти не знаете. Она по благости Божией имеет довольно сил душевных и ума; присоедините к этому шесть лет несчастия, оно ей придало много опытности, и она очень обдумала, что предпринимает. Во все годы этой тяжкой для нее разлуки, мысль об отъезде никогда ее не оставляла, она стремилась к этой цели, и во все эти годы не переставала его просить о согласии ей туда приехать, и крепко всякий раз его в том уверяла, что с приездом ее они взаимно опять будут счастливы, но что до сего она не там единственно потому только, что муж ее просил остаться некоторое время при детях, что она в угодность ему и исполнила, а получив согласие мужа, она в феврале месяце просила Александра Христофоровича Бенкендорфа снабдить ее для проезда нужными бумагами, и известила мужа о времени своего выезда. С этих пор каждую неделю оттуда получаем одни вести, с каким нетерпением он ее ожидает, и тогда как с обеих сторон утешаются надеждой, что наконец скоро свидятся, а я в самое это время в моей старости, приближаясь, можно сказать, ко гробу, буду требовать от дочери жертвы, я, которая должна пещись об успокоении ее, а вместо того буду орудием новой скорби, и без того уже много настрадавшейся душе.

Наконец, почтеннейший Петр Николаевич, закончу описание о моей бедной дочери тем, в чем, без сомнения, Вы согласитесь, что нет на сем свете никого, кому бы участь ее была ближе и дороже, как мне, и кому бы разлука с нею была бы тяжелее, как мне. Но в столь плачевное для меня время, поверьте Богу, пред Коим мы некогда все предстанем, что ни на минуту не останавливалась на том, чтобы позволить подумать о себе, что со мной будет: не время заботиться о собственной отраде, когда дело идет о спокойствии детей и детей несчастных. Вы можете представить все, что по любви моей к ней и по обязанности и по той ответственности, которую Богу я, а не другие, буду давать отчет, я со всем дружеством ей говорила, чтобы она прежде, нежели решиться, обдумала, сообразилась бы со своими силами; она всегда мне одно отвечала: “Я много о сем думала”, — и с твердостью решается. Испрашиваю на нее благословения Божия, Его покрову ее вручаю, молила и молю всегда об одном, да не лишит Он Царствия Небесного. В самом деле нет места, ни положения, в котором бы человек не мог быть при помощи Божией внутренне счастлив; она уверена, что выполняет свой долг, и выполняет его с любовью.

Согласитесь, кто бы ей что ни говорил о ней самой, о детях, все это ей ближе, нежели кому-нибудь — другие говорят, а она чувствует. Так много о ней говорят. Вам покажется, может, странно, что я как будто хвалю дочь, не в нашем положении о сем думать, — дело идет не о похвале, а о истине, которой изложить обязана, дабы показать Вам, что человек с ее душою знает, на что решается — мне ли похищать у ней остальное спокойствие, которое ей на сем свете осталось, и в котором сам Бог и Государь ей не отказывают. Позволено женам, даже девушкам не запрещено по желанию их ехать туда венчаться. Вы говорите: представить ей, как муж умрет, что с нею будет: кто кого переживет — это от нас закрыто, также и то, что легче — здесь это услышать или быть свидетельницей кончины милого человека. В последнем остается отрада, что все сделала, чтобы дружеством своим усладить жребий близкого человека, с которым все делить была готова — и как ни тяжко пережить, что нам дорого, легче, нежели пережить себя, то есть по каким бы то ни было благовидным причинам, но поступя против того, в чем внутренне убежден. Вот ужасное состояние, превыше всех несчастий, тогда уже никто и ничто не заглушит этот стон, беспрерывно с каким-то упреком вопиющий; это состояние тяжелее смерти.

О, Милосердный Боже, Тебе их вручаю, отдаю, спаси и помилуй. Сколько ни говори, время кончать; впрочем, я ничего Вам не скажу, чего бы Вы сами не знали; уверена, знаете и то, чтобы, когда ни встретитесь, хотя я никак не ожидаю, чтобы могла иметь какую неприятность, но положим, буде бы она случилась, — это само по себе, а одолжение Ваше никогда не изгладится из моего сердца. Любовь и попечение Ваше о зяте моем останутся незабвенны до самой смерти. Вот Вам самая чистая исповедь души, Вам преданной. Вы сами видите, что ни в каких случаях жизни не изменялись, вечно одинаковы все мои поступки. Знаете, Вы в разное время видали меня, и, наконец, видели почти в самую минуту, когда я узнала, чем свершилась участь Ивана Дмитриевича, тут же и дочери моей — на Вас ссылаюсь: произнесла ли какой ропот, было ли даже в сердце? В сем отношении глубоко чувствую милосердие Божие, говорю Вам, как сейчас умереть, как тогда, так и теперь, кроме горести, ничего на сердце нет, и эта внутренняя тишина в самом несчастии доставляет человеку спокойствие, кое так необходимо для нашего спасения, и я сильно уверена в том, что сам Бог не взыщет за слезы, проливаемые в тишине — не чувствовать печали невозможно — лишь бы на сердце было чисто. Прощайте, благословите и не оставьте Вашими молитвами Вам всей душой преданного (друга?) и нескончаемо пребуду Вам благодарна.

Н. Шереметева

28

Мысловский П. Н. Письмо Фон Фоку М. Я. (?), 1 августа 1832 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 143. — [Т. XII].

Приложение:

П. Н. МЫСЛОВСКИЙ — М. Я. ФОН ФОКУ (?)

Ваше Превосходительство, Милостивый Государь,

в подлиннике имею честь препроводить к Вашему Превосходительству письмо, полученное мною на сих днях от г-жи Шереметевой, матери Якушкиной, просяшейся к мужу. Изо всего видно, что решимость дочери равняется желанию матери, несмотря на то, что я как той, так и другой давал возможные убедительнейшие советы оставить порывы сердец их. Конечно, я не мог, ибо не смел, представить им резонов гораздо важнейших, коих они не в силах были бы отвергнуть. Но естли позволено будет мне сметь явить ближайшее средство к удержанию юной жены от намерения, которого важности она вовсе не понимает и которого последствия для нее сокрыты, то это есть одно молчание со стороны Правительства, противополагаемое их требованиям. Я очень хорошо знаю сих Дам, чтобы быть уверену в успехе сей меры. Подождут, подождут, помолчат, может быть и поворчат, и, наконец, навсегда смолкнут. Впрочем, да будет на сие святая воля Небесного и Земного Промысла. С неумирающим чувством благоговения и преданности честь имею пребыть

Вашего Превосходительства покорнейший послушник

Прот. Петр Мысловский

1 августа 1832 г.

29

Мысловский П. Н. Письмо Якушкину И. Д., 22 июня 1835 г. Спасская Мыза // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 143—146. — [Т. XII].

1

Спасская Мыза. 1835, июня 22 дня.

Взявшись за перо, я невольно призадумался: с чего бы начать мое письмо к Вам, любезнейший мой Иван Дмитриевич. Пространство времени, нас разделяющее, столь велико, что право, не ведаешь, о чем начать беседу. Мысли толпятся в голове, и прерывая друг у друга дорогу, спешат излиться на бумагу прежде пера. Так толпится простой народ во время зрелища и нарочитых торжеств. Дайте же начнем-те разговор, по пословице, на собственном иждивении. Человеку, Вы это сами знаете, свойственно размышлять. Я еще более скажу: тот, кто не размышляет, почти нисходит до степени бессловесных животных. Но от размышлений еще естественнее перейти нечувствительным образом и к воспоминаниям о прошедшем. Подчас стоит только задеть за одну наималейшую струну, и воспоминания сии возникнут с новою какою-то силою, иногда с новою прикрасою воображения, в другой раз с свирепостию.

Мое прошедшее, в отношении к Вам, каждый раз представляет мне много картин мрачных и светлых. Грешный человек: люблю помечтать и даже пожить в области несбыточных вещей. Какая нужда, если это назовут вздором, грезою наяву или чем другим: для меня благодетельная мечта стоит той истины, которая меня убивает. Среди-то сих мечтаний и дум столь часто вижу я Вас, как бы в лицо, чувствую и осязаю время, давно минувшее. Особенно без живейшего благодарения к Богу не могу я вспоминать о днях благодати, являвшейся, как говорит Писание, мнозем. Не думаю, чтоб Вы когда-нибудь могли позабыть неделю Ваий 1826 года45. Ах, этот день был днем нового в Вас человека. Поднесь и в ушах, и в сердце моем отдаются слова бедного, но, смею сказать, доброго грешника: “Отец мой, не согрешите вместе со мною, преднося чашу сию рабу неключимому”. — Помните ли Вы ответ, на это Христианское смирение сделанный: “Она для таких только грешников и разтворена. Смело погружайся, чадо веры, в неоцененную кровь Иисуса”. Незабвенный день и час! По всей правде, все Ангелы дружелюбно взирали на это торжество обновления. Не гневайтесь на меня, естли я оглянулся назад с этой точки зрения. От всего сердца желал бы я и себе, и Вам повторения столь ощутительных знамений благодати. Представьте себе мореплавателя, потерпевшего кораблекрушение при брегах отдаленных морей. Не правда ли, что, быв спасен от гибели, он в кругу родных своих с неизъяснимою радостию воспоминает о самой смерти, от которой был на один только волосок? Это Вы, только в духовном смысле. Раскрывайте, сколь возможно часто, ландкарту жизни Вашей и — указуя на этот период Ваш, поучайтесь сами, поучая иных. Смело проповедывайте, что милосердный Бог никак не хочет видеть погибели грешника, но желает ему спасения.

Но воспоминание о прошедшем и не с столь важной стороны может приносить отраду сердце нашему. Припомните, друг мой, те горько-сладостные часы, которые мы с Вами проводили во дни оны. Самые простые и обыкновенные вещи, олицетворяясь в воображении, погружаются в какую-то усыпительную чару. Ваша приверженность, Ваша, ежели позволите так объяснить, детская любовь ко мне, не могла не указывать мне прямого долга моего во всем его пространстве. Вас самих поставляю в свидетели, как любил я быть у Вас и слышать Вас даже за полнощь глубокую. Как теперь гляжу на тот скромный завтрак, который Вы каждый день для меня приготовляли. Бог тому свидетель, как вкусна была трапеза сия, приправленная доверенностию страдальца. А шампанское, которым запивал я жирные яства46? О, после того не случалось мне пить ничего подобного и лучшего.

Но довольно о прошедшем: надобно, что-нибудь сказать и о настоящем. Хоть я и частенько слышу о Вашем житье-бытье; хоть я услаждаюсь известиями о Вашем здоровье, о Ваших правилах жизни, однако ж не с такою жадностию Араб, странствующий по раскаленным пустням Ирака, ищет прохладительного источника, как я желал бы видеть Вас лицом к лицу. С каким бы натяжением мышц прижал я Вас к персям моим, еще не охладевшим для Вас ни от продолжительной разлуки, ни от преград, создвигнутых между нами. В каком бы упоении радости перелил я все отеческое сердце мое в Ваше сердце. Вы прислонились бы им ко мне, как прислоняется и мирно засыпает счастливый младенец на груди матерьней. Но Богу это неугодно. Должно повиноваться неизбежным велениям Его. Он по расчетам своей благости и живит, и мертвит, и возводит, и низводит.

Однакож, все, что ни проходит чрез Его божественные руки, обращается в единое добро. У Него и ночь — день, и мрак — свет, и смерть — жизнь. Будем безусловно повиноваться святой воле Его.

И. Д. Якушкин

Без всякого сомнения, Вы пожелаете слышать обо мне и от меня. С тех пор, как я расстался с Вами, много утекло воды. По непостоянству жизни человеческой, и я много испытал, и доброго, и худого. Были и чувствительнейшие потери, и счастливые находки. Были дни для радостей, были и для печалей. Что делать? По крайней мере, уравновешивая добро со злом, надобно уметь переносить и своенравие счастия. Посмотрите на небо: то солнце палящее, то мрачные тучи; то зефир, играющий с красавицами полей — ландышами, то грозные бури, исторгающие с корнем столетние дубы. Это эмблема нашей жизни. И ежели она не была таковой, то дух наш не имел бы возможности поглядывать в страну невечернюю. Он был бы для нас отяготительным бременем. Теперь, благодарение Господа, в семействе моем все кругом хорошо. Оно скоро убавится одним лицом, ибо старшую из дочерей моих сговорил я за одного чиновника, добрейшего и достойнейшего человека. Знаю, что Вы порадуетесь моею радостию. Не излишним почитаю известить Вас и о том, что вот уже четвертое лето живу я с семейством моим на Кушелевой даче, где выстроен у меня крошечный домишка. Приют мирный, только и бойся, что жала комара. Иных зол не чувствуешь. В городах, особенно шумных, люди только что живут, если нельзя сказать меньше; здесь, в деревне, в полном смысле наслаждаешься жизнию. Здесь, среди прелестей природы-матери, а не мачихи, не можешь представить себе, как занимают меня самые простые вещи. Например: внимаю ль я рассыпанным трелям жаворонка, уже при первом появлении солнца воздающего хвалу общему Отцу тварей, — это переносит меня в какой-то отдельный, духовный, очаровательный мир. Око человеческое на может беспечно пройти мимо сих чудес творения, а чувство не возвыситься к величию Творца. Невольно вспомнишь о гусле, на которой бряцал Давыд: всякое дыхание да хвалит Господа. Начнет ли образовываться жатва на нивах, я ищу этой живительной силы и не нахожу ее на земле. В небе узнаем некогда об этой силе, обильно разлившейся по всем творениям. Вижу ли воздух и воду: это чудо из дел Божиих, которое менее иногда занимает нас, нежели какой-нибудь фейерверк или фокус-покус. Как поучителен здесь даже дымок, вестник человеческих забот и жизни, вьющийся из труб. Часто останавливается взор мой на сем вестнике, так что не хочется отвести глаз на другую сторону, на другие предметы. После того нельзя не сказать себе самому и другим: человек, для которого все это существует, неужели сам существует без вечной цели? Земля не настоящее жилище его. Это ссылка для грешника. Живя на земле, мы принадлежим небу. Здесь только подвиги страдания; там истинная награда. Здесь одно только время, зависящее от выкладок ума человеческого; там не будут знать времени даже по слуху, туда-то и Спаситель мира обращает взоры смертного, когда говорит: где ваше сокровище, туда да будут обращены и взоры ваши.

Мне кажется, я уже заговорился. Хотел писать просто письмо, а запахло уже предикою47. Простите и припишите это избытку сердца, с вами беседующего. Покорнейше прошу Вас передать все благие пожелания клевретам Вашим. В особенности засвидетельствуйте живейшее почтение мое княгине Екатерине Ивановне Трубецкой. Надеюсь, я не оскорблю скромности ее, если скажу, что все имеющие счастие хоть мало знать ее, преисполнены к ней глубоких чувств уважения. Иначе и быть не может: это друг злополучного человечества. Подкрепи ее Боже на дальнейшее служение Вашим и нашим, тамошним и здешним. Еще покорнейшая моя до Вас просьба: я помню, что Никита Михайлович Мур(авьев) поехал отселе в некотором предубеждении против меня. Уверьте его, что я чист перед ним, как свечка перед Спасителем. Мне по днесь больно и за себя, и за него, буде он не хочет расстаться с своим сомнением.

Прощайте, любезнейший Иван Дмитриевич. Думаю, и на Вашу часть земли еще заглядывают звезды, солнце и луна: чего же более? Умейте благодарить Бога за все и любить Его паче всего. Не говорите мне, что, может быть, ничья теплая слеза не оросит некогда уединенной могилы Вашей: старайтесь только, чтоб слеза брата Вашего не канула на Вас в день судный. Живите для веры и добродетели: того только нельзя почитать в живых, что перестанет жить для них. Еще раз прощайте. Обнимаю Вас и желаю Вам возможного блага. Навсегда пребуду искренне любящим Вас — некогда Духовник Ваш, а ныне покорнейший слуга

Протоиерей Петр Мысловский

30

Мысловский П. Н. Письмо Якушкину И. Д., 22 апреля 1836 г. С. Петербург // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2003. — С. 146—148. — [Т. XII].

2

С. Петербург. 1836, Апреля 22.

Добрая княгиня Екатерина Ивановна между прочим сказала мне, в последнем своем письме, что Вы, любезнейший мой Иван Дмитриевич, с нетерпением ждете от меня письма. Какого роду это нетерпение? Уж не думаете ли Вы, что долг мой, хоть самый искреннейший и — смею сказать — отеческий будет для Вас так сладок и любезен, как звуки Баснословного музыканта, смягчавшего во дни оны камни и заставлявшего утесы двигаться? Не ждите от меня этих выспренностей и вдохновения: за языком сердца дело не станет. Есть перо, бумага, а произволение — вдвое, вчетверо. Из письма того же друга человечества узнаю, что Вы, друг мой, и многие из товарищей Ваших меня еще не позабыли. Не поверите, как это приятно и даже обязательно для меня. Должно правду сказать, что живое чувство, и, право, неподкупленное усердие мое слишком недостаточно, чтоб быть вознагражденным таким лестным воспоминанием и столь бескорыстною любовью. Вы, конечно, держитесь этого правила, что более или менее возвышая предмет, которому мы чем-либо обязаны, этим самым делаем честь самим себе. Следовательно, мне остается сказать словами Писания: не нам, не нам, а Вам. В особенности и лично спасибо Вам за столь постоянные чувства Ваши ко мне: Небо да воздаст Вам за оные, если не здесь, по крайней мере, там, где нет места ни страданиям, ни тяжким вздохам. Бог да будет тогда всячески во всех. И действительно, затеям и смятениям сердца человеческого не будет конца, пока оно не успокоится в Боге.

Без сомнения, по живому участию Вашему ко мне, Вы пожелаете узнать обо всем, что касается до меня. Живу, благодарение Богу, иногда весело и приятно, а в другой раз и с скукой пополам. Нельзя же требовать, чтоб дни жизни нашей были постоянно ясные. Перемены в воздухе суть эмблема наших перемен в общежитии, даже в сердце. Человек везде и всегда тот же человек. Главное условие жизни в том, что кто волею Провидения поставлен на поприще жизни, тому надобно пройти оное; идти прямо, не уклоняясь ни на десные, ни на шуее, к назначенной цели. Это второе условие, предписуемое и разумом, и верою.

Вы, я чаю, слышали, что мое семейство состоит из двух Департаментов: из детей собственно моих и внучат. Тех и других порядочная кучка. В мои лета, живя уже не своею собственною жизнью, а жизнию крови моей, признаюсь — кругло-сиротское положение внучат моих нередко трогает меня до глубины души. Есть среди них и такие, которые никак не понимают ни сиротства, ни сопряженных с ним и почти неизбежных горестей. На чье ж все это падает сердце? Ты за них и думай, ты за них управляйся с препятствиями и с горем; ты за них не спи ночей и размышляй об утре; одним словом, беспечные и невинные младенцы знают лишь одни свои куклы и карточные домики, а ты исподтишка, вместо росы небесной, обливай их созидания со всеми фасадами и чертежами — невольными, хотя и тихими слезами. Господу так угодно. Он видит, однакож, что я до сих пор ни на минуту не позволил себе ни возражать, ни усомниться в беспредельной Его Благодати и особенном покровительстве сирым. Я помню, что Он сказал и всегда говорил им: Аз буду вас во Отца, вы мне — в сыны и дщери. Но о сем довольно. Заключим тем, что есть сироты, имеющие и родителей. Завет Божий простирается и на них. Имейте веру сему.

Ежели Вы получите это письмо в Петровском48, то возьмите на себя труд завсидетельствовать искреннейшую и беспредельную мою благодарность Сиятельной, не столько по титлу, сколько по делам, Княгине Екатерине Ивановне за ее милостивое ко мне писание, которое служит мне как бы зеркалом, в котором вижу я всех Вас. Особенно занимательна и мила картина семейной ее жизни.

Кажется, слетел бы в этот скромный приют и часа на два, на три присел бы к тому столику, за которым малютки ее глотают сладость учения не наемного, здравого и убедительного. Уверьте эту добрую жену и мать, что я не замедлю писать к ней особенно. Признаться ли Вам, что я лишний раз не смею писать к ней потому, чтобы не отнять у нее времени, нужного для переписки...

Говорят мне, что Ваша голова покрыта снегом, и таким, который не сойдет даже в июле месяце. Что это? Не рано ли, друг мой? Не хотите ли Вы тем пристыдить нашего брата, у которого на голове не единого седого волоска, а в бороде — этом гнезде пыли и снегу — пястки с две? Понимаю, конечно, Вы вздумали, по выражению Соломона, сочетать мудрость с сединою. Но ведь там сказано в обратном смыле, т. е. мудрость есть седина, а седина не всегда бывает мудростью. Прощайте. Поезжайте к любому полюсу, в пятую часть света, к Антиподам, и куда угодно: всюду последует за Вами отеческая, искренняя любовь

Преданного Вам Петра Мысловского.

Покамест до письма к Княгине, кланяйтесь от меня всем и пожелайте им всего доброго.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Из переписки отца Петра Мысловского.